Авторы о себе

Ай, браво!

Последние новости

Красноярск, Москва, Минск. Наши встречи 18.05.18

Автор:Татьяна Шипошина. * Главный литературный редактор МТО ДА
от 18 Май 2018
Красноярск, Москва, Минск. Наши встречи 18.05.18

№135 ТАРАКАНЬЯ ОХОТА

Автор  Опубликовано в Новая сказка-2017 Среда, 06 Сентябрь 2017 11:47
Оцените материал
(0 голосов)

 

ТАРАКАНЬЯ ОХОТА

Глава 1

В воздухе стояла дымовая завеса. Лёшка высунул голову из-за бруствера и тут же упал навзничь, сражённый ударом в лицо. Рот и нос наполнились пылью – мальчик закашлял. Толком не сообразив, что произошло, он отбросил в сторону сбивший его снаряд. Им оказался обычный мусоросборный пакет для пылесоса, доверху забитый тем, что успело сожрать это устройство с ковра.

 –  Сержант Пол, против нас используют химическое оружие, –  крикнул он стоящему рядом солдату.

 –  Безобразие, сержант Алекс. Эти индейцы совсем обнаглели. Нужно будет наладить поставку химикатов.

 –  Отлично, сержант Пол. Но об этом надо было думать раньше. А сейчас нужно чем-то отбиваться, иначе краснолицые прорвутся в крепость.

Краснолицые, действительно, активно наступали. Правда, лица у них были не красного, а, скорее, кофейного цвета. Впрочем, как и другие части тела. Кофейнолицые пытались пройти вброд небольшой залив, который отделял их от вожделенного форта. Переправа смыла с них часть автозагара, и струйки глиняного эспрессо потекли с индейских коленок прямо в залив. Но несмотря на потерю боевой раскраски, аборигены не потеряли решимости и мужества. Они уверенно надвигались на крепость американских солдат, и сержант Алекс видел это в свой полевой бинокль.

 –  Враг наступает.

–  Ничего, сейчас они у нас попляшут, –  отозвался стоящий около бойницы второй солдат.  

И неожиданно бравый шаг неприятеля и в самом деле превратился в пляску. Индейцы начали прыгать и похлопывать себя так, будто оборонялись от комаров. Это сержант Пол вёл прицельный обстрел противника через металлическую трубку. В качестве пуль шло всё, что росло под рукой: ягоды рябины, боярышника и черёмухи. Сержант Алекс покатывался со смеху.

– Давайте, краснолицые, подходите.  Сейчас вы попадёте прямо на минное поле.

Это было жестоким испытанием, которое только недавно придумал сержант Пол для обороны крепости. В качестве мин был собран весь коровий помёт в ближайшей округе и щедро разбросан на прилегающей к форту поляне. Пока дачники жаловались на то, что куда-то пропало ценное удобрение, форт американских солдат приобрёл мощное оружие. Индейцы, пляшущие под обстрелом пуль, даже не заметили, как подошли к опасной зоне.

 –  Фу…блин… я в говно вляпался, –  сказал один из краснолицых.

 –  Эх, всё равно кеды выкидывать – все в глине, воде, а теперь ещё и в какашках, –  отозвался второй. –  Но мы должны захватить форт, Андрюха. Так близко к нему мы ещё никогда не были. Давай в честь уходящего лета и закрытия сезона поднажмём. Сезон должен закончиться нашей победой.

 –  Да, Севка, поднажмём.

Взбодрившиеся индейцы с устрашающим улюлюканьем бросились на форт. Но тут, откуда ни возьмись, набежали гуси. Неистово гогоча и размахивая крыльями, они стали напирать на американских аборигенов.

 –  ААА, Кокосов, что будем делать? Я боюсь этих тварей. Калинин с Лопуховым уже и скотину завербовали.

 –  Это засада.

–  Севка, может, всё-таки слиняем, а? Что-то мне не хочется брать форт ценой жизни.

А гуси уже окружили индейцев Кокосова и Абрикосова и только примерялись, за какое место цапнуть. Сержант Алекс, просто хватался за живот от хохота на своём наблюдательном пункте. Но вдруг, ужасно боявшийся гусей Абрикосов решил дать отпор подошедшему гусаку. Решение созрело от страха молниеносно: он наклонился, подобрал с земли подсохшую коровью лепешку и метнул ею в птицу, а сам пустился бежать обратно к заливу. Гусак несколько секунд стоял не шелохнувшись, остолбенев от такой наглости, а потом пустился вслед за Абрикосовым и гнал его до противоположного берега. Кокосову же ничего не оставалось, как поднять «белый флаг» и объявить о поражении индейцев. Он снял с себя футболку, которая впитала не меньше полкило боевой раскраски, насадил её на первую попавшуюся палку и поднял вверх. Это был знак капитуляции.

Сержант Пол Лопухов и сержант Алекс Калинин праздновали победу. Они обменялись крепким рукопожатием.

–  Ну, потопали домой что ли? Кстати, выдумка с гусями, Пашка, это просто пять. Дрессировал ты их что ли?

–  Какая ещё выдумка? Это совершенно не знакомые мне гуси, –  удивился Лопухов.

–  Да ладно? А я думал, что это твой стратегический ход. Слышь, а как мы сами-то тогда тогда через поляну пойдём? Они ведь до сих пор там пасутся, –  Калинин выказывал явную неохоту идти тем же путём.

 –  О, не переживай. Меня дед научил, как нужно с гусями обращаться. Делаешь распальцовку и говоришь гусаку «ша», он от тебя и отваливает, –  уверенно сказал Пашка.

И они пошли на злосчастную тропу. Щипавшие травку гуси оживились при виде новых жертв.

 –  Так смотрят на нас, как будто они плотоядные, а не травоядные. У, зверюги.

 –  Не бойся, гусыни вообще душки, это только самцы задираются. Но сейчас я им покажу, как дед учил. 

Один гусак уже шёл мальчишкам наперерез. Пашка расставил крайние пальцы и голосом китайского ниндзя крикнул «ша». То ли птица была не в курсе, что в этот момент она должна начать бояться, то ли Пашка сделал недостаточно крутую распальцовку, но гусак продолжал наступать. И Пашка с Лёшкой помчались так же, как недавно их индейские противники. Оторвались от погони только на воде.

 –  Уф, неплохая вечерняя пробежка и заплыв, –  не мог отдышаться на берегу Пашка.

 –  Вот тебе и «ша». Плохо тебя дед учил. Или ученик полная бестолочь, –  набычившись, смотрел на него Калинин. – Потопали, а то завтра на линейку вставать.

Летний боевой сезон был завершён. Пашка с Лёшкой отстояли свою крепость со счётом 10:0, ни разу не уступив её индейцам Кокосову и Абрикосову. А завтра уже наступало Первое сентября, и начиналась борьба совсем за другие баллы.

 –  Вот и всё. Прощай, оружие. Здравствуй, школа, –  печально произнёс Калинин. Он даже не догадывался, как скоро это оружие понадобится им снова и уже не в потешном, а самом настоящем бою.

Глава 2

Было ясное солнечное утро. Золотые лучи, как маленькие воришки, проникали через форточки в дом. Забравшись внутрь, они начинали нахально отплясывать чечётку на лицах спящих, прогоняя остатки человеческих снов. Но разбудить Пашку было не такой простой задачей. После вчерашней обороны спалось ему просто отлично, в буквальном смысле без задних ног. Без тех, которые они с Лёшкой еле унесли от гусей. Солнечные зайчики и дальше продолжали бы свои безуспешные попытки разбудить Лопухова, но им на помощь подоспела лопуховская мама. Она выполнила свою военную миссию по распахиванию штор, и комнату захлестнула волна солнечного света. Им залило самые недоступные уголки Пашкиной комнаты, сделав всё тайное явным. Свет занял место на антресолях, потеснив собравшуюся там пыль и намекнув, что неплохо бы сделать генеральную уборку; заполз под диван, ну и, конечно, на диван он тоже не поленился взобраться. И как Пашка не натягивал одеяло на свою бедовую голову, её уже ничего не могло спасти.

– Мама, можно я ещё посплю? Дай мне хоть рыбу доловить, –  протянул мальчик, досматривая утренний сон о рыбалке.

– Не можно. Вставай давай.  Сегодня же Первое сентября. Ты же так ждал этого дня.

– Как Первое, уже сегодня?! Чего же ты сразу не сказала?  

– Я сразу сказала, как только добудилась тебя.  Или нужно было сначала сказать, а потом будить?  – засмеялась мама.

Пашка мигом вскочил с постели и подбежал к окну. Солнце уже было высоко, золотя листья тополей и берёз. Дороги заполонили вереницы суетливых машин, а по тротуарам шли нарядно одетые женщины и дети с букетами цветов. «Как же так, жизнь уже во всю бурлит, а я до сих пор спал, да ещё в такой день!» –  пронеслось в Пашкиной голове. И он тотчас же принялся исправлять ситуацию: быстро оделся и принялся поднимать гантели.  Несмотря на то, что нужно было торопиться в школу на линейку, Пашка всё равно решил не отступать от своих принципов, а зарядка была в их числе.

… «Я проспал!!! Караул! Катастрофа!» –  думал Пашка. Хотя пока он ещё никуда не опоздал, но сам факт того, что он встал позже обычного в такой ответственный день (а он всегда ответственно относился к ответственным делам) больно ударил по его самолюбию. За двенадцать лет своей сознательной жизни Пашка ещё ни разу не позволял себе такого разгильдяйства. (Хотя вряд ли все календарные двенадцать лопуховских лет были сознательными. Но сам он утверждал, что так оно и есть и что помнит он себя с родома). Поспать Пашка, конечно, любил и мог самозабвенно предаваться этому занятию долгими часами, но только не тогда, когда намечались важные, можно сказать судьбоносные в жизни события. К счастью, такие случались часто, благодаря воображению и неутомимой энергии как самого Лопухова, так и его друга Лёшки Калинина. И это держало Пашку в тонусе, не давая ему не только облениться, но иногда даже просто выспаться.

Жил он по разработанному им же самим расписанию. Считаю себя обязанной привести сей важный документ, дабы не бросить тень на доброе Пашкино имя, который хоть и был по природе соня, но упорно боролся с этой вредной привычкой):

 

учебное время

                                 каникулы

8.00 –  подъём, зарядка, водные процедуры (умывка лица, чистка зубов и ушей);

9.00. – подъём, зарядка, водные процедуры (умывка лица, чистка зубов и ушей);

Примечание: если идём с дедушкой на рыбалку, то нужно встать в 7.00. Зубы можно не чистить – дедушка разрешает.

8.30 – завтрак (полезный!!! и питательный);

9.30. - завтрак (полезный!!! и питательный);

9.00 – 14.00 – занятия в школе

10.00. – план подвигов на день

14.30 – обед                                                       

10.15. – поход в магазин за продуктами

Примечание1: на сдачу можно купить мороженое.

Примечание 2: в жару его сразу не кусать, а медленно лизать, чтоб согрелось во рту.

14.45-17.00 –домашнее  задание

11.00.  помочь бабушке

17.00.-18.00 - чтение                                                                          

12.00. помочь дедушке

18.30.    

13.00. – (пока хватит сил). – строительство дома на дереве

         Пн.Ср.Пт. – секция плавания

Обед: когда бабушка позовёт

                 Вт.Чт. – свобода / творчество

«Когда закончим строительство» до «пока не надоест»   – оборона крепости от индейцев

20.30 – ужин;                                                    

17.00. – полить огород, прополоть грядки

21.00 – 22.00 – телевизор, можно поиграть в приставку.

Примечание: если в школе всё ок.                                         

18.00. - ужин

22.00 – вечерние водные процедуры                            (душ, умывка лица, чистка зубов)             

18.30. – 20.30. написание книги

Примечание: если нет вдохновения, то можно в футбол с ребятами

22.15 – отбой

Примечание: можно до 23.00. почитать в кровати, если по математике выходит в четверти «4» или «5».

20.30 – 22.00. – поразвлекать бабушку с       дедушкой (поиграть в шашки, нарды или карты (смотря по обстоятельствам))

Примечание: можно попробовать рассказать им о своих творческих планах, но могут не понять.

23.00. – 8.00  интересный сон

22.00.-24.00. – чтение на сеновале, поизучать созвездия на небе

Примечание: в полночь нужно быть в своей кровати, а иначе карета превратится в тыкву, кучер в крысу дедушка сам залезет и спустит меня за уши с чердака

 

24.00 – 9.00 (или 7.00. если рыбалка) интересный сон

                                     

Пашка Лопухов был таким человеком, который верен раз и навсегда установленному распорядку. Это расписание он составил год назад и целый год от него не отступал. По крайней мере, очень старался, так как, конечно, бывали и исключения: всё-таки постоянно придерживаться режима неимоверно трудно. Впрочем, расписание корректировалось по ходу дела. Например, пункт «написание книги» появился совсем недавно. А случилось это так. Летом Лопухов извлёк из запылённого дедушкиного шкафа книгу Джека Лондона «Мартин Иден». Мальчик прочитал её целиком, можно сказать, просто проглотил. И так как читал запоем, то проглотил очень легко, а не всухомятку.  Образ главного героя, решившего, несмотря ни на что, получить образование и стать писателем, так захватил Пашку, что он тоже вознамерился писать книги. Ну или хотя бы одну. Потому-то личное расписание и потребовало нового пункта. И Лопухов усердно взялся за работу, даже выбрал жанр для своих книг – приключенческие романы.

А начать он решил начать с освещения вопроса коренного населения Северной Америки, то есть с индейской тематики. Книги Фенимора Купера у него и друга Лёшки Калинина просто не переводились, постоянно мигрировали от одного к другому и пополнялись новыми. Жюля Верна и Стивенсона оба тоже уважали. Но, к сожалению, Лопухов был плохо знаком с мореплаванием и жизнью на корабле, которую оба автора так подробно описывали. И он решил, что писать романы о морских приключениях ему пока рановато. Совсем другое дело писать про индейцев, в которых они с друзьями «рубились» каждое лето.

Но тема моря не была окончательно забыта: Пашка планировал записаться в яхт-клуб и приобрести все необходимые знания для описания морских сражений и путешествий. Но пока он ещё не успел осуществить эту задумку и ограничивался секцией плавания. Лопухов считал, что настоящий капитан должен обязательно уметь плавать. Необходимость не только управлять судном, но и проплывать самостоятельно большие расстояния не раз вставала перед многими моряками. Среди них были такие, как Дик Сенд, Робинзон Крузо и даже Мартин Иден, который в начале своего пути был простым моряком.

Лёшка Калинин слегка посмеивался над романтичностью друга, хотя и сам увлекался приключениями и путешествиями. Они читали с Пашкой одни и те же книги, всегда вместе затевали какую-нибудь игру, постройку дома на дереве или организацию исследовательской экспедиции. Но Лёшка всегда подходил к этому с практической стороны. Вот и в выборе спортивных секций решил предпочесть борьбу, так как считал, что правильнее сразу обезвредить врага, а не пытаться от него уплыть. Ко всему прочему, Лёшка ходил в секцию спортивного ориентирования и увлекался географией. Его даже прозвали Дарданеллой. Как-то на уроке географии он единственный из класса сумел отыскать этот пролив. На карте, конечно, а не в кабинете. Так это прозвище и приклеилось к Лёшке, но он не обижался, а наоборот, гордился.

***

После зарядки Пашка отправился восполнять потраченную энергию. Он съел целую тарелку овсяной каши и попросил добавки – впрок! Овсяную кашу, в отличие от большинства детей и взрослых, Пашка очень любил, в основном за то, что после неё очень долго не хотелось есть. Сделав это открытие, Лопухов перед ответственными мероприятиями – обороной форта или «кругосветным» путешествием вокруг острова – всегда съедал пару тарелок овсянки. А Пашкина мама была довольна, что ей не нужно объяснять сыну пользу медленных углеводов, которые содержатся в крупах. Но она ему всё равно о них рассказала, чем очень рассмешила.

– Я знаю, почему они медленные, - авторитетно заявил Пашка, – потому что кашу почти никто не любит, и она лезет в рот очень медленно и очень медленно пережёвывается.

– Нет, – запротестовала мама. – Это потому что сахар из неё медленно поступает в кровь. А не как этих ваших кока-кол да чипсов.

– Мааам, ну прекрати. Или в честь Первого сентября уроки начинаются и дома тоже?

– Не умничай. Мать плохому не научит. И пойдём уже расчёсывать твои колтуны. Не пугалом же огородным в школу идти.

Мама битый час пыталась укротить Пашкины вихры, которые всё время задирались и топорщились, обнаруживая бунтарский и свободолюбивый характер своего обладателя. Наконец, после маминого «колдовства» над ним, Лопухов увидел своё отражение в зеркале: с уложенными гелем волосами, в новом костюме и даже при галстуке, с носовым платком в нагрудном кармане и букетом цветов в руках.

– Это я что ли? – не узнал он себя. С одной стороны, Пашка чувствовал себя настоящим джентльменом. А с другой, чувствовал, как галстук режет шею и жмут лаковые ботинки, после любимых кед казавшиеся кандалами. Лопухова не покидала мысль поскорее снять эту «бесову одёжу». И он уже мечтал, как вновь запрыгнет в рваные джинсы и папину тельняшку и отправится с Дарданеллой на поиски новых приключений.

Пашка подошёл к Лёшкиному дому. Друг ещё не вышел. Лопухов позвонил:

 –  Ну ты где там?

 –  Ща, сумку спортивную собираю. Сегодня тренировка по рукопашному после уроков. Через минуту спущусь, –  быстро ответил Калинин и «отключился».

«Сейчас меня на смех поднимет за такой наряд», –  переживал Пашка.

Ровно через минуту распахнулась дверь подъезда, и появился Дарданелла: в джинсах (хоть и не рваных), в рубашке цвета хаки, со спортивной сумкой наперевес.  На голове у Лёшки красовалось непонятное сооружение, то ли гнездо, то ли минимакет атомного взрыва: волосы его были взъерошены и торчали в разные стороны. Лёшка, как и Лопухов, жутко не любил приличной одежды, и никакие катаклизмы в мире не могли заставить его покинуть уютные штаны ковбоя с тысячей карманов и сменить кроссовки на ботинки. Но иногда в комнату врывался такой катаклизм, как мама, и приводил одичавшего Лёшку в человеческий вид. И чем чаще «врывалась» мама, тем больше ускорялась Лёшкина способность дичать. На замечания взрослых друзья всегда отвечали, что лопух и калина – растения дикие и в городских условиях не приживаются.

Но такой открытый вызов Дарданеллы поразил даже Пашку. Явиться так в школу, да ещё и на Первое сентября – это, конечно, было отчаянным поступком.

 – Ты чего? Линейка всё-таки, –  протянул Лопухов.

 – Это причёска – писк сезона. Эффект «только что с постели». Стильно, не требует специального ухода.

– Понятно. То есть это не вызов обществу, а ты проспал?

– Ну в общем да, –  улыбнулся Лёха. – А ты-то чего так вырядился, Лопух?! Я уж думал, что за принц датский явился под мои окна и ожидает аудиенции.

– Да ладно тебе. Первое сентября, День знаний и всё такое!

– Ага-ага. «Экзамен для меня всегда праздник, профессор», –  засмеялся Калинин.

– Сержант Алекс, вы забываете, что именно я обезвредил вчера краснолицых лазутчиков и отстоял крепость.

– Сержант Пол, так и быть. Раз уж такая петрушка пошла, будем считать, что этот праздник в вашу честь.

– Какая ещё петрушка, Лёха?! Уже осень, петрушка давно отошла, да и причём тут она?

– Отвянь, Лопухов! Выражение такое есть. И пошли уже в школу, и так опаздываем.

Глава 3

Линейка прошла удачно. Хотя Пашка с Лёшкой и не любили официальных церемоний, но были рады увидеть школьных друзей.  Но всё же Первое сентября было омрачено, а именно новостью о смене директора. Директор школы, теперь уже бывший, Капитон Терентьевич Рулёв был мужчина средних лет, майор в отставке, решивший всю свою нерастраченную любовь и теплоту отдать детям. За неимением собственных, он решил, что работа директора среднеобразовательной школы ему вполне подойдёт. В Департаменте образования возражать не стали и доверили Капитону Терентьевичу этот пост. И не ошиблись: с приходом Рулёва в школе воцарились порядок и дисциплина: уже никто не курил в туалетах и не отнимал мобильники у младших классов.

К тому же именно Капитон Терентьевич организовал те секции, в которых занимались Лопухов и Калинин.  Директор воспитывал в детях не только здоровый дух, но и здоровое тело, учил их справляться с трудностями и выживать в любых обстоятельствах. А секцию рукопашного боя он вёл лично и сам учил ребят бороться.

Новость о его смещении повергла друзей в шок – Лёшка и Пашка любили Рулёва.

– Хоть Капитон Терентьевич и служил в сухопутных войсках, а не в морфлоте, всё же он настоящий капитан корабля. Даже имя его созвучно с этим почётным званием: капитан Капитон. Да к тому же и фамилия Рулёв. Я прямо так и представляю его: смелого и могучего, в белом кителе, в фуражке с кокардой, стоящим за штурвалом. А вокруг кружат чайки, провожая пароход в дальнее плавание, –  затаив дыхание и закрыв глаза (видимо, ему так лучше представлялось), говорил Пашка.

– Кончай мечтать, Лопухов, –  прогонял всех чаек Лёшка. – Капитон Терентьевич, конечно, замечательный человек, а ты неисправимый романтик.

Но смена директора была лишь частью огорошившей ребят новости. Новый руководитель решил провести настоящую «перестройку», изменив весь школьный распорядок и устав. А первым делом предлагалось уволить всех старых учителей и набрать новых. Не то чтобы Лопухов и Калинин жили душа в душу с преподавателями, но так просто отдавать их они не хотели. Как-никак с ними у ребят было связано столько воспоминаний, замечаний в дневнике и воспитательных бесед. И Пашка с Лёшкой своих учителей любили, даже несмотря на случайные тройки, а бывало, и двойки, в особенности за поведение. Да и учителя отвечали тем же, ценили их начитанность и любознательность. А все чудачества и неугомонность ребят они списывали на счёт двенадцатилетнего возраста, когда трудно усидеть на одном месте. Так что, вопреки всему, в учебном коллективе царила полная гармония.

Особую же любовь мальчики испытывали к учительнице русского языка и литературы Любови Николаевне Добротиной. У обоих, правда, с такой строгой дамой, как грамматика русского языка, дела не клеились. Но и у Лопухова, и у Калинина всегда ярко проявлялся творческий потенциал, а Любовь Николаевна этому всячески способствовала. Она поощряла первые литературные опыты Лопухова и никогда не отказывалась проверить его очередной отчёт о взятии бастиона, поисках сокровищ или пропавшей экспедиции. Часто Пашкины сюжеты были просто сборной солянкой из всего прочитанного им мирового наследия приключенческой литературы. Но плоды его собственной буйной фантазии в них тоже присутствовали. «Проблема в том, – говорила Добротина, – что язык у Лопухова пока ещё сырой и деревянный». В смысле не тот, что во рту – там у Пашки был обычный язык. Тоже сырой, правда, не деревянный, а вполне себе мясной. А вот с тем языком, которым он писал свои опусы, пока ещё были проблемы. Но Любовь Николаевна никогда не выносила их на строгий суд. Наоборот, как читатель, заинтересованный в продолжении книги, она поощряла Пашку к дальнейшему творчеству, ну и параллельно выправляла его «сырой и деревянный».

Лопухов от неё просто балдел! Ещё бы, она была первой читательницей да к тому же почитательницей его таланта. Она сама ему в этом призналась. Даже к Калинину все «индейские хроники» попадали только после прочтения Добротиной. Но Лёшка не обижался: он сам очень уважал Любовь Николаевну, и читать одобренные ею повести ему было вдвойне приятно.

Часто учительница сама спрашивала ребят, что они читают и какие книги хотели бы обсудить на уроках внеклассного чтения. Эти уроки пользовались особой популярностью. Добротина проводила их по собственной инициативе, так как считала, что школьная программа включает в себя слишком мало произведений, а у ребят нужно формировать литературный вкус. Чтобы выяснить, чем зачитываются под одеялом с фонариком ее ученики, Добротина устраивала блиц-опросы. В ряду первых желающих высказать мнение, что и неудивительно, всегда были Лопухов и Калинин. Здесь им было раздолье: на обсуждение предлагались их любимые и уже зачитанные до дыр Жюль Верн, Майн Рид, Фенимор Купер, Дефо. Но друзья любили не только приключенческий жанр. Они читали детективы Дойля, из фэнтези предпочитали Толкина, а из фантастов –   Бредбери и Уэллса. Добротина ценила качественный выбор, сделанный ребятами, поэтому всегда прислушивалась к ним, и они вместе придумывали тему внеклассных бесед.

И вот теперь и занятия в секции борьбы с Рулёвым, и литературные вечера с Добротиной, –  всё это собирались упразднить, разрушить, погубить…

Глава 4

Лес шелестел кронами. Это лёгкий свежий ветер залетал в кудрявые, местами пожелтевшие шапки деревьев и, по-детски хулиганя, подбрасывал вверх монисто листьев. Щебетали ещё не улетевшие на зимовку птицы. А по соседству с птицами, среди зелено-охристых крон, виднелись две мальчишеские фигуры. Это Пашка с Лёшкой сидели, болтая ногами, на подоконнике своего дома на деревьях.

… Они уже давно о таком мечтали. А когда в журнале «Делаем сами», который выписывал Лёшкин отец, мальчики нашли макет своей мечты с пошаговой инструкцией, они окончательно решили осуществить задумку. Калинин принёс с дачи все необходимые инструменты. Незадолго до этого он помогал отцу делать баню, и небольшой строительный опыт у него имелся.

Согласно макету, дом был однокомнатный, но с балконом – специальной площадкой, к которой крепилась верёвочная лестница, чтобы удобнее взбираться на высоту. Но, несмотря на чисто практическую функцию, Пашка с Лёшкой всё равно предпочитали аристократически называть площадку балконом.

Помня уроки окружающего мира в начальной школе, друзья построили своё отшельническое жилище так, что деревья не пострадали. Ну или почти не пострадали. Гвоздей в них забили минимум, только для фундамента.  Укрепив четыре балки, мальчишки настелили сверху доски и уже на этой основе начали возводить дом. Стены сделали из досок, а крышу – из куска брезента, найденного в гараже у Лёшкиного отца. Ребята растянули и накрепко привязали между двумя стволами верёвку. Через неё перекинули кусок брезента, а его свисающие края прибили к стенам. Получилось что-то наподобие настоящего дома. По крайней мере, эта конструкция неплохо укрывала и от холода, и от дождя.

После этого понадобилось обустроить дом внутри. В первую очередь, встал вопрос проведения воды и электричества.  С водопроводом не стали мучиться: поставку воды решили наладить из цивилизации, приносить с собой пятилитровые баллоны и расходовать эту воду на все бытовые нужды. С электричеством было сложнее.

– У отца в гараже есть генератор. В нём несколько разъёмов, можно и лампу, и чайник, и даже ноутбук подключить.

–  Ну так здорово же, –  обрадовался Пашка, думая, что решение найдено. – Спроси у папы и тащи сюда.

–  В этом и проблема. Весит этот генератор, по меньшей мере, полцентнера, и как его затащить сюда, на трёхметровую высоту, я просто не представляю, –  сокрушался Лёшка. – Да и займёт он половину нашей жилплощади. Но это даже не важно – втащить такой груз сюда нам все равно не под силу.

Лёшка мучительно думал, но вопрос освещения так и не решался. Тогда друзья решили наведаться в строительный гипермаркет и спросить у продавцов, работающих в секции «Свет». Так и сделали. Пашке с Лёшкой попался бывалый консультант, настоящий матёрый волк в области электричества. Он сразу подсказал им настоящую панацею для их висячего дома, оторванного от всех на свете электросетей. Панацеей оказалась светодиодная лампа, работающая на батарейках. Огромный плюс этой лампы заключался в том, что с задней стороны к ней была приделана липучка, позволяющая поместить лампу в принципе в любое место, которое вздумается. Мальчикам так понравилось это чудо техники, что они купили сразу две: одну – для общих нужд, а вторую Пашка взял себе, чтобы повесить над раскладушкой и читать по ночам.

Насущные проблемы были решены, оставалось только обставить дом мебелью и создать в нём уют. Но именно дизайн интерьера стал для ребят яблоком раздора.  Романтик Пашка выступал за необходимость занавесок и цветов на окнах. А прагматик и аскет Лёшка говорил, что всё это девчоночьи бредни и настоящему мужчине, да к тому искателю приключений, не нужны эти финтифлюшки и рюшечки. В конце концов друзьям пришлось пойти на компромисс –  повесить на окнах занавески, но цветов не ставить. А Лёха согласился с тем, что занавески являются незаменимой в доме вещью: «Да и фиг с ними, пускай висят, хоть от мух и комаров будут спасать». На том и порешили.

Что касается дизайна, то выбрали восточный минимализм, а именно девиз «чем меньше мебели, тем лучше». Друзья притащили в своё новое жилище раскладушку, для Пашки. Лёха же предпочёл спать на полу в спальном мешке. «Это по-мужски, буду закалять характер. К тому же я где-то читал, что от сколиоза помогает», –  гордо заявил он.

Обстановку комнаты дополнили туристическим столиком и складным стулом. Опять долго спорили, стелить или нет на стол скатерть. Но аргументация Лопухова снова взяла своё. Он заявил, что отсутствие скатерти на столе негигиенично и противоречит санитарным нормам.

– А то к нам прямо завтра собиралась приехать санэпидемстанция, –  попытался возразить Лёха.

Но Лопухов был непоколебим и сам вызвался притащить скатерть из дома. Назавтра же в доме отшельников на столе красовалось красное в белый горошек полотно, а посреди стола –  стеклянная банка с букетом свежесорванных анютиных глазок.

– Лопухов, откуда Анькины глазищи? –  спросил Калинин.

– Мама с дачи привезла, –  невозмутимо пояснил Пашка.

– Какая мама, какая дача?!! Мы же договорились – никаких цветов! Ты злостно нарушаешь    условия контракта.

– Конечно, договорились. Но ведь нужно соблюсти хоть малейшие приличия. У нас же с тобой типа новоселье. Ведь это будет просто неприлично по отношению к нашему новому дому совсем не украсить его.

– А по-твоему, он на нас разобидится, начнёт выгонять и бить дверью по пяткам?!! – уже просто взвыл Калинин.

– Построение домашнего очага – главный компонент семейного счастья, и нельзя относиться к этому так наплевательски, как ты. И ты не сердись, пожалуйста, Лёха, но я вот что подумал: нам надо с тобой завести домового, поставить ему в угол коробку с постелькой и раз в месяц угощать его кашей… Ну или… или бутербродом с колбасой, если уж ты так не любишь кашу… Я читал, так нужно делать.

– Что, что ты читал, Лопухов?! Журнал «Семейный очаг» или ты стал фанатом «Крестьянки»? Что за чушь ты несёшь?! – уже кричал от негодования Калинин. – Я ещё колбасу на домового не переводил. Знаешь, я предпочитаю её съесть, чем положить в угол, где она покроется плесенью …  А предложение украсить наш дом розовыми бантиками и повесить на дверь колокольчик ты случайно не хочешь внести?!

– Бантики, пожалуй, ни к чему. А вот колокольчик пригодится: будет оповещать о том, что кто-то пришёл, –  по-прежнему спокойно Пашка разъяснял плюсы своих предложений.

– М-м-м, –  ревел и хватал себя за волосы Калинин. –  Кто, кто придёт?! А на фига мы строили здесь дом?! Чтобы о нём больше никто не знал и чтобы, кроме нас, сюда больше никто не пришёл. Вот для чего, Лопухов, вот!!!…

… В общем, строительство и переезд в новое жильё, как и для любой семьи, для Лопухова и Калинина тоже не прошли гладко. А ветер играл колокольчиком, висящим на двери, и в лесу раздавался весёлый звон…

В августе друзья наносили последние штрихи к своему укрытию. Лёшка смастерил стеллаж, и они вместе с Лопуховым заставили его приключенческой и фантастической литературой. Калинин принёс из дома примус, котелок и банку малинового варенья, и теперь они могли лежать на своих «полатях», читать книжки и попивать чай с вареньем. Заготовка провизии досталась Пашке, как профессионалу в области домашнего очага. Каждый день он прибегал с корзиной для пикника и пополнял запасы бутербродов, печенья, яблок и чая. Но и Лёха в долгу не оставался, так как ценил добросовестное выполнение Лопуховым обязанностей домохозяйки. Калинин после своей очередной поездки с родителями на дачу всегда привозил целые кули помидоров и огурцов, а также крыжовника и кислицы – на десерт. В общем, юные отшельники не бедствовали, и умереть голодной смертью им не грозило, даже в случае жестокой осады…

… В лесу были разлиты тишина и спокойствие, нарушаемые только естественной мелодией леса: трелями птиц, шорохом травы, стрекотанием кузнечиков. Но не со всех крон раздавался только шелест листьев и пение птиц: откуда-то сверху доносились возмущённые мальчишеские голоса.

– Нет, ну как это прикажете понимать?! Добротину сместили! А кому я теперь понесу на прочтение «Одиссею капитана Одно-ОКО-зато-видит-Далёко».

Это была очередная приключенческая повесть Лопухова, где он решился отступить от индейской темы и всё-таки потренироваться над описанием морских приключений. Он придумал образ нового героя, отважного и смелого капитана корабля, имя которого вынес в название.

– А я что буду делать? Кто меня будет учить бороться, начищать врагу физиономию, морду лица, так сказать?!

– Да, Лёха, дело плохо.

– Предлагаю не унывать: вдруг эти реформы окажутся к лучшему? Мы же ещё не видели наших новых учителей.

– Может ты, конечно, и прав. Но мне кажется, что эти ноу-хау, скорее, хау-ноу. Да и чего хорошего можно ждать от директора школы по фамилии Пруссак?  

– Пруссак – это звучит гордо! – сострил Лёха.

– Наверняка, он и сам похож на таракана: маленький, щупленький, рыженький. Жаль, нет тапочка такого размера, чтобы раз – и прихлопнуть. Просто упущение обувных фабрик.

– Ну ты и садист. А с виду такое миролюбивое существо. Ещё и писатель, хоть и начинающий. Чему же ты научишь молодое поколение? Ведь писатели, они же, как это называется по-умному? –  Лёшка потёр виски костяшкам пальцев, для активации мозгового процесса. – Ага, вспомнил. «Властители дум», вот кем они всегда были. А ты что же хочешь нести агрессию в массы?

– Да ничего подобного. Я добрый. Тебе ли этого не знать?

– Ещё бы, я от тебя столько добра натерпелся, –  пошутил Лёшка, вспомнив обустройство их «висячего» на деревьях дома.

– Что? – не понял Лопухов. – Ты на что это намекаешь?

– Да ни на что я не намекаю. Не кипятись, я просто пошутил. Я знаю твою тонкую душевную организацию, нежную привязанность к домовым.

– Издеваешься, да?

– Нет, ну честное слово. Почему ты всегда перевираешь мои слова? – искренне удивился Калинин.

– Наверное, потому что твои слова дают повод. Либо… либо ты просто не умеешь выражать свои мысли, –  высказал предположение Лопухов.

– А вот это точно про меня, –  решил замять свою неудачную шутку Лёшка. – Ещё бы, кто в конце концов из нас писатель, ты или я? Это тебе положено по статусу грамотно говорить и красиво выражёвываться. А из меня плохой оратор. В Древней Греции меня бы просто закидали камнями, если бы я решился выступить с речью.

– Да, тогда без этого искусства нельзя было добиться успеха в обществе, –  глубокомысленно вздохнул Лопухов. – Да и сейчас тоже. Что как ни литература способно развить в человеке умение красиво и грамотно говорить, привить ему красноречие вместо косноязычия? Так что, Дарданелла, как ни крути, а литература всё равно для нас является важнейшим из искусств.

– Жаль только, что иногда хорошие ораторы получаются из очень плохих людей, а из красноречия – средство для развешивания лапши на уши, – привёл Лёшка железобетонный аргумент.  Литературный фанатизм Пашки его смешил, но одновременно он и уважал его за такую преданность любимому делу.

В таком философском русле проходила беседа друзей, навеянная им последними событиями. И хоть события эти разворачивались лишь в пределах школьной ограды, для Пашки с Лёшкой они были куда важнее мировых.

Глава 7

Первый день учебного года сам по себе волнителен. А когда идёшь в неизвестность, когда вместо доброй улыбки любимого преподавателя, не знаешь, кто тебя встретит, этот день становится волнительным вдвойне. Для Калинина и Лопухова, да и для их одноклассников так и было. Лёшка и Пашка, несмотря на то, что уже опаздывали, шли медленно, оттягивая момент казни.

– Лёх, слышь, ты чего своё «гнездо»-то пригладил?

– Да, пригладишь тут, когда не понятно, чего от них ждать. Раньше я хоть знал, что за мою стильную причёску максимум, что мне грозит, это воспитательная беседа с Рулёвым. Тем более что я и сам был не прочь лишний раз с ним пообщаться. Мужик он мировой. А сейчас что? Исключат ещё из школы в рамках новых реформ. Родители меня потом прибьют.

…Первым уроком был русский. Класс до прихода учителя находился в необычном для себя состоянии: никто не рассказывал анекдотов, никто не смеялся и не описывал в красках всех приключений, произошедших за время летних каникул. Калинин и Лопухов сидели за последней партой как в воду опущенные и даже не разговаривали. Все тихо ждали… И тут вошла она, «дыша духами и туманами». Эта ещё не старая, сухая и костлявая дама даже не удостоила детей приветствия. Она написала на доске своё имя, увидев которое, ребята сразу поняли, что они избавлены от необходимости придумывать новой учительнице прозвище. На доске мелким, убористым, «угловатым» почерком было выведено:

ОРФОГРАФИЯ ПАВЛОВНА ЗАПЯТУЛЬКИНА

Лёгкий смешок, прокатившийся по классу, явно не настроил особу в пользу детей. Она села за стол, с видом чрезвычайно серьёзным открыв классный журнал и взглядом великого инквизитора из-под тонких стёклышек очков начала пытливо вглядываться в каждого ученика. Повисла пятиминутная тишина. Наконец, «особа», видимо, оставшаяся довольной осмотром, исторгла из себя металлическим голосом:

– Я ваша новая учительница русского языка и литературы. И чтобы без всяких мне там… «штучек», –  и она со всей силы хлестнула указкой по столу.

Все вздрогнули, а «особа» продолжала:

– Мы будем с вами изучать правила нашего «великого и могучего» языка, как о нём ещё сказал один из талантливейших писателей восемнадцатого века Михаил Васильевич Гоголь. Я вас научу говорить и писать, как следует.

В классе прошёл ропот…

– Так, и «болтологию» мне здесь не думайте разводить. Запомните, слово «язык» в названии моего предмета не нужно воспринимать буквально, как призыв к работе этого органа. Пусть ваши милые розовые язычки, –  и Орфография состроила ехидную гримасу, –   покоятся в ваших ротиках. Там они будут сохранней, иначе вы рискуете расстаться с ними навсегда!

Весь оставшийся урок протекал примерно в том же русле. Орфография успела огласить весь список своих требований и запрещений, подытожив его ободряющим призывом к плодотворной учебной деятельности: «Я люблю, чтобы меня слушали. Для тех, кто недопонял, два раза повторять не буду. Для неврубившихся в пройденный материал у меня есть особые методы навёрстывания упущенного. Специальная система обучения подготовлена мной и для особо одарённых… среди слаборазвитых. Так что, детишечки, поздравляю вас с началом нового учебного года и надеюсь, мы с вами сработаемся… Да, домашним заданием будет написать сочинение на тему «Как я провёл лето». До свидания, дети…»

…Лёшка с Пашкой из кабинета русского выползали как два сморённых солнцем дождевых червя.

– Да, Лёха, это полное хау-ноу. Чего-чего, а такого даже я не ожидал.

Калинин молчал, видно было, что в голове у него идёт тяжёлый мыслительный процесс.

Глава 8

Следующим уроком был английский. Кабинет иностранного всегда вызывал у друзей прилив самых хороших чувств.  Лопухов обожал английский, несмотря на весьма незавидные знания языка. У Лёшки же были очень хорошие способности не только к английскому, а вообще к языкам. Ещё в детстве Калинин пробовал постигать азы японского. По телевизору в то время шла обучающая программа, и Лёшка, как добропорядочный полиглот, не пропускал ни одного выпуска. К окончанию курса обучающих передач, он выучил японский в совершенстве, но потом, из-за отсутствия постоянной практики, забыл. И теперь на просьбы Лопухова сказать что-нибудь по-японски, мог похвастаться только «саёнара», то есть «здравствуйте».

Позже Калинин решил самостоятельно изучать французский, по учебникам и дискам. Но на второй неделе курса аудирования сказал Пашке: «Всё, бросаю. Слишком картаво говорят, у меня так даже язык не поворачивается. Боюсь его сломать. Ещё пригодится». С тех пор свои лингвистические задатки Лёшка развивал лишь в английском. И его старания вознаграждались хорошими результатами. Пашка же не мог похвастаться такими блестящими знаниями, но английский всё равно обожал.

В прошлом году к ним, тогда ещё шестиклассникам, пришла новая молодая учительница – Анастасия Геннадьевна Улыбайкина – и сразу очаровала весь класс. Калинин ещё запомнил первую реакцию Лопухова  на появление Улыбайкиной в их жизни. Естественно в жизни школы, а не их собственной. Своими впечатлениями от молодой «англичанки» Пашка поделился с другом сразу же после урока. Он бы и на уроке это сделал, но боялся, что его подслушают Кокосов с Абрикосовым.  Пришлось дожидаться перемены, хотя Пашке не терпелось рассказать Лёхе о вспыхнувших чувствах.

– Вот повезло-то, Дарданелла, такую училку дали – закачаешься!  – выражал он свои бурные эмоции.  – И красивая, и умная, ещё и английский знает. Обалдеть можно!

– Лопухов, ты что-то не очень уважительно отзываешься об объекте твоей новой страсти: училка. Во-первых, она для тебя не училка, а Анастасия Геннадьевна, хотя бы потому, что старше тебя минимум лет на десять. А во-вторых, куда подевалась твоя романтика?

– Не придирайся к словам, Дарданелла.  Случайно вылетело, от переизбытка чувств. У меня, между прочим, потом в голову сразу пришли стихотворные строки. И если бы ты не перебивал меня, то даже узнал бы какие, –  обиделся на критику друга Пашка.

– Так-так-так, очень интересно послушать. Может, из Пушкина: «Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя, одна в глуши лесов сосновых, давно-давно ты ждёшь меня»?

– Дарданелла, у тебя просто потрясающее умение всё высмеять. Ты можешь проделать такой номер с любыми, даже самыми благородными порывами, –  возмутился поведением Лёшки Лопухов. – Во-первых, Анастасия Геннадьевна ещё совсем не дряхлая, если ты сам не заметил. А во-вторых, мне вспомнились совсем не эти строки. С удовольствием бы прочитал, только такой толстокожий бегемот, как ты, всё равно в них ничего не поймёт, –  съязвил Пашка.

 – Я буду очень стараться, Паш. Читай же, публика просит. «Спой, светик, не стыдись», – подбодрил его Калинин. – Ну? Чего ты ждёшь, аплодисментов?

– Да уж. Если от тебя чего-то и можно дождаться, то только ножа в спину… в фигуральном смысле выражения. Твоё счастье, что я сегодня добрый, –  пояснил Пашка своё намерение всё-таки приобщить Лёшку к прекрасному. Хотя, на самом деле, ему просто хотелось похвастаться знанием стихов, которые он сам прочитал в случайно кем-то обронённой любовной записке. Так как в записке было указано одно лишь имя адресата, точнее, адресатки, –  Катя, то Пашка не смог сделать то, что диктовали его благородные порывы, а именно вернуть записку. Вешать объявление о находке на школьное расписание Пашка тоже не стал, решив, что это не этично и он, того не желая, может раскрыть чью-то тайну. Выбросить записку у Пашки не поднималась рука, поэтому он её сохранил, а стихотворение выучил наизусть: должна же быть хоть какая-то польза от находки.  – Стихи! – громко произнёс Пашка и приступил к декламации:

Среди планет, в мерцании светил,

Одной звезды я повторяю имя,

Не потому, чтоб я её любил,

А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,

Я у неё одной прошу ответа,

Не потому, чтоб было с ней светло,

А потому, что с ней не надо света, –

на одном дыхании прочитал Пашка.

– Красиво. Это чьё?

– Не знаю, кого-то из великих.

– Это я и без тебя понял, – ответил Лёшка. – Но молодец, что хоть себе не приписал. Хотя я бы всё равно не поверил… И что, ты теперь хочешь прочитать их Улыбайкиной?

– Да, а что в этом такого? Женщины любят стихи.

– Ничего такого. Только переведи сначала на английский, а то вдруг она не поймёт. Она же сегодня ни слова по-русски не сказала, – пошутил Лёшка.

– Очень смешно. Ха-ха-ха. Прибереги свои шуточки для других, а над своими чувствами я не позволю смеяться, –  грозно глянул на Калинина Лопухов.

– Постой, Пашка. А как же Добротина? Ведь ты говорил, что твоё сердце навсегда принадлежит ей, «этой потрясающей, интеллигентной и умной женщине». Или я что-то путаю?

– Не путаешь. Добротину я и сейчас люблю и уважаю. Но как ты не можешь понять, Лёха, что сердце творческого человека не может принадлежать одной женщине? Оно принадлежит всем женщинам мира сразу.

– А! Ну, тогда дальнейшие вопросы отпадают, – отступился Калинин.

А у Пашки с тех пор появился новый объект для поклонения и почитания. Улыбайкина всегда придумывала какую-нибудь игру, направленную на усвоение выученного материала, и проводила её в классе. Пашка принимал в играх самое активное участие и болтал без умолку, правда, больше по-русски: по-английски ему было трудно говорить быстро, а привычные скорость и темп речи ему не хотелось сбрасывать. Поэтому, чтобы объясниться на уроках иностранного, Лопухов нередко прибегал к помощи родного языка.

Один такой случай Пашке запомнился больше всего, так как тогда весь класс «полёг» от смеха. Улыбайкина предложила поиграть в игру. Выбрала двух человек из класса – отличницу Светку Ромашкину и его, заслуженного троечника, правда, склонного к «хорошисту», Лопухова. Одному участнику Анастасия Геннадьевна пообещала дать карточку с изображением какого-нибудь предмета, другому –  чистый лист. Но участник, вытянувший пустой лист, не должен был в этом признаваться. Обоим предлагалось описать, что нарисовано на картинке, не показывая её классу. Другие ученики могли задавать наводящие вопросы. В конце концов класс должен был угадать, кто на самом деле описывал картинку, а перед кем был только чистый лист и описывал он вымышленное изображение.

Лопухов, зная свою невезучесть, даже не удивился, когда увидел, что чистый лист достался ему. Играначалась. Светкасталаописыватьнатюрморт: «I have a scene of breakfast on my picture. I see the big blue kettle and five cups. There are some rolls, butter and candies on the table. There are different fruits such as oranges, bananas and apples in the vase»[1] . После Светкиных описаний очередь перешла к Лопухову. Он подключил всё своё воображение и писательскую фантазию, чтобы только заставить класс поверить ему, а не Ромашкиной.  И Пашка начал в красках представлять свою несуществующую картинку: «I have a landscape on my picture. It is very colorful and beautiful. There is a waterfall on this landscape. Ialsoseemountingscoveredwithmany-manygreentreesonthebackgroundofthepicture»[2] . Представляя, что это место действия одной из его будущих повестей, Пашка уже сам поверил в реальность своего пейзажа. И тут неожиданно поднял руку Абрикосов:

 – MayIaskLopuhovaquestion[3]?  

 – Yes, certainly[4].

– What kind of trees do you see?[5]  

Лопухов, увидев, что Ромашкиной вопросов никто не задавал, а значит и его пронесёт, был до этого абсолютно спокоен. Но вопрос Абрикосова поставил его в тупик. Он замолчал, а потом нерешительно начал:

– I can’t … can’t determine the kind of trees on my picture, I’m not an expert… And they are too far… but one plant I can see better than the others and I can say its kind. It’s an oak[6].

Но тут опять вмешался Абрикосов и задал очередной глупый, как и он сам, вопрос:

– And what else can you say about this tree if you see it so clear?[7]

– Well, I see  the… the… [8], –  Пашка совсем растерялся и не знал, что говорить. Но тут он посмотрел на Дарданеллу, увидел его причёску и сразу же придумал ответ. Правда, он не смог вспомнить этого слова по-английски и прибегнул к пока ещё не забытым  знаниям русского, – гнездо,– но тут же добавил: on it[9]. Весь класс просто лежал, и объект поклонения – Анастасия Геннадьевна – тоже не удержалась от смеха. Надежды на выигрыш в игре и блестящую демонстрацию знаний иностранного перед Улыбайкиной пошли прахом. Абрикосов кричал в ряду первых желающих высказаться, у кого же вместо рисунка чистый лист:

 –  Лопухов врёт – гнёзд на дубе никто не вьёт! – Абрикосов так хотел поскорее уличить Пашку во лжи, что начал говорить по-русски.

–  In English, please [10], –  напомнила ему Анастасия Геннадьевна о том, на каком уроке он  присутствует.

– I’m sorry. But I’ve already said everything that I wanted. Suchismyopinion[11] , – уверенный в своей правоте, гордо ответил Абрикосов. К его мнению присоединился и весь оставшийся класс. И только Дарданелла, видимо, ощущая свою вину за “гнездо”, упорно настаивал на том, что Ромашкина не видит никакого чайника, потому что у неё чистый лист. Класс угадал, а Анастасия Геннадьевна даже не стала ставить Пашке плохую отметку. Как она объяснила, “за привнесённую долю юмора в учебный процесс”. И Пашка за это полюбил её ещё больше.

Глава 9

…К кабинету иностранного Лопухов шёл, затаив надежду, что Улыбайкину всё же оставили: «Это же молодой и квалифицированный кадр. Да и кто захочет тратить нервы на охламонов, как мы, за такую зарплату? А Улыбайкина нас готова учить и любить. К тому же английский она знает прекрасно и шпарит так, как я и по-русски не осилю. Да, она просто чудесная!» – замечтался Лопухов, вспомнив Анастасию Геннадьевну. А вслух сказал:

– Дарданелла, как ты думаешь, они же не могли уволить мою любимую училку?

 – Кого вы имеете в виду, Павел, под фразой «моя любимая училка»? Я что-то, честно признаться, запутался в ваших любимых женщинах. А во-вторых, как же так можно говорить о Прекрасной Даме, Лопухов? И где же твоё блестящее владение нашим «великим и могучим», как «в восемнадцатом веке говорил ещё талантливейший русский писатель Михаил Васильевич Гоголь».

 – Моих любимых женщин не так уж много, чтобы в них запутаться. Так вот, «учительница» … Ты только вслушайся, Дарданелла. Это же так длинно, занудно и совершенно непоэтично звучит. Я даже не знаю, какую рифму можно подобрать к этому страшному слову.

 – Слово как слово, ничем не хуже других. Что вафельница или фритюрница лучше что ли звучат? Зато вкусная еда получается.

–  Ну, Дарданелла, что ты сравниваешь Божий дар с яичницей. Мы же сейчас о высоком.

 –  Ах да, простите. Я что-то забылся. Конечно. Как же, как же: высокий штиль, училки. 

 –  Да, в этом коротком и простом слове заключается что-то родное и близкое… по духу

–  И крови. Мы одной крови: ты и я, училка и ученик, –  переделал Лёшка на современный лад девиз обитателей джунглей у Киплинга.

 –  Ах, и что я на тебя только время трачу? –  обречённо вздохнул Лопухов и махнул рукой.  – Тебе лишь бы всё высмеять.

За такими разговорами Пашка с Лёшкой шли по родным школьным коридорам и лестницам к кабинету английского. Беседа почти выветрила их мрачное настроение после урока русского. Фурор, который произвела Орфография Павловна, стал сглаживаться в памяти, как обещали сгладиться и все знания по этому предмету…  Наконец, показалась дверь в Европу  –  так ученики образно называли вход в кабинет английского. Она была открыта, но заходить туда было страшновато.  

Глава 10

Над доской висели фотографии Лондона, Нью-Йорка, Сан-Франциско, Бостона. На стене красовался английский алфавит. Изобилие красок англоязычного мира приободрило Лопухова и Калинина. Они сели на свои места в упоительном ожидании урока, и, конечно, рассчитывая на встречу с вечно цветущей и смеющейся Анастасией Геннадьевной.

Но их ожиданиям не суждено было сбыться. Прозвенел звонок, и в класс вошёл совершенно незнакомый мужчина. И вот теперь, потеряв уже Добротину, Пашка остался ещё без одного объекта обожания – Улыбайкиной… Новый учитель был дородный, плотный, с чётко обозначившимся брюшком. Его мясистое лицо обрамляла ровно, под линейку, подстриженная борода. Это рассмешило Калинина, и он шепнул на ухо Пашке: «Наверное, бороду ему подстригает новая учительница геометрии, при помощи транспортира и угольника». Борода лопатой, широкий нос, стрижка «под горшок», –  всё в новом «англичанце» больше походило на внешность русского мужика, крестьянина, а никак не преподавателя английского. Но тут он начал говорить, и контраст его внешности и английского произношения сделал его ещё более нелепым. Калинин уже просто хватался за животики от смеха, а Лопухов вообще сполз под парту, чтобы вволю посмеяться.

 –    My name is Klim Klimovich. My surname is Conditional Period. I am your new teacher of English[12].

 – What is his surname[13], Лопухов?

HissurnameisConditionalPeriod[14], –  подражая гнусавому голосу Клима  Климовича, ответил Пашка. – Условный-Период, блин, вот это фамилия!

– Conditional-Period is very respectable family in old elite circles of the Great Britain[15], – подыгралемуКалинин. И оба засмеялись.

 –   Whathasmadeyourfun[16]? – последовала немедленная реакция Клима.

 –   Oh, I am sorry. I just remember my grandmother’s funeral[17], – сострилЛёха.

–   Oh, what that funny?[18] – не понял шутки Условный.

 –   Yes, we all had a good time. My grandmother cooked many raspberry cakes on her own funeral, and when the guests forgot to say something pleasant to estimate her cooking, she rose up from her coffin and called them ungrateful people[19].

Весь класс просто лежал от смеха, но Условный был «непробиваем»: на его лице не дрогнул ни один мускул, а в глазах читалось полное непонимание происходящего. Наконец, Клим подал признаки жизни. Волосы его бороды от волнения шевелились, а ноздри раздувались, как паруса. Но он не издал ни одного «усмиряющего» класс возгласа и не нашёл ничего лучше, как вслед за Орфографией Павловной задать на дом сочинение. Если бы Клим был чуточку поумнее, то выбранную им тему для сочинения можно было бы рассматривать как издёвку: Are you happy at school?[20]. Но на его лице опытный физиогномист Калинин за время урока не сумел отыскать хоть что-нибудь, говорящее о наличии мыслей, по крайней мере, умных: «Ну что ж, зато в злорадстве и ехидстве его уж точно нельзя заподозрить», –  подытожил Лёшка. Прозвенел звонок, и все вышли из класса. Дарданелла с Лопуховым вступили в живейший обмен мнениями.

– Условный-Период, Условный-Период… Ха-ха-ха. Природа немного ошиблась: его надо было назвать Условный-Срок, причём отсиживать его будем мы, –  обречённо изрёк Лопухов.

– С таким произношением, как у Клина Клиновича, –  Лёшка умышленно исказил имя Условного, –  что учи английский, что нет, нас на нем все равно никто никогда не поймет. Так что все занятия – мартышкин труд. Я лучше снова засяду за французский, больше толка будет.

И друзья отправились по коридору на другой урок…

Глава 10

После английского ребята немного повеселели и пришли в себя. Первый шок уже прошёл. Они поняли, что унынием они делу не помогут. Нужно было собраться с мыслями и обдумать план борьбы с мучителями. Далее же ученикам предстояло познакомиться с новой математичкой. Ось Игрековна – как она сама себя назвала – несмотря на добрый центнер веса, просто вплыла в кабинет, как каравелла, и пришвартовалась у учительского стола. Это была пожилая женщина с остатками редких седых волос, бережно забранными в узел на затылке, и огромной бородавкой на щеке.

На задней парте наметилось оживление.

 – Слышь, Пах, её бы, наверняка, за такую бородавку сожгли бы на костре в средние века, как ведьму.

– А я читал, что все ведьмы были красивые, с рыжими волосами и зелёными глазами.

– Да?! Тогда, пожалуй, ей бы и сохранили жизнь.

Элементарного приветствия класса, как и в случае с Орфографией, опять не последовало. Ось Игрековна сразу громогласно изрекла:

– Ну что, не ждали! Я тоже не ждала, что мне дадут таких маленьких и противненьких учеников. Но я из вас дурь-то повытрясу. Сейчас будем решать задачу. Посмотрим на ваши знания, ученички! – и она открыла школьный журнал с такой силой и энергией, что её одной хватило бы для отражения натиска фашистов во время Великой Отечественной.

– Абрикосов, Брусникина, Бузинова…, –  перечисляла Ось фамилии учеников, избирая себе жертву. Затем взгляд её переметнулся на добрую треть алфавита вперёд, и Ось Игрековна исторгла из своей груди металлическим голосом: «Лопухов!»

Пашка чуть не свалился со стула. Он встал и начал глазами бегать по классу, как будто в поисках того, кто сможет его спасти от предстоящей казни.

– Ну что встал? Топай к доске, – «подбадривала» его Ось.

Рядом послышалось: «Паха, не боись, я с тобой», –  это Дарданелла, как мог, помогал другу, хотя у него самого была весьма маленькая надежда на то, что Пашка вернётся невредимым с поля боя.

– Слушай задачу и записывай условие на доске. Повторять сто раз не буду, даже два раза не буду. И хватит тут строить из себя хамелеона и цветом лица сливаться со стеной… Задача! – звуки вылетали из её груди, как искры из-под молота, бьющего по наковальне.

Лопухов на самом деле был бледен, как свежая штукатурка, которую нанесли не стены к новому учебному году.  

– Задача! – не унималась Ось. – Двое рабочих, работая вместе, выполнили некоторую работу за шесть часов. Первый из них, работая отдельно, может выполнить всю работу на пять часов скорее, чем второй рабочий, если последний будет работать отдельно. За сколько часов каждый из них, работая отдельно, может выполнить всю работу?

Задача была несложной, но после летнего отдыха мозги ещё никак не хотели включаться. Хоть Пашка никогда не блистал на уроках математики, но и в числе отстающих не был. Такая задача была ему по зубам. Но Калинин очень переживал за друга, зная о его особом свойстве. Лопухов совершенно не выносил, когда на него кричат или повышают голос. У него как будто сразу закладывало уши, и он просто не слышал, что ему говорят. Это было своеобразным защитным механизмом. И сейчас Лёшка видел, что Лопухов не понял задачи: он просто не слышал из неё ни слова. Прошло пять минут. Всё это время Ось с выражением чрезвычайного умиления на лице наблюдала над страданиями Пашки, который пытался построить хоть какое-то уравнение. Но, что бы он ни взял за переменную, у него ничего не выходило. Калинину было искренне жаль друга. Ось же елейным голосом, в котором яда было больше, чем у гадюки, спросила:

– Ну что, лапочка, ответ готов?

И тут Пашка неожиданно для себя, а для всего класса вдвойне, выпалил:

– Готов!

– Да?! – удивилась Ось. – Ну и за сколько же времени выполнит работу второй рабочий?

– Он её вообще не выполнит. Он сказал первому, что устал и пусть первый на него не рассчитывает, а делает работу один.

– Что-о-о-о?!! Я тебе покажу «один». Я тебе сейчас в журнал поставлю «один». Идиот! И за что тебя только родители кормят? – гремела Ось, сотрясая стены школы, с которых рисковала отлететь штукатурка. Даром, что летом сделали капитальный ремонт. А Дарданелла был горд за смелый поступок друга…

Глава 12

В лесу всё было тихо и спокойно. Зелёный, но уже тронутый палитрой осени, он стоял в своём богатом уборе, подставляя солнцу пожелтевшие локоны берёз и покрасневшие осин. Он как будто пытался впитать в себя солнечное тепло про запас, на долгую студёную зиму и поэтому каждый лист разворачивал к солнцу так, чтобы задействовать каждый его краешек и позагорать всем «телом» листа. В воздухе ещё раздавались птичьи трели: лесные жительницы как будто ждали бабьего лета, чтобы понежиться в его тепле, а уж потом полететь в южные страны. Вокруг царили тишина и умиротворение. И только откуда-то сверху, из самых крон деревьев, опять раздавались возмущённые голоса. Лесная хижина была тихой гаванью в жизни друзей: здесь они могли говорить всё, что угодно, обсуждать все свои планы, не боясь, что их подслушают или что за ними подглядят.  Здесь только они сами являлись возмутителями тишины…

Ещё летом, сразу после того, как дом был достроен, друзья решили его тщательно законспирировать. Лёшка притащил из гаража верёвочную лестницу и жалюзи, попавшие туда после того как родители Калинина, испытавшие на практике это модное приспособление, пришли к выводу, что обыкновенные шторы гораздо лучше.

– Ты что, Дарданелла, хочешь всё-таки снять занавески?! Так нечестно. Мы итак отказались от цветов и домового. А ты ещё занавески хочешь поменять на эти жуткие железки.

– Ладно, Паха, не боись, оставлю я твои занавески, раз уж они тебе так дороги.

На самом деле от жалюзи Лёшке требовался только механизм, который поднимает и опускает эту конструкцию. Отсоединив его и прикрепив к верёвочной лестнице, Калинин получил лестницу-жалюзи, которая также собиралась и разбиралась, благодаря дёрганью за верёвочку. Ребята прикрепили лестницу к одной из балок фундамента, на которых держался дом и получили законспирированный вход в жилище. Пашка был в восторге от идеи Дарданеллы:

– Знаешь, Дарданелла, прозвище Эйнштейн тебе, пожалуй, тоже бы подошло.

– Не преувеличивай. Но за комплимент спасибо.

Новый механизм был очень удобен: находясь около дерева, достаточно было дёрнуть за верёвку, и сверху распускалась лестница. После того, как человек уже взбирался на балкон, лестница легко и просто собиралась при помощи такого же рывка за веревку.

Но друзья решили законспирировать своё новое жилище не только снаружи, но и специально придумать для него кодовое название, секретное обозначение, «чтоб никто не догадался». Пашка предложил назвать дом «Ласточкиным гнездом». Он недавно посмотрел передачу про Крым, и эта достопримечательность курорта вызвала его неподдельный интерес. Дарданелле название понравилось, и они его оставили…

«Ласточкино гнездо» сотрясалось от обсуждений после бурного учебного дня.  Лопухову и Калинину просто необходимо было выпустить заряд негативной энергии, который у них накопился за несколько часов, проведенных в школе. Друзья удобно устроились на своих лежаках, которые обычно сразу снимали с них всю усталость.

– Ладно тебе, Пах, не расстраивайся. Ты же сам понимаешь, что пострадал ни за что и оценку тебе влепили несправедливо. А за чувство юмора тебе твёрдая пятёрка. Я могу расписаться в дневнике.

– Спасибо, Дарданелла, за поддержку. Но я не из-за «единицы» такой. Ведь, судя по началу, самое цветочки ещё впереди, а пока только ягодки, –  и Пашка с выражением крайнего удовольствия облизнул ложку с малиновым вареньем. –  Думаю, в скором времени у меня в дневнике будет стоять не то что «кол», а целый штакетник, –  и Пашка положил в рот ещё одну ложку варенья. Лицо его расплылось в улыбке блаженства. – Удивительная вещь варенье – может врачевать любые раны: и ангину лечит, и плохое настроение.

– Это точно, –  подтвердил Калинин, но было видно, что его мысли где-то далеко и точек соприкосновения с малиновым вареньем не находят. Повисла тишина, нарушаемая только сладким причмокиванием Пашки. А Лёшка погрузился в себя, и по его сосредоточенной позе можно было догадаться, что он усиленно думает. Наконец, он сказал:

– Этого нельзя так оставлять… Я поговорю с Капитоном Терентьевичем. Он обязательно что-нибудь придумает. У меня как раз сегодня тренировка по борьбе.

– Тренировка?! Да ты чего, Лёха, забыл что ли?! Все же секции закрыли, ликвидировали, уничтожили, –  со слезами в голосе протянул Пашка.

– Ах да! Но вдруг я в зале встречу Рулёва. Ведь он же должен забрать оттуда снаряды, маты. Вдруг он всё-таки там будет. Я схожу. А пока давай что ли писать сочинение для Запятулькиной. Ну, Паха, как мы с тобой провели лето?! – хитро ухмыльнулся Калинин, потирая ладони. И мальчишки, вспомнив свои летние приключения, сразу развеселились. Им было, о чём рассказать, и они с воодушевлением принялись создавать свои писательские шедевры.

Глава 12

– Капитон Терентьевич, здрасьте! – радостно закричал Лёшка, увидев фигуру тренера в зале. Он не ошибся: Рулёв действительно был там.

– Лёшка! Калинин! Привет, борец, –  искренне обрадовался Рулёв встрече с бывшим подопечным. Он был явно польщён тем, что его «любимчик» тоже его не забыл, и даже смахнул с глаз скупую мужскую слезу. – Здорово, здорово, брат. Ты чего пришёл-то, ведь секции больше нет.

– Да знаю я. Не говорите мне этого больше. А то я, как слышу об этом, сразу хочу побить всех этих реформаторов.

– Ну-ну, горяч ты парень. Запомни, в борьбе, главное, не только крепкие кулаки иметь, но и крепкую голову: нельзя без разбору бить людей. Ко всему нужно подходить разумно и пускать в ход своё искусство только в ситуациях, когда дипломатия уже не помогает.

– Капитон Терентьевич, а можно я пущу в ход силу относительно наших новых учителей. Там уже не то что дипломатия, там уже вообще ничего не поможет, –  слёзно протянул Калинин.

– Что, неужели всё так плохо?! Чем же они сумели так тебя разозлить за один только день?! Может, ты просто не хочешь учиться? –  и Рулёв лукаво подмигнул Лёшке. – После лета, небось, снова садиться за парту невесело? А?!

– Да нет, Капитон Терентьевич. «Невесело» просто не то слово: здесь на каждый урок идёшь, как на каторгу. Если бы вы только знали, что они там творят, что себе позволяют! – просто взревел Дарданелла. – Пашка чуть не погиб сегодня у доски смертью храбрых. Как уж эта Ось Игрековна над ним не издевалась, но Пашка не сломался. Будьте спокойны, в грязь лицом не ударил, отделался только «колом» и лёгким испугом. Я сейчас отпаиваю его чаем с малиновым вареньем.

– Ну, тогда дело серьёзное! Но что ты от меня-то хочешь, Алексей?

– Я? Я хочу, чтобы вы нам помогли в борьбе с учителями, точнее мучителями.

– Запомни, Лёха. Всегда нужно знать своё место в жизни и соблюдать субординацию, это значит уважать вышестоящего. Начальство всегда право, даже когда это не так. Рядовой должен слушаться приказа прапорщика, каким бы он ни был. А прапорщик должен подчиняться майору, майор – генералу и так далее, Лёха.

– Нет, Капитон Терентьевич, вы неправы. Солдат должен служить Родине, а не начальникам. Разве не этому вы нас сами учили? Солдат должен поступать так, как велит ему совесть и подсказывает сердце, а не как ему приказывают. Из-за подлости и обмана генерала Апраксина Россия проиграла войну с Пруссией, а солдаты выполняли его приказы, которые были направлены на поражение российских войск и помощь Фридриху. Я знаю, я читал! – кричал Калинин.

– Да, Алексей, ты прав. А не читал ты, что немногие взбунтовавшиеся солдаты, осмелившиеся пойти в атаку на пруссов, вопреки приказу Апраксина, были затем за неподчинение сосланы в Сибирь?!

– Ну и пусть, зато их совесть была чиста. Лучше каторга и чистая совесть, чем жизнь в чести и с запятнанной позором душой.

– А ты смелый, орёл! Ну что ж, убедил, убедил. Командовать армией будешь ты. Веди в бой наш батальон. Я за тебя теперь горой: я тебе не то что жизнью, я обязан тебе спасением собственной совести. А это ещё ценнее.

Тренер и ученик обнялись…

Глава 14

– Лопухов, эй, Лопухов!!! Спусти мне лестницу! – кричал Дарданелла, подходя к «Ласточкиному гнезду».

– Ты что сам не можешь? Сначала приладил эти дурацкие жалюзи к ней, а теперь «Пашка, спусти». Зачем тогда делал? Ладно уж, залезай.

Лёшка лихо взобрался наверх.

– У меня хорошие новости. Рулёв согласен. Всё, Пашка, начинаем борьбу, объявляем «ррре-во-лю-цию»!

– Знаешь, Дарданелла, я прямо жалею, что рисовать не умею. Сейчас с тебя только картину и писать: глаза горят, волосы взлохмачены. И ты отлично смотришься на фоне заходящего солнца. Ну, просто настоящий ррреволюционер. Че Гевара и тот ни в какое сравнение с тобой. Тебе бы ещё знамя в руки, и Эжен Делакруа, пожалуй, написал бы вторую «Свободу на баррикадах».

– А кто такой этот ЖЭДАКРУА?

– Как, Дарданелла?! Ты не знаешь? Неужели это правда? Ушам своим не верю. Вот так-так. Неужели же я знаю что-то, чего не знаешь ты? Я прямо польщён. Нет, даже не верится: я это знаю, а ты нет!

– Лопухов, чего ты ждёшь? Хочешь, чтобы я сделал тебе комплимент? Отлично: ты умный, ты очень умный! Этого достаточно?

– Вполне. Спасибо, Лёшка, за высокую оценку моих интеллектуальных способностей. Так вот, Эжен Делакруа – это французский художник времён революции. Я видел репродукции его картин в «Энциклопедии по искусству».

– Ладно, искусствовед. Как у тебя дела с сочинением?

– С сочинением всё пучком. Хочешь, почитаю? Я уже Добротиной сносил. Она одобрила и сказала, что, наверняка, её «коллега» оценит мой труд по достоинству. Представляешь, это она её-то, нашу Запятулькину, назвала коллегой. И это после всего, что я ей рассказал об этом монстре образовательного процесса. Вот интеллигентная женщина! Восхищаюсь! А насчёт того, что мой опус получит заслуженную оценку, так у меня совсем нет её уверенности…

– Ладно, не тяни резину, читай.

Лёха поставил чайник с водой на примус и принялся ждать, когда вода закипит.

– Давай, Лопухов, напомни мне сладкие деньки этого лета. Иначе я сейчас буду сидеть и тупо смотреть на чайник, а тогда он точно закипит через два часа. Всегда так: вода, как будто чувствует, что человек хочет попить чаю, и ни за что не закипает. А когда на неё не обращаешь ни малейшего внимания, то ей сразу хочется, чтобы обратили, и она начинает закипать, как положено. Так что, Пашка, давай читай. А чаю я совсем не хочу и не буду смотреть на эту дурацкую воду, –  в сердцах произнёс Калинин и метнул в сторону чайника угрожающий взгляд.

Пашка залез на табурет, как в детстве на Новый год перед Дедом Морозом, и начал декламировать:

– Добрый вечер, уважаемые радиослушатели! Сегодня вам предлагается прослушать уникальную, единственную в своём роде, приключенческую повесть «Логово охотников за приключениями». Читает народный артист России Павел Лопухов.

– Это ты «Ласточкино гнездо» что ли логовом обозвал? Неплохо, Паха, неплохо: сначала – «давай повесим занавески, семейный очаг – одна из важнейших составляющих человеческого счастья», а потом на тебе – «логово»!

– Ты ничего не понимаешь в литературном мастерстве, Дарданелла. Хорошее название – это залог верного успеха. Оно сразу должно обращать на себя внимание и интриговать читателя. Гнездом никого не заинтригуешь, таким названием хорошо только конспирироваться. А так оно способно вообще распугать всех читателей. Так что слушай народного артиста и не перебивай радио. И вообще, вода уже закипела. Так что пей чай с ва…, –  осёкся Пашка, но не растерялся и тут же продолжил, –  без варенья и помалкивай.

– Как-так без варенья?! – встрепенулся Калинин. Он сразу позабыл речь Лопухова о принципах литературного мастерства и заинтересовался только последней информацией. – Я же только вчера принёс трёхлитровую банку. Куда ты её подевал?

– Ну, мне же надо было как-то поднять себе настроение?! В конце концов, кто из нас получил «кол» и психологическую травму: я или ты? Так что придётся тебе, Лёха, пить чай без варенья. Можешь закусывать огурцом, там ещё остались.

– Спасибо, Лопухов. Чай с огурцом – это моё любимое блюдо! И как ты только узнал, я ведь никогда никому об этом не рассказывал. Вот удача, наконец-то довелось поесть деликатеса!

– Ну всё, Дарданелла, заткни фонтан. Я как-никак собираюсь читать тебе свой писательский шедевр, беспрезидентное явление в мировой литературе. Имей уважение к автору и научись, в конце-то концов, слушать. Или тебя Капитон Терентьевич только кулаками научил махать?

– Прости, Лопух. Я что-то не расслышал, какое явление твой литературный опус?

– Какое-какое? Какое слышал. Но ты, конечно, не слышал, потому что ты меня вообще не слушаешь, –  обиженно мычал Пашка.

– Ну что ты, Пашка, я тебя всегда очень внимательно слушаю, –  успокоил его Лёшка, а про себя добавил, –  в тех случаях, когда ты говоришь по делу. Так какое явление твой литературный опус?

– Какое-какое? – никак не унимался разобиженный Пашка. – Бес-пре-зи-дент-ное.

– А?!  –  глубокомысленно протянул Калинин. – Это что ж за крокодил-то такой? –– Не крокодил, а слово такое есть, –  не растерялся Лопухов, уловив иронию друга. – И вообще, почему я тебя должен просвещать?! Посмотришь дома в толковом словаре, а я тебе не электронная версия Ожегова. И, в конце-то концов, ты будешь слушать или нет? Если через минуту ты мне не предоставишь слова, то с моим бесценным творением тебе не будет суждено ознакомиться никогда. И ты так и не узнаешь, какие книги делают прорыв в литературе.

– Ладно уж, читай своё «беспрезидентное» явление.

– Начинаю, –  обрадовался Пашка, предоставленному, хоть и не очень любезно, слову. – «В сто тысяч солнц закат пылал. В июль катилось лето. Была жара, жара плыла. На даче было это».

– Стоп, Лопухов, да это же чистой воды плагиат, –  возмутился Лёшка.

– Ну почему сразу плагиат? Просто хорошо подошло к теме сочинения: начало историй совпало. А начинать, сам знаешь, всегда тяжело, –  защищался Пашка. – Да ты не смотри на меня, как на врага народа, вон у меня и кавычки поставлены. И вообще, тебя, кажется, просили не перебивать, –  Лопухов решил из защиты перейти в наступление. – Тебя родители в детстве не учили правилам хорошего тона?

– Молчу-молчу, – стушевался Лёшка, предусмотрительно решив не поднимать наболевшую для него тему воспитания.

– Так вот, о чём это я? … Ах да: «На даче было это». Очень много времени этим летом я и мой друг Лёшка проводили на даче, на Лёшкиной даче. Его отец строил баню и потому постоянно жил там и нам разрешил остаться. Мы с Лёшкой тоже помогали ему строить баню, хотя я, наверное, больше мешал. А вот Лёха – да, он мастер на все руки… –  Вот, понимаешь ли, я о нём такие слова написал, вывел главным героем, а он мне весь вечер рот затыкает. Знал бы раньше, не пел бы тебе таких дифирамбов.

– Ладно, Пашка, прости. Я уже, кажется, и так извинился.

– Тебе только так кажется: это извинение было первым… Так и быть, прощаю, но с условием, что ты будешь молчать, пока я не закончу.

– Принимается. Ну, давай, читай. Ты остановился на том, что я мастер на все руки.

– Это ты помнишь, а извинился или нет перед другом, так тебе это только кажется.

– Ну, хватит, Пашка, не бурчи, как старый дед.

– Сам ты дед. И вообще, ты меня старше, старее то есть, на целых три месяца, –  опять обиделся Лопухов. – Так вот. Мы с Лёшкой помогали его отцу строить баню. А дача у них находится в очень красивом живописном уголке: рядом лес и озеро. Я тогда только прочитал книгу А. Беляева «Человек-амфибия», из которой узнал о такой профессии, как ныряльщик за жемчугом. И мы с Лёхой тоже стали нырять в озеро. Жемчуга мы там, правда, не нашли, но зато нашли много разного хлама на дне. Мы его подняли, а затем отвезли с Лёшкой и сдали в металлолом. Не пропадать же добру. Так мы ныряли целых две недели, по несколько подходов в день. Мы с Лёшкой, можно сказать, организовали волонтерский отряд по чистке озера, чтобы все могли в нём купаться, не боясь пораниться о какую-нибудь железяку. Металлолома у нас накопилось много. А на вырученные от его сдачи деньги мы с Лёшкой пошли в книжный магазин и купили себе новое подарочное издание с цветными иллюстрациями «Марсианских хроник» Р. Бредбери, о которых уже давно мечтали. А потом мы вместе читали их на крыше Лёшкиной дачи, или, как это сейчас называется, на мансарде. Мы там спали – хотели быть поближе к звёздам. Это было очень романтично читать ночью на крыше с фонариком (фонарик же был просто необходим, так как электричество в мансарду не проведено) да ещё когда находишься в такой непосредственной близи от звёзд. Казалось, что стоит только протянуть руку и можно ухватиться за одну из них и сорвать с неба…

Лёшка уже мирно посапывал в своём спальном мешке.

– Ну вот, а ещё друг называется. То перебивает на каждом слове, то вообще засыпает на самом интересном моменте. Я даже до логова ещё не дочитал, –  слёзно протянул Пашка и сам пошёл спать к себе на раскладушку. А звёзды мирно светили в окно. И, действительно, казалось, что стоит только протянуть руку, и…

Глава 14

Оглушительный звонок, раздавшийся в стенах школы, ознаменовал начало нового учебного дня. Но он, как и предыдущий, не сулил ничего хорошего. Лопухов и Калинин стояли у расписания и с тоской в глазах искали номер очередной «камеры пыток». Первым в тот день должен был быть урок рисования. От Вани Топорова, на лето всегда вербующегося «индейцем» на взятие форта к Лопухову и Калинину, друзья узнали, что рисование им будет преподавать сам Ботичелли. Правда, не тот знаменитый на весь мир итальянский художник, а, наверное, его прямой потомок – Осип Фридрихович.  Ваня учился в параллельном 7 «Б», и в их классе урок рисования прошёл ещё вчера.

– Эй, Томогавкин, – так Лопухов и Калинин звали Топорова за его «индейское» амплуа, – показал вам вчера Ботичелли, как рисовать «Ночь над Днепром»?

– Ещё как, и «Ночь над Днепром» и «Утро в лесу». Сразу видно – потомственный живописец, настоящий мэтр, –  хитро ухмыльнулся Топоров, и распрощался с друзьями.

– Ну что, Пашка, пойдём знакомиться с мэтром.

Художественная мастерская в школе была расположена на последнем этаже, в мансарде. Мальчики сели за мольберты и, пока не пришёл Осип Фридрихович, стали разглядывать висевшие на стенах репродукции знаменитых картин. Лопухов вообще очень любил искусство, а живопись, по его шкале приоритетов, стояла на втором месте, естественно после литературы. Но тут произошло явление Ботичелли ученикам, и осмотр картинной галереи был прерван. Пашкин взгляд в это время остановился на картине И. Репина «Не ждали», затем переметнулся на вошедшего преподавателя. Лопухов подумал, что такого они с Лёшкой, действительно, не ждали. Уродливый карлик («А насчёт «метра» Томогавкин был прав», –  отметил про себя Калинин) с взлохмаченными огненно-рыжими волосами, крючковатым носом и вечно бегающими глазками – таков был портрет ценителя прекрасного Осипа Фридриховича Ботичелли.

Заданием на урок было нарисовать натюрморт с натуры.  Мэтр бережно поставил на стол глиняный кувшин, возле него корзину с фруктами, поправил драпировку, а в довершение всего плюхнул рядом с кувшином серую бесформенную массу, на которую к тому же прилипла какая-то шелуха…

– Сегодня мы будем рисовать натюрморт с рыбой, –  важно изрёк он и удалился на преподавательское место.

– Ах, вот оно что! Так эта живописная «гадость», которую он плюхнул на стол, на самом деле является рыбой, –  искренне удивился Калинин. – Представляешь, Лопухов?

– Не хочу проверять, верю ему на слово, –  отозвался друг.

В классе началась работа. Скрипели по бумаге карандаши, кисти, краски делали многочисленные подтёки и подмачивали «репутацию» натюрморта. У Лопухова с картиной сразу не задалось: кувшин никак не хотел терять форму бутылки, а драпировку легче было принять за сохнущую на заборе половую тряпку. Калинин же был горд своим рисунком. Даже к его собственному удивлению работа у него шла гладко: кувшин принял вполне округлые формы, фрукты в корзине тоже не напоминали ящик с боеприпасами. Драпировка, конечно, не дотягивала до своего оригинала, но, по сравнению с лопуховской, находилась на более высокой ступени развития: напоминала не половую тряпку, а занавески. Но, в общем и целом, Дарданелла был доволен и, уверенный в твёрдой пятёрке, пошёл показывать работу «мастеру».

– Что это? Что вы мне принесли? – визжал карлик.

– Натюрморт с рыбой, вы же сами задали, –  оскорбился Лёха.

– Вот именно с этой рыбой я не задавал, –  и Ботичелли ткнул пальцем в ещё не высохший рисунок Калинина, в то место, где у Лёшки была изображена амфибия. – Какая это у вас рыба? – весь скривился и как-то сжался карлик, так что из мэтра превратился в полмэтра…

– Нарисованная, –  не понял вопроса Лёшка.

– Какая порода, я вас спрашиваю? – визжал Осип Фридрихович.

– Порода? – про себя посмеялся Калинин над употреблённым «мастером» словом. – Окунь!

– Вот-вот, а на моём натюрморте что? – добившись от Лёшки нужного ответа, обрадовался Ботичелли.

– Даже боюсь предположить, –  отрезал Калинин, опять с опаской взглянув на серую массу в чешуе.

– Селёдка, селёдка!!! –   ещё пронзительнее завизжал Осип Фридрихович, потрясая «массой» в воздухе.

«Какой ужас, –  думал про себя Калинин. – Даже моя кошка Селёдка не стала бы есть этот позор всей рыбьей стаи, хоть и уминает эту рыбу в любом виде, за что и получила кличку» … И первая единица в дневнике, которая к тому же была первой оценкой в новом учебном году, на целый день придала Лёшке бодрости и хорошего настроения.

Вторым уроком была география – любимый предмет Калинина. Лёха даже повеселел. Он вообще был очень весел после рисования… Друзья отправились в кабинет географии, сияя лучезарными улыбками и излучая положительную энергетику, хотя, как и все остальные ученики, не знали, какой заслуженный «мучитель» достался им по этому предмету. Дети заняли свои места и стали ждать. Лёха рассматривал карты, висевшие на стенах класса, и запоминал местоположение не знакомых ему пока (хотя таких оставалось уже немного) географических объектов. Он любил это занятие и дома часто расстилал на полу политическую карту мира, большую, во весь ковёр, и просто ползал по ней, совершая «кругосветное путешествие». Результатом таких кругосветок стало то, что Лёшка наизусть помнил почти все страны с их столицами. Он даже освоил столицы африканских стран, что обычному смертному вообще кажется верхом учёности. В общем, здесь он был в своей стихии. «География – это моя чашка чая», –  любил говорить Калинин, переведя на русский  понравившуюся ему английскую идиому “It’s my cup of tea”, соответствующую русской «это мой конёк».

Наконец открылась дверь, и в класс вошла новая учительница. Это было странное создание, на внешний вид ещё не вышедшее из детского возраста и кажущееся едва ли старше семиклассников, к которым пришла вести урок. Создание было рыженькое, чрезвычайно худое и вертлявое. Из короткой, в складочку, юбки торчали две тоненькие спичечки-ножки, обутые, тем не менее, в туфли на высоком массивном каблуке. Реденькие рыжие волосы были завязаны в два хвостика, больше напоминающих два атомных взрыва: в Хиросиме и в Нагасаки. Внешность этого «херувима» позволяла говорить о принадлежности её носительницы к монголоидной расе: узкие, вытянутые, с приспущенными веками глаза вертелись и бегали так же интенсивно, как сама их обладательница. На носу, точнее, носике, потому что это было лишь слегка выдававшейся вперёд, почти незаметной частью лица, сидели очки безупречно круглой формы. Прежде чем начать говорить, создание вздёрнуло свою «маловыдающуюся» часть лица и поправило окуляры:

– Здравствуйте. Теперь я буду вести у вас уроки географии. А зовут меня Шарлотта Сикоковна Хонсю. Запишите и дома выучите. На следующем уроке буду спрашивать. Кто запомнит только имя –  три, имя-отчество – четыре, справится и с фамилией – твёрдая пятёрка. Так что дерзайте. А на сегодня я приготовила для вас тест, чтобы проверить уровень ваших знаний.

И рыжий «херувим» начал обходить ряды парт, раздавая задание теста. Лёшка с воодушевлением принялся читать:

– Так, посмотрим. Первый вопрос: Как называется пролив в Турции, между Европой и Азией, соединяющий Эгейское море с Мраморным? Ха-ха, да чего может быть легче, –  радовался Лёха. – Ведь это же…  Так, ладно, прочитаю варианты ответа:

1) Берингов пролив;

2) Ла – Манш;

3) Карские ворота;

4) пролив Дрейка.

– Как, как так?! Ничего не понимаю. Не может этого быть! Здесь нет правильного ответа, Лопухов, –  начал возмущаться Калинин.

Создание обратило внимание на произведённый шум и подошло к «камчатке», где обычно сидели друзья:

– Какие-то проблемы, молодой человек? – пролепетал «херувим», который по сравнению с «молодым человеком» борцом Калининым казался просто младенцем.

– Да проблемы, и ещё какие. В первом вопросе среди вариантов нет правильного ответа, –  кипятился Лёшка.

– Не может быть, –  состроило удивлённую гримасу создание и захлопало глазками.

– Нет может! Я точно знаю ответ на этот вопрос! – отстаивал свою правоту Лёшка. – Можете мне поверить, пролив, соединяющий Эгейское море с Мраморным, это пролив Дарданеллы. Но такого варианта ответа нет.

– А следовательно, молодой человек, ваши источники информации давно и безнадёжно устарели. А в мире, да будет вам известно, каждый день происходят колоссальные перемены, –  не с меньшим пылом, чем Лёшка, отстаивал свою позицию «херувим».

– Возможно, вы и правы. Но в чём я абсолютно уверен, так это в том, что реки не текут вспять, материков всего шесть, самое глубокое место на Земле – это Марианская впадина, а Эгейское и Мраморное моря разделяет пролив Дарданеллы. И такое положение дел изменится только в том случае, если его переименуют, а этого, по моим сведениям из «застаревших источников информации», –  и Лёшка изобразил на своём лице ехидную гримасу, –  пока не планируется!

– Вы, вы – хам!!! Я даже не буду тратить свои нервные клетки, так как они, как известно, не восстанавливаются. Пусть на эту тему с вами побеседует директор. Расскажете ему о географической ситуации в мире…

Глава 16

Теперь уже Лопухов утешал друга. Да, разве догадывались они, что учёба может превратиться в борьбу за выживание.

– Молодец, Лёха! Ты всё правильно сделал. Сразу убил двух зайцев. Поставил эту рыжую куклу на место. К тому же теперь тебе ещё предстоит встреча на высшем уровне. Правда, без галстука. А почему это вы сегодня без галстука, Алексей? А так бы предстал перед директором во всей красе. Знаешь, я прямо завидую тебе: увидишь, наконец, этого Гудвина, Великого и Ужасного, –  старался развеселить друга Лопухов.

– Да не паясничай ты, Пашка! Мне и так тошно, да ещё ты со своими плоскими шутками.

– Прости, Дарданелла, я не нарочно.

– Да знаю, что не нарочно, но всё равно не надо. И ещё, Пашка, ты это… ну…

– Чего, Лёх? Проси, я всё сделаю, –  хотел помочь другу Пашка.

– Не зови меня больше Дарданеллой. А то, ну ты понимаешь, ассоциации всякие лезут…

– Хорошо, Дарданелла, не буду, –   по привычке выпалил друг.

– Лопухов?!

– Ой, Лёшка, прости. Случайно вырвалось, непроизвольно… Ты это из-за рыжей выдры, да?! Не убивайся ты так, Лёх: она того не стоит. И вообще эта рыжая даже совсем не симпатичная, ну даже на вот столечко (и Пашка приблизил друг к другу два пальца так, что между ним осталось расстояние в несколько миллиметров) не симпатичная, а ты из-за неё так убиваешься.

– Молодец, Лопухов, сострил. Очень смешно, я уже хватаюсь за живот, как мне смешно.

– Прости, Лёха. Я преследовал благородную цель: только хотел немного поднять тебе настроение. Знаешь, малиновое варенье –  это такая классная вещь: все неприятности как рукой снимает. Я на себе уже вчера испытал.

– Да, я помню. Только после твоих «испытаний» трёхлитровой банки как не бывало. А новую взять неоткуда, папа на той неделе всё отвёз тёте. Так что мне даже варенье не поможет, –  горестно вздохнул Калинин.

– Не горюй, Лёха, прорвёмся, –  не оставлял своей миссии по успокоению друга Лопухов. – Ну, улыбнись, улыбнись. Я не уйду, пока не улыбнёшься.

– Давай уже, утешальщик. Иди, а то на урок опоздаешь, –  отмахнулся Лёха.

– Нет, а улыбнуться? Я же сказал, что не уйду, –  упорствовал Пашка.

– Вот, смотри: улыбаюсь, –  и Лёшка со всей силы растянул губы к ушам, что придало его лицу не радостный, а, скорее, устрашающий вид.

– Ну-у-у… что ж… уже лучше. Будем тренироваться, и ты совсем придёшь в норму. Ну, бывай. Я побежал. У нас сейчас ботаника. Удачи, Дарданелла!

– Пашка?! – снова возмутился Калинин. – Просил же.

– Прости, прости, Лёх, забыл. Просто удачи. Если что – кричи. Кабинет ботаники от директорского недалеко, так я прибегу на помощь, –  и Пашка скрылся за поворотом коридора…

Ботаничка тоже оказалась довольно молодой особой. Это была высокая, до невероятия худая, с осиной талией, девушка. Волосы у неё, как и у географички, были рыжими, только другого оттенка: у ботанички они были просто огненными. А то обстоятельство, что на затылке они были забраны в конский хвост, создавало эффект пожара на голове. Пашка сразу произвёл в своём мозгу необходимые аналитические выкладки: «Талия – осиная, хвост – конский, глазки – поросячьи. И почему она преподаёт ботанику, когда такая наука, как зоология просто создана для неё?». Но тут ботаничка представилась: «Я ваша новая учительница. А зовут меня Розалия Карловна Тычинка». И Пашка сразу понял, по какому критерию она выбирала себе факультет в педагогическом.

Лопухову было непривычно сидеть на уроке без Калинина. Это случалось всего два раза в жизни: один раз Лёшка вывихнул руку на борьбе, второй – просто зачитался «Островом сокровищ» и забыл, что нужно идти в школу. И вот теперь был третий раз. Лопухов откровенно скучал. Во-первых, ему не с кем было поделиться мыслями, возникающими у него в голове по ходу урока, а во-вторых, он сильно переживал за Лёшку. Это был отчаянный поступок – решиться пойти к директору, которого ещё никто не видел, но, судя по произведённым реформам, он был далеко не Дед Мороз. Фамилия же директора вообще не внушала доверия, скорее, внушала опасения… за Лёшкину жизнь.

Всё это проносилось в голове Лопухова, а сам он параллельно постигал тему «Синтез сахара в листьях на свету» и с интересом разглядывал иллюстрации в учебнике. И, как настоящий Цезарь, способный делать несколько дел одновременно, Пашка рисовал собственные «полотна» в тетради. Правда, этим занимательным делом ему никак не удавалось заняться спокойно: спокойно выбрать объект, достойный того, чтобы быть нарисованным с натуры, спокойно нанести все тона и полутона. И все из-за того, что Тычинка вполне оправдывала свою фамилию и весь урок куда-то «тыкалась»: то по углам класса, то в тетради учеников. Это было для неё делом первостепенной важности, в отличие от объяснения материала. Но, несмотря ни на что, урок для Пашки прошёл плодотворно: он изловчился и всё-таки нарисовал в тетради портрет «знатной дамы» – своей одноклассницы Лии Кувшинкиной, в которую уже давно был тайно влюблён (после Добротиной и Улыбайкиной она в Пашкином перечне объектов обожания стояла третьей); кинуть жвачкой в своего недруга Андрея Кокосова и самостоятельно изучить тему «Синтез сахара в листьях на свету».

Глава 17

А в это время Лёшка сидел в кабинете нового директора. На табличке, висящей на двери приёмной, Калинин прочитал: «Директор Пруссак Панфил Андреевич». В голову сам по себе пришёл образ Мальчиша-Кибальчиша. «Что ж, я буду так же неприступен и непоколебим», – настроил себя Калинин и твёрдой рукой дёрнул за ручку двери. Секретарь усадила мальчика на стул, попросив пять минут «обождать», после чего испарилась. Лёшке было даровано судьбой не только время на то, чтобы собраться с мыслями и осмотреться по сторонам, но и придумать последнее желание. Ничего лучшего он не придумал, как отказаться от своей половины «Ласточкиного гнезда» в пользу Лопухова, а все свои сбережения завещать Пашке на издание его литературных трудов, к которым Калинин, по мнению последнего, так неуважительно относился при жизни. Пусть теперь знает, что он ошибался.

Последнее желание было придумано, а Пруссак так и не приполз, то есть не пришёл. Лёшка стал осматриваться по сторонам. «Да, многое здесь изменилось со времён стояния у штурвала школы Рулёва», –  подумал Калинин. На одной из стен висело огромное полотно работы И. Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Лёшку невольно передёрнуло. На другой – «Дубы» Шишкина. «Это, наверное, скрытая аллегория на учеников. Что ж, очень лестно, Панфил Андреевич, спасибо за плохо замаскированный комплимент, –  отметил про себя Лёшка. –  А в живописи он разбирается. Наверняка, нашёл бы, о чём поговорить с Лопуховым. Например, об Эжене Де-ла-кру-а. Но что-то мне подсказывает, что Пашка вряд ли обрадуется такому собеседнику».

Калинин перевёл взгляд на другую стену: она вся была увешана дипломами и медалями. «Интересно – интересно. В какой это вы области отличились, Панфил Андреевич?» –  вёл мысленный диалог с директором Лёха. –  Посмотрим. Дипломом первой степени награждён Панфил Андреевич Пруссак за разработку сельскохозяйственных орудий двадцать первого века: зернопосевалки, овощеполивалки, окучивалки и урожаесобиралки. Каков герой, а! Ну-ка, что там дальше?  –  и Лёшка продолжил читать. – Дипломом первой степени награждён так …м-м-м, ага, за разработку транспортного средства последнего поколения – аэроаквамобиля, позволяющего пассажирам перемещаться и в воде, и в воздухе, и на суше. Ага, значит машина Фантомаса, наконец-то, стала реальностью. М-да. Да он просто гипермозг, второй Циолковский. Таракашечка-таракашечкой, а чего насоздавал-то. Далее, –  и Лёшка вновь приступил к изучению регалий Пруссака. – Дипломом степени гран-при награждается, м-м-м, за особые заслуги перед Отечеством, м-м-м, за разработку робота «УЧ–100», способного выполнять любые человеческие команды. Вау, да в это просто невозможно поверить: он создал то, над чем учёные всего мира ломают голову уже сотни лет. И над разработкой этого сломалась не одна голова. Вот тебе и Пруссак, вот тебе и таракашечка. Да, Лопухов, чувствую, что лопухнулись мы с тобой по-крупному. Но ничего, бой ещё только начинается.

Лёшкины мысли были прерваны приходом самого Панфила Андреевича:

– Здравствуйте, молодой человек, – нарочито вежливо начал Пруссак, усаживаясь в своё большое кожаное кресло.

Лёху за сегодняшний день уже два раза «обозвали» молодым человеком, и его это уже начинало выводить из себя. В такой фальшивой любезности сквозило презрением.

– Здрасьте, –  пробурчал Лёха.

– Изволите балагурить, нарушать дисциплину? А ведь сегодня только второй учебный день.

– Я изволю желать, чтобы мне давали знания, а не пытались убедить в недостоверности уже полученных. И заметьте, полученных самым похвальным способом – самообразованием, –  неожиданно для себя самого уверенно, смело и даже нагло говорил Лёшка. «Надо быть стойким до конца, как Кибальчиш. Последствия меня уже не интересуют. Лучше на каторге да с чистой совестью, чем в чести, но с запятнанной позором душой», –  пронеслась у Калинина в голове фраза, сказанная им же вчера Капитону Терентьевичу. Это было импровизацией, но Лёхе самому так понравилось, что он решил её запомнить и отложить до подходящего случая. Тем более что фраза всё-таки оказала воздействие на Капитона Терентьевича, который изначально не хотел ввязываться в эту историю.

– Знаете что, Калинин Алексей. Ведь вас, кажется, так зовут?! В данном учебном заведении желать изволю только я, а все остальные должны подчиняться моим желаниям. Так что соблюдайте субординацию, молодой человек, то есть уважайте вышестоящего. И о своём месте не забывайте, если, конечно, в ваши жизненные планы входит получение аттестата о среднем образовании.  А если что-то не устраивает, так вас здесь никто не держит: идите на все четыре стороны. А пока вы не покинули родные пенаты, запомните на будущее, это вам в жизни пригодится: рядовой должен слушаться приказа прапорщика, прапорщик должен подчиняться лейтенанту, лейтенант – капитану, капитан –  майору, майор – генералу и так далее, молодой человек, и так далее… Вы всё поняли?! А теперь вы можете быть абсолютно свободны. Счастливого пути! До свидания, –  не остался в долгу у Лёшки Пруссак и за его наглость отплатил той же монетой.

– Надеюсь, свидания больше не состоится, –  гаркнул Лёха и просто пулей выскочил из кабинета, хлопнув на прощание дверью со всей своей борцовской силы. За два учебных дня штукатурка осыпалась уже дважды. С новыми порядками сделанный летом ремонт рисковал не дотянуть даже до конца первой четверти.

А у дверей приёмной Лёшку уже ждал Лопухов.

– Наконец-то. Живой! – обрадовался он. – Ну, как прошла встреча в верхах?

– Пойдём отсюда, дома расскажу.

– Ну-у-у, чаем-то тебя хоть напоили?

– Да… с огурцом. Сказали, больше ничего нет: варенье они уже съели.

– Шутишь, значит, всё хорошо. Теперь я спокоен.

Друзья пошли к выходу. И расставаться с храмом науки им было почему-то совсем не жалко.

Глава 18

Тихий лес по-прежнему шелестел листвой. В природе было разлито спокойствие и умиротворение, только в «Ласточкином гнезде» продолжали идти горячие дебаты.

– Ну, Лёх, ну чего ты? Обещал же, что дома всё расскажешь, а сам молчишь, как рыба об лёд. Что там произошло-то? В каком обличье предстал перед тобой Гудвин, Великий и Ужасный: симпатичной русалки или стоглазой головы? А? – не унимался Лопухов, пытаясь выведать подробности Лёшкиной встречи с Пруссаком.

– Пашка, отстань. Видишь, у меня сейчас идёт сложный мыслительный процесс.

– Нет, не вижу. У меня обыкновенные глаза, а не рентгеновские лучи, и я не в состоянии увидеть процессы, которые происходят у тебя в голове, –  обиделся  Пашка за проявленное к нему недоверие.

– Лопухов, не обижайся, но мне сейчас не до того, чтобы байки травить. Мне нужно многое обдумать и взвесить. И потом я обязательно посвящу тебя в свои планы.

Лёшка заметил обиду друга, но всё-таки решил пока не выдавать тайны, связавшей его и Пруссака. И он попытался сменить тему:

–  Кстати, есть у нас что-нибудь поесть? А то у меня желудок что-то подвело от такой усиленной интеллектуальной деятельности.

– Тебя же напоили чаем с огурцом?! – съязвил Пашка, задетый за живое отказом друга рассказать о случившемся. – Ладно, шучу. Бутерброд с ветчиной устроит? Держи.

У ребят наступил перекус, но трапеза была невесёлой. Каждый думал, и думы его были нелегки. Лёшкино же лицо было обезображено муками тяжёлого мыслительного процесса…

           

…Часы «прокуковали» семь вечера. Старинные часы с кукушкой, которые красовались на стене «Ласточкиного гнезда», доказывали, что Калинин на все руки мастер. Лёшка купил их на каком-то развале, где продавали разную рухлядь. Часы были сломаны: то ли отсырели и механизм заржавел, то ли потерялась какая-то деталь. В любом случае, стрелки не шли, а кукушка осипла и не хотела куковать. Калинин потратил две недели своих каникул, но поломку устранил. И теперь раритетные часы не только украшали их с Пашкой жилище, но и помогали не терять счёт времени и не просыпать в школу (пока стояли погожие деньки сентября, Лёха с Пашкой оставались жить в своём «гнезде», а к родителям совершали периодические набеги за продуктами) …

…– Кукушка-кукушка, – очнулся от мыслительного процесса Калинин, –  сколько мне жить осталось?

И деревянная птичка, открыв свой такой же деревянный клюв, прокуковала семь раз.

– Видишь, Лопухов, семь дней осталось мне мучиться на этой грешной земле, –  сокрушённо произнёс Лёшка.

– Прекрати, Лёха. Во-первых, хочу тебя огорчить: это гадание с «неживыми» кукушками не проходит (прокатывает). Веришь –  нет, но результат всегда неправильный. Ты, конечно, починил эту певунью, точнее, крикунью, но сомневаюсь, что тебе удалось её выдрессировать. Поэтому, Лёх, максимум, чего ты можешь от неё добиться, это ответа на вопрос: «Сколько времени?». А во-вторых, упорный мыслительный процесс тебе явно пошел не на пользу. Что за депрессию ты тут развел? Если длительные раздумья приводят именно к этому, то я в таком случае против того, чтобы думать вообще.

– А тебя никто и не заставляет, – огрызнулся Лёха. – Каждый волен делать то, что ему угодно, и жить так, как ему хочется. Не хочешь думать, пожалуйста, никто и не запрещает тебе жить с IQ табуретки.

– Ну, знаешь ли, Лёха, это уж слишком! А ещё другом называешься. Мало того, что ничего мне не рассказываешь, потом заставляешь сидеть битый час в тишине и ничегонеделаньи, так потом ещё и оскорбляешь.

– Прости, Пашка, прости, –  искренне извинялся Калинин. Он подошёл и крепко обнял друга. – Не обращай ты на меня, дурака, внимания. Ты же знаешь, я сейчас взвинченный. Насчёт табуретки беру свои слова обратно. А насчёт того, что я заставил тебя целый час молчать и ничего не делать, будь любезен, объяснись. Я с этим категорически не согласен.

– Ну, я же понимаю, что мыслительный процесс – вещь серьёзная. Вот и не хотел тебе мешать. А чтобы не мешать, пришлось ничего не делать: я иначе тихо не могу. А у меня, между прочим, знаешь, сколько дел. Нам по ботанике горох задали выращивать. «Чтобы наблюдать за развитием семени во взрослое растение».

– Горох? Зачем горох?! – удивился Калинин. – Как будто бы мы не видели, как растёт горох. Ладно бы ещё задали посадить дома лимонное дерево или финиковую пальму или ещё что-нибудь в этом роде, тогда всё понятно: через пару лет не пришлось бы думать, с чем чай пить. А горох-то зачем?!

– Да вот и я не пойму. У нас и так на огороде в этом году лучше всего уродился горох. Я всё лето целые карманы себе набивал, когда мы с тобой собирались в какую-нибудь экспедицию или готовились к битве с индейцами. А на войне горох не только провизия, но и годное оружие.

– Постой, так Кокосова и Абрикосова ты тогда горохом обстрелял?

– Конечно, а ты думал чем? У них потом были просто «ювелирные» синяки. Всё было сработано точно… Так вот я и говорю, сколько не ел этого гороху, сколько «индейцев» им не подбил, а его всё равно целая куча осталась: мама ещё насушила пять килограммов. Чувствую, закормит нас с отцом зимой гороховым супом.

– Слушай, Пашка, шутки шутками, но ведь у нас с тобой дела есть.

– Конечно, есть. Сейчас горох сажать буду. А то Розалия Карловна с меня семь шкур сдерёт, будь уверен.

– Знаешь, я хочу предложить тебе дело поважней твоего садоводства-огородничества. Поважней и поинтересней, правда, оно связано с определённой опасностью… для жизни.

– С опасностью?! Так это же здорово, Лёха. Ну, давай, выкладывай, что за дело, –  живо заинтересовался Пашка.

– Ты, надеюсь, ещё не забыл, что с недавних пор наша школа превратилась в сплошной Содом и Гоморру.

– Забудешь тут. Ты прав, Дарданелла, ой прости, Лёша! Ты прав, точно подмечено: наша школа и впрямь превратилась в дом уморы.

– Не дом уморы, Лопухов, а Содом и Гоморра. Это библейские города, которые погрязли в грехе и разврате и за это были разрушены, –  пояснил своё сравнение Калинин.

– М-м, –  глубокомысленно промычал, в очередной раз восхищаясь знаниями друга, Лопухов.

– Так вот, Пашка. Я тут подумал и решил…, что нам просто необходимо совершить разведку в родной школе.

– То есть ты хочешь направиться туда ночным дозором, я правильно понимаю?

– Ты правильно понимаешь, Пашка.

– Так вот к чему тебя привёл твой мыслительный процесс! Ну что ж, я согласен.  Выступление намечено на сегодня?  –  поинтересовался Лопухов, примкнувший к шпионской банде Калинина (банда, правда, состояла, только из одного Лёшки, но он и один десятерых стоил).

– Да, на сегодня, –  серьёзно ответил Калинин, мысленно уже глубоко погрузившись в саму операцию.

– Ну, тогда пойдём. Сейчас, я только гороху захвачу. Вдруг проголодаемся, –  и Лопухов побежал набивать карманы своих джинсов незаменимым на войне продуктом…

Глава 19

Осенью темнеет рано. И когда Лопухов и Калинин отправились на разведку, стояла уже непроглядная ночь. Друзья приблизились к школьной ограде. В темноте здание школы казалось огромным средневековым замком.  У «сочинителя» Пашки в голове сразу заиграло писательское воображение, которому для того чтобы представить что-то в фантастическом свете, нужно было совсем немного:

– Никогда бы не подумал, что темнота так преображает предметы и что наша школа ночью выглядит, как обитель злых сил, ведьм и троллей.

– Пашка, ты даже не представляешь, насколько употреблённый тобой - как это в вашей писательской терминологии? - … м-м… троп, может оказаться правдой.

– Труп?! – не расслышал друга Лопухов и в ужасе отпрянул. – Ты не предупредил меня, что придётся иметь дело с трупами. Я протестую, Калинин, у меня тонкая душевная организация.

– Какой труп, Лопухов? Я не говорил ничего подобного. До трупов дело не дойдёт. «По крайней мере, очень на это надеюсь, - подумал он, но вслух не сказал. -  Если они нас схватят, то не сразу же убьют, а, наверное, будут сначала пытать. Фу ты чёрт, и что за мысли лезут в голову»?

– Ты что замолчал, Лёха? –  испуганно спросил Пашка. – Труп увидел?

–  Да отстань ты со своими трупами. Хватит на меня страх нагонять, я и сам боюсь. Я же сказал, что до трупов дело не дойдёт.

–  Но что-то ты это как-то неуверенно сказал.

– Ёлки-палки, Лопух, я же предупреждал! Что дело связано с определённой опасностью. И то, что мы можем сегодня увидеть, наверняка, зрелище не для слабонервных. Так что если у тебя такая тонкая душевная организация, не лучше ли тебе вернуться в «гнездо»?! – возмущался Калинин.

А железная ограда вокруг школьного двора казалась такой мрачной и устрашающей, что делала Пашкино сравнение с обителью злых сил ещё более правдоподобным.

– Ну что, решай, идёшь ты или нет? –  вопросом в лоб подытожил Калинин.

– Иду, Дарданелла, – не совсем твёрдым голосом сказал Лопухов, но тут же решил реабилитировать себя в Лёшкиных глазах: –  Я же не могу отправить друга одного на растерзание злым силам.

Лопухов и Калинин лихо перемахнули через забор. Такой «трюк» для них был просто детской забавой в сравнении с ежедневными подъемами в «Ласточкино гнездо». Школьный двор за лето порос бурной растительностью, которая ещё не успела высохнуть. Это было на руку юным разведчикам и служило отличным прикрытием. Осторожно прячась в кустах, ребята продвигались к центральному входу. Вокруг здания школы с осмотром проходил сторож.

– Ты не очень расстроишься, если нам некоторое время придётся посидеть в засаде? – спросил Лёшка. – Устроим здесь наблюдательный пункт.

 – Против?! Да ты что, такая красота кругом, романтика. Ты только погляди наверх, Лёха. Столько звёзд. А вон смотри, большая Медведица. Ух ты! А вон, вон там, Кассиопея! – восхищался ночным небом Пашка. А про себя думал: Уж лучше здесь, в кустах, посидеть, чем идти в эту «Бастилию», где неизвестно, какие привидения шастают по коридорам.

– Лопухов, мы сюда не на звёзды пришли любоваться. И разговаривай тише –  не стихи читаешь. Нам сейчас главное, чтобы сторож нас не заметил.

– Хорошо, Лёх, –  еле слышно прошептал Пашка. – А можно узнать, что мы собственно высматриваем?

– Наблюдай, в каком окне зажжётся свет.

– Ладно. Но пока ничего не горит: везде темно. Ты уверен, что свет непременно зажжётся?

– В наше время, Паша, ни в чём нельзя быть уверенным. Просто у меня есть кое-какие подозрения… но мне необходимы доказательства. И я их получу, чего бы мне это ни стоило, –  решительно произнёс Лёха, но тут же сменил тему, решив далеко не заходить в своих размышлениях, пока вещественные доказательства не окажутся у него в руках. – Извини, Пашка, что заставляю тебя ночью в такой холод сидеть в кустах. Причём не знаю, сколько ещё нам мёрзнуть: может, час, а может, и два… Но, если мои расчёты верны, то мы непременно дождёмся, –  здесь Лёшка сделал паузу и снова задумался. – А ты свитер-то надел, как я тебе сказал? А то, знаешь, сейчас не май месяц.

– Надел, не боись. Да ты не волнуйся так за меня: я морозоустойчивый.

На несколько минут в кустах и за их пределами воцарилась полная тишина. Было слышно только, как шелестят листья, да скрипит, раскачиваясь от ветра, старый фонарь.

– Вот, вот оно, Лёшка, начинается. Смотри! – и Лопухов указал на зажёгшийся свет в окне третьего этажа.

– Отлично, дождались, –  обрадовался Калинин, почувствовав гордость за свой аналитический ум. – А теперь давай вычислять, что это за кабинет.

– Так, дай подумать минутку… М-м-м. Третий этаж, четвёртое окно справа… Да, четвёртое справа… Лёх, да это кабинет… директора.

Пашка удивился полученному результату, но в правильности своих подсчётов не сомневался.

– Всё сходится, всё сходится, –  говорил Калинин, решая в голове какую-то серьёзную и сложную задачу.

Глава 20

– А теперь пойдём, –  шепнул Лёшка другу.

Мальчишки тихо поднимались по лестнице, неслышно ступая на мягкую резиновую подошву кед.  Пашка долго молчал, хотя ему это было несвойственно. Просто он боялся нарушить тишину и выдать своё присутствие «злым духам», которые сделали школу своим пристанищем. В этом Лопухов был абсолютно уверен. Но неизвестность, в которую уводил его Калинин, пугала его не меньше, и в конце концов он решился спросить:

– Лёшка, а что мы теперь делать-то будем? А?

– Пойдём в кабинет ботаники. Ты, кажется, говорил, что он недалеко от директорского.

Кабинет ботаники, действительно, как нельзя лучше подходил на роль наблюдательного пункта. Школа была построена в форме четырёхугольника с зияющей пустотой двора посередине. Такой вот квадратный бублик, как называл его Лопухов. Благодаря такой архитектурной конструкции из окна одного кабинета можно было видеть всё, что происходит в кабинетах соседнего коридора. Кабинет ботаники и директорский располагались именно так. Пашка и Лёшка пробрались внутрь и облегченно вздохнули. Им вовсе не хотелось быть застуканными за шпионажем, и они радовались, что сумели пробраться в кабинет незамеченными. Ну по крайней мере, так им казалось. Калинин достал предусмотрительно захваченный бинокль и поставил локти на подоконник. Правда, ради этого ему пришлось отодвинуть в сторону какие-то ящики, непонятно зачем стоящие на окне.

– Лёшка, ну что там? – не терпелось Лопухову.

– Не поверишь, Пашка, у наших учителей сегодня оказывается «шабаш». Смотри, вот и Запятулькина пришла, и Ось Игрековна «вплыла» на всех парусах, и Условный почтил сиятельное собрание своим присутствием.

– Ну, Лёх?! А что они делают-то?

– Зашли, раскланялись с Пруссаком. Запятулькина села на стул напротив «таракашечки». Других мне не видно. Наверное, стоят у противоположной стены, ждут своей очереди… Так, Пруссак подошёл к нашей русичке. Не знаю, не вижу, что делает. Он заслонил её своей спиной. Что-то колдует над ней. Так, с Запятулькиной закончил, сейчас сел Условный. Опять Пруссак подошёл к нему вплотную. Опять размахивает руками… Я не пойму, что он делает, Пашка. На, посмотри ты, –  и Калинин уступил свой наблюдательный пункт Лопухову.

Пашка, польщённый возложенной на него миссией, взгромоздился на Лёшкино место и приставил к глазам бинокль.

– Так-так, он всё ещё обхаживает Условного… Теперь закончил. Махнул рукой, видно, подзывает следующего. Села твоя любимая Шарлотта Сикоковна Хонсю. Кстати, я запомнил её имя. Уже предвкушаю пятёрку по географии, –  крайне довольный собой, произнёс Пашка.

– Ты уж извини, но глупо рассчитывать на «пятёрку», путая Кордильеры с Карпатами и причисляя Австралию к островам.

– Это раньше бы мне за это нарисовали «лебедя» в дневнике. А с Шарлоттой, сам знаешь, всё по-другому… «В мире каждый день происходят колоссальные перемены», так что не мудрено, если Кордильеры переименуют в Карпаты или наоборот.

– Лопух, не отвлекайся!

– Ха-ха. И как это я сразу не догадался? Пруссак не просто так размахивает руками. Посмотри, что он держит.

– Что? – вскрикнул Лёха, выхватывая бинокль у Пашки. – Ну, чайник какой-то, или, нет, больше похоже на лампу Аладдина. Да чёрт знает, что это такое.

– Какой чайник, Дарданелла?! Сам ты, чайник. Это же маслёнка!

– Точно, маслёнка! Ты гений, Лопухов!

– То есть ты всё-таки признаёшь, что я немного умнее табуретки? –  польщённый комплиментом Пашка всё равно поддел друга. Но он знал, что заслужить комплимент Калинина дорогого стоит.

– Признаю. И хватит уже это вспоминать. Кто старое помянет, тому глаз вон. А тебе ещё в бинокль смотреть надо. Кстати, у тебя неплохо получается. И вообще всё сходится, Пашка, всё сходится, –  радовался Лёшка чему-то, что было пока известно только ему. В порыве радости он так активно размахивал руками, что случайно столкнул на пол те самые ящики, непонятно для чего поставленные на подоконник. Раздался страшный грохот.

– Чёрт, и кто их только додумался сюда поставить? – выл от негодования Калинин.

– Это рассада, Лёха. Кажись, здесь рос горох…

– Ладно, некогда думать, что за гибриды выводит наша ботаничка. Бежим скорей отсюда!

И друзья помчались так, как будто им в затылок дышали оборотни. Пробегая сквозь заросли кустов, где ещё недавно они сидели в засаде, Пашка зацепился джинсами за колючие ветки и упал.

Послышалось, как кто-то бежит следом.

– Эй, стоять.

Раздался оглушительный звук свистка.

– Пашка, вставай, – Лёшка помогал другу подняться и выпутать ногу. – Но Лопухов и сам понимал, что отдыхать под кустом не лучшее время.  Они, как ужаленные, перемахнули через железную ограду и скрылись под покровом ночи.

«Тёмная обитель злых духов», где творились такие же тёмные дела, осталась позади.

Глава 21

Светили звёзды. Где-то ухала сова. Лес в темноте казался большим чёрным замком, а возвышающиеся над ним деревья – башнями. И, несмотря на то, что чаща, где находилось «Ласточкино гнездо» была гораздо мрачнее школьного двора, она не наводила страха на ребят. Здесь они чувствовали себя дома, а значит, в безопасности. И Калинин с Лопуховым после скитания по тёмным коридорам родной школы, где на каждом шагу их подстерегала опасность, были рады вновь здесь оказаться. Ребята шли по тропинке к своему отшельническому жилищу. Ветер трепал шевелюры деревьев, а листья таинственно шептались. Иногда порывы ветра становились сильнее, и тогда деревья с пышными кронами надувались, как паруса. Другие, с менее густыми локонами, склонялись под «воздушным» натиском, а Лопухову и Калинину казалось, что дервья приветствуют их – юных обитателей леса – поклонами и реверансами. На небо вышел месяц.

– Растущий, – заметил Калинин. – Это хорошо: говорят, все дела нужно затевать на растущий, тогда всё сложится удачно.

Пашка дёрнул за верёвку, и сверху спустилась лестница. Ребята, уже поднаторевшие в этом деле от постоянных упражнений, за секунду взобрались в «гнездо».

– Как же я устал. Так спать хочется, а я горох так и не посадил. И заметь, Дарданелла, кто в этом виноват? – Лопухов метнул хитрый взгляд в сторону Калинина.

– Ладно, ложись, я сам посажу твой горох. Я всё равно сегодня не усну… да и дела ещё есть…

– Дела?! Ты опять собираешься в разведку?! Без меня? Это нечестно, Лёха, так часто ходить в разведки. Ты учти, что я в этом деле пока новичок. Я от одной-то вымотался. Нужно же мне поспать перед тем, как отправляться в следующую?! Может, отложим твою разведку на завтра? А? Лёх? – уже засыпая, бурчал под нос Пашка.

– Спи-спи, садовод-огородник. Никуда я без тебя не пойду: я дома работать буду, вспоминать уроки изобразительного искусства.

– Ну валяй. Дело хорошее, –  сказал Пашка, вспомнив свою серию портретов одноклассников, в том числе последнюю работу, гордость художника – портрет Кувшинкиной, написанный на ботанике. –  А что рисовать-то будешь?

– Буду делать копию со «Свободы на баррикадах» Эжена Де-ла-кру-а, – с расстановкой произнёс Лёшка, кое-как выучившись выговаривать «этого крокодила». Но пока это получалось только по слогам. – Или потренируюсь в изображении селёдки. Надо же чем-то порадовать нашего «метра», –  засмеялся Калинин.

– Молодец, Лёха! Я тобой горжусь. Ну у кого ещё есть такой талантливый друг, который знает, и что такое Содом и Гоморра, и в географии шарит, и рисовать пробует? Думаю, Осип Фридрихович оценит твое рвение к искусству.

– Я тоже. Может, даже войду в ряды его любимчиков. И вообще он оказался лучше, чем я подумал сначала. Например, не стал бить меня селёдкой по морде, когда я показал ему рисунок, –  отшучивался Калинин, которого на самом деле очень задела недооценка его окуня. – Ладно, спи давай. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Дарданелла, –  сонно протянул Лопухов, уже потягиваясь на раскладушке под одеялом. – Ты только горох посадить не забудь, ладно?! Семена на полке, в баночке из-под какао.

– Хорошо-хорошо, не волнуйся. 

И Лопухов заснул как убитый после такого насыщенного событиями дня. А Калинин, вместо того, что выполнить Пашкино поручение и тоже лечь спать, достал со стеллажа ватман. В «Ласточкином гнезде» можно было найти всё необходимое: ребята за последний месяц так здесь обосновались, что перетащили от родителей всё мыслимое и немыслимое. Например, месяц назад Калинин бы не смог ответить на вопрос, зачем он притащил в «гнездо» ватман. Тогда он сказал Лопухову: «На всякий пожарный», –  и закинул рулон на стеллаж. «Пожарный» случай настал. И Лёшка говорил «спасибо» своей предусмотрительности. Он расстелил ватман на столе, взял в руки линейку, карандаш и начал чертить…

… Утром, проснувшийся от кукования бдительной кукушки, Лопухов обнаружил за столом спящего беспробудным сном Калинина. Он так и заснул за столом, лёжа на какой-то схеме. Пашка подошёл поближе и посмотрел на чертёж: «Странная свобода, да и баррикады не лучше. На селёдку что-то тоже не похоже. Художничек! Так, а где мой горох?!» –  И Лопухов обвёл глазами комнату в поисках растения, точнее склянки с посаженым семенем. Не обнаружив ничего подходящего на эту роль, он выругался: «Вот ни о чём нельзя попросить!»

Лопухов не стал будить Лёшку, решив, что он всё равно не в состоянии идти в школу после бессонной ночи. Хотя в его голове мелькнула мысль разбудить друга в отместку за непосаженый горох. Но промелькнула и ничего после себя не оставила. «Ну и фиг с этим горохом, пусть сама его сажает», –  плюнул он и отправился в школу.

Глава 22

Рулёв все ещё упаковывал спортивное оборудование в зале, когда в дверях показался Лёшка.

– О, Алексей, здравствуй-здравствуй! Пришёл повидать старика?!

– Нет, Капитон Терентьевич, я не повидать вас пришёл, а сообщить, что настало время действовать.

– Да? Уже? Ну и что же ты предлагаешь, боец? – поинтересовался Рулёв.

– Пока ничего. Но действовать надо незамедлительно! Я вчера сделал важное открытие. Открытие, от которого у меня до сих пор мурашки по коже.

– О чём ты говоришь?! Да на тебе лица нет! – забеспокоился Капитон Терентьевич.

– Мы с Пашкой вчера ходили в разведку, понаблюдали за тем, какие дела творятся в школе в полночный час.

– Решили поглядеть, как баба Нюра моет полы? – пошутил Капитон Терентьевич.

– Вы зря смеётесь. Всё очень серьёзно. Вы знаете, чем занимался Пруссак до того, как занял должность директора школы? – спросил Лёшка.

– Он, кажется, инженер-механик.

– Вам не кажется, так оно и есть. Инженер-механик, получивший многочисленные дипломы и награды за свои изобретения, в частности, за изобретение робота «УЧ–100», который способен выполнять любые человеческие команды, –  с запалом говорил Калинин.

– Ты шутишь, Алексей?! – уже изменился в голосе Рулёв.

– Нисколько. Он этого даже не скрывает. Вывесил все свои регалии на стену в кабинете. Я прочитал недавно, когда заходил к нему… на огонёк…

– Зачем же он подался в школу, а не стал дальше заниматься наукой? – засомневался в словах мальчика бывший директор.

– В науке он создал, что хотел. А в школу пришёл применять свои изобретения на практике, –  с жаром объяснял Калинин.

– Что-то я тебя не очень понимаю, Алексей. Объясни, какая практика, что применять? – недоумевал Рулёв.

– А вы не догадались, Капитон Терентьевич? Сядьте, сядьте-сядьте, а то упадёте. Все наши новые преподаватели, молодые, талантливые и интересные кадры, а также немолодые и неталантливые, но заслуженные учителя – все, все, как один… – РОБОТЫ!..

– Это…это… невероятно, –  перешёл на шёпот Рулёв. – Я не могу поверить. Просто в голове не укладывается. Ты уверен, Алексей? Ведь то, что ты сейчас мне сообщил, очень серьёзное обвинение. Это, я не побоюсь этого слова, преступление.

– Да, Капитон Терентьевич, я абсолютно уверен. К сожалению, всё это правда. Если хотите, могу вечером показать вам сеанс смазки шарниров.

– Смазки шарниров?

– Ну да. Это же роботы, их нужно каждый день смазывать маслом, чтобы детали не заскрипели.

– И что же теперь делать? – взялся за голову Рулёв.

– Сам не знаю, Капитон Терентьевич, поэтому и пришёл к вам. Давайте думать вместе. Моя голова в последние дни просто раскалывается и трещит по швам от умственного перенапряжения. Хоть бы одна разумная идея…

Тренер и ученик уселись на маты и начали интенсивно думать. Прошло минут десять. Первым заговорил Капитон Терентьевич:

– Лёха, а, может, вызовем полицию? Они ребята крепкие –  быстро справятся с Пруссаком, раз-два и туды его в качель за такие опыты. А?

– Нет, Капитон Терентьевич, полицию не годится. Такие вопросы силой не решаются. Ну, приедут они, и что? Оснований для ареста нет, для обыска тоже.  Он им скажет: «Вы чего, мужики, с луны свалились, какие ещё роботы? У нас тут не механический завод и не НИИ, а среднеобразовательная школа», –  и предъявит все свои права и на директорский пост, и личное дело на каждого учителя, и целую кучу подложных справок. Сделает всё так, что комар носа не подточит. Он сумеет убедить их и в своей полной невиновности, и в том, что дела в школе идут как нельзя лучше, и что ученики довольны. Вот как будет, Капитон Терентьевич, – «забраковал» Лёшка предложение Рулёва.

– Мне кажется, Алексей, ты недооцениваешь работу полиции. А зря. Не так уж их легко провести. Тоже, чай, раскрывают запутанные дела, где нужно не только ордер показать и силу продемонстрировать, но и смекалку проявить. У меня там работает один знакомый, и поверь мне, такого умнейшего человека я в своей жизни больше не встречал, –  отстаивал своё мнение Рулёв.

– И вы мне поверьте, Капитон Терентьевич. У меня самого там папа работает. Так что я эту «кухню» тоже знаю. Я и не говорю, что они работают плохо, но наше дело не для них. Здесь нужна точность и выдержка. Конспирация должна быть на высшем уровне, нельзя выдать себя ничем – иначе это будет конец. Если мы не спасём родную школу, то рассчитывать больше будет не на кого. Мы с вами не можем обращаться в полицию и так рисковать: Пруссака нельзя спугнуть. Нам с вами нужна стопроцентная гарантия, а ещё лучше сто двадцать процентов, –  сказал Лёшка, вспомнив рекламу, где покупателям предлагалось именно столько.

– Хорошо, Алексей, убедил. Тогда у меня есть ещё один вариант, раз уж этот ты отметаешь. Хотя осуществить всё это будет крайне трудно, –  высказал свои опасения Рулёв.

– Какой, Капитон Терентьевич?

– Если я правильно помню из курса физики, –  начал экс-директор, –  то металл должен притягиваться магнитом. Я думаю, что штат своих подопечных Панфил сделал всё-таки из железа, а не из пенопласта. По крайней мере, надеюсь на это, потому что, честно говоря, чем притягивается пенопласт, я из курса физики не помню. Так вот, если бы мы где-то достали очень большое количество магнита, то смогли бы манипулировать движениями роботов. Если бы мы смогли манипулировать движениями роботов, то притянули бы их в одно условленное место. А там бы и померялись силой в бою с этими железными куклами. Ну, Лёх, что ты об этом думаешь?

– Отличная идея, Капитон Терентьевич, просто отличная! Осуществление её я беру на себя, –  радовался Калинин.

– Но где ты возьмёшь столько магнита, Лёха?! Эх, жалко, что нет у меня друзей в Магнитогорске, –  вздохнул Рулёв.

– А на что вам торговые центры? Сейчас этого добра во всех магазинах, сколько хочешь, –  воодушевился новой идеей Калинин.

– Что, неужели можно достать в таком количестве? – искренне удивился Рулёв.

Но Лёшка, казалось, уже предвидел успех будущей операции.

– Ещё бы, Капитон Терентьевич. Сейчас в нашей стране есть всё, только покупать не на что, – сказал он, вспомнив, как отец комментирует новостные выпуски.  – Да у нас дома на холодильнике столько магнитов, что, когда ешь, ложки с вилками вылетают из рук, –  пошутил он.

– Ну, что ж, тогда за дело! Рота, подъём!!! – скомандовал Рулёв, «заразившись» Лёшкиной уверенностью в успехе.

Глава 23

  На следующий день с прилавков всех магазинов в городе исчезли магниты. Не трудно догадаться, как это случилось. Опустошил все магазины, а также, как липку, ободрал собственный холодильник Калинин. Подготовка к операции «Поймай робота» шла полным ходом. Утром Лёшка совершил «визит вежливости» к родителям, как выразилась мама. За последние три дня она увидела сына впервые. Дома он не только «ободрал» холодильник, но и попросил её сшить три жилета. Мама у Калинина работала портнихой в ателье, и её умение шить пришлось очень кстати. Лёшка сказал, что к завтрашнему дню ему просто необходимы эти жилеты: два сорок шестого и один пятьдесят четвёртого размера. Мама, уже отчаявшаяся увидеть сына, предпочла согласиться на необычную просьбу. «По крайней мере, увижу его ещё раз, когда придёт забирать», –  решила она.

…Расстроенный Лопухов плёлся по тропинке по направлению к «Ласточкиному гнезду». Видно было, что очередной школьный день не задался. Пашка лихо забрался наверх и вошёл в комнату, но не узнал её. Повсюду лежали куски магнита: на столе, полу, на полках стеллажа и даже на его, Пашкиной, раскладушке. На столе стояло жестяное ведро с какой-то желтоватой клейкой смесью.

– Калинин, ты в моё отсутствие решил разнести «гнездо» в пух и прах?  – спросил Лопухов, разозлившись, что не сможет броситься с разбегу на любимую раскладушку.  

– Здорово, Паха. Садись, поговорить надо. Есть будешь? – и Калинин поставил перед другом тарелку с жареной картошкой и сосисками.

– Ммм, делал набег к родителям? – поинтересовался Пашка, увидев такие яства.

– Было дело… Ну как там в учебном заведении? – спросил Лёха, вспомнив, что друг пришёл из школы, в которой сам Калинин не появлялся уже два дня.

– Ужастики, просто ужастики, Дарданелла.

– Что «опять двойка»?

– Две.

– Ну, одна понятно – из-за гороха, а вторая-то за что? – спросил Калинин. Он искренне сочувствовал другу, но одновременно радовался. Значит для раскрытия «тайны» и посвящения Пашки в дальнейший план действий момент самый подходящий: Лопухов необычайно зол на новых «мучителей».

– Вторая? А вторая за сочинение, за «Логово охотников за приключениями». Представляешь?! – кричал от негодования Пашка, уязвлённый в своей писательской гордости.

– За «Логово»? Не может быть! Шикарное сочинение: под него так хорошо спится, –  не подумав, ляпнул Калинин.

– Лёха?! И ты, Брут?! Да вы что, все сговорились что ли?! – со слезами на глазах кричал Пашка. Он сел на раскладушку, забыв, что в ней полно магнита, и закрыл лицо руками. – Неужели, неужели у меня совсем нет таланта?! – ревел он.

– Лопух, Пашка! Ну, чего ты раскис? Кого ты слушаешь? Запятулькину?! Тоже мне, нашёл авторитет. Да она за всю свою жизнь, наверное, три книжки прочитала: «Колобка», вторую и синюю, –  вспомнил Лёшка шутку и решил повеселить друга. Но благородная затея не удалась: Лопухов даже не улыбнулся. – Тебе что Добротина сказала? Шедевр, прорыв в мировой литературе. Ну, помнишь? Ты ещё сам хвастался, а теперь ревёшь, как девчонка.

– Запя-запя-запятулькина…она…она сказала, – сквозь слёзы мычал Пашка, –  что сочинения так не пишут. Что…что нужно писать про гер-гер-барий, велосипед и купанье в речке, а про звёзды и металлолом нельзя. Она сказала, что это не входит в план сочинения «Как я провёл летние каникулы» … И ещё, что про Брэдбери я тоже зря написал, так как нормальные люди книжек не читают, потому что там всё неправда. А если и читают, то должны скрывать свою вредную привычку, а не писать об этом в сочинении–и–и…, –  продолжал реветь Лопухов.

– Ну и вот, так что же ты хнычешь? Из-за того, что тебе поставил двойку человек (И Лёшка задумался над сказанным словом), из-за того, что тебе поставил двойку человек с развитием ниже уровня городской канализации? Да? –  возмущался он не меньше Лопухова. – Пашка, у тебя талант. Тебе нужно его развивать, а не слушать всяких безграмотных критиков –  сам разозлившись на непроходимую глупость и гнусность поступка мадам Запятулькиной, кричал Калинин.

– Правда?! Лёха, ты, правда, думаешь, что у меня талант? –  утёр слёзы Лопухов.

– Ну конечно, а как иначе? И неважно, сколько почитателей у твоего таланта, главное, чтобы эти люди были искренними с тобой. Вот Добротина искренне восхищалась твоими историями. А я так же искренне присоединяюсь к её мнению. Так что, Пашка, продолжай писать. По крайней мере, два читателя у твоих книг найдётся.

– Спасибо, Лёха, спасибо, друг, – уже улыбался Пашка, хотя лицо его опухло от слёз, –    А я-то всегда думал, что ты смеёшься над моим сочинительством. Как я ошибся!

–  Пашка, а хочешь варенья, малинового?! – как будто уже смакуя эту «пищу богов», с упоением произнёс Калинин. – Оказывается, нашлась в доме ещё одна трёхлитровая. Мама дала.

– Варенья?! Конечно, хочу. Давай пить чай. Я сейчас воду поставлю, –  и Пашка побежал включать примус…

Глава 24

Друзья сидели за столом и за обе щёки уписывали хлеб с вареньем. На некоторое время «Ласточкино гнездо» погрузилось в тишину. Было только слышно, как железные ложки иногда стукались о банку с «пищей богов». Наконец, Пашка, намазывая варенье на очередной бутерброд, нарушил молчание. 

– Слышь, Лёх, а может, мы уберём со стола ведро? А то как-то натюрморт портит, да и пахнет что-то не очень. Что ты там за бодягу развёл?

Лопухов заглянул через край в бадью с неопознанной смесью и поморщился от отвращения.

– Это обычный клейстер.

– Клейстер?! – удивился Пашка, не ожидав, что ответ будет так прозаичен. – Ты собрался поклеить обои? Поразительно, как меняются люди: то ты не хотел цветы на окна ставить, а теперь решил сам создавать уют в доме?

– Я не обои решил клеить, Пашка, а магнит.

– Магнит клеить?! – поперхнулся от удивления Лопухов. – По-моему, уюта это не добавит.

– Согласен.

– Ну тогда зачем? – ещё больше удивился Лопухов.

– Пашка, нам поговорить нужно. – Лёшка решил действовать напрямую, поняв, что тянуть дальше уже невозможно.

– А мы что, по-твоему, сейчас делаем, телепатируем мысли друг другу?

– Я имею в виду серьёзно поговорить.

– Давай серьёзно. Но, честно сказать, я пока ровным счётом ничего не понял.

– Помнишь, мы с тобой в разведку ходили?

– Ещё бы. Склероз не мучает.

– Помнишь «шабаш» у Пруссака в кабинете и всех наших учителей, слетевшихся туда как пчёлы на мёд? А помнишь кувшинчик в руках директора, я его ещё тогда назвал лампой Аладдина? Помнишь?

– Маслёнку-то?! Ну конечно. Это же я её и разглядел.

– Так вот, Пашка, как ты думаешь, почему учительское собрание проходило так поздно, почти в полночь? И зачем, по-твоему, Пруссак принёс с собой маслёнку?

– Понятия не имею! Я ещё сам тогда подумал, на фига ему маслёнка? Чай они вроде не пили, на бутерброды масло не мазали. Не знаю.

– Сядь, пожалуйста, поудобнее, а лучше ляг на раскладушку, –  готовил друга к «страшной тайне» Калинин.

– Ну да, ляг. А кто на неё магнит сгрузил?! Спи на здоровье, спокойной ночи, дорогой Паша! – съязвил Лопухов.

– Ладно, тогда сиди, но держись крепко: упадёшь под стол, я тебя оттуда доставать не буду.

– Да держусь-держусь, давай уже выкладывай, не томи.

– Так вот, Паша. Маслёнка Пруссаку нужна, чтобы смазывать наших новых учителей.

– Смазывать? – не понял Пашка. – Хотя, пожалуй, чтобы поставить на ход такую каравеллу, как Ось Игрековна, без масла действительно не обойтись.

Лопухов шутил, думая, что друг его разыгрывает и только проверяет, в байку какой степени абсурдности он способен поверить.

– Лопухов, я же серьёзно! Ты можешь хоть раз в жизни обойтись без своих шуточек, –  вспылил Лёшка. – Ты ведь даже не дал мне договорить.

И тут Лёшка и вспомнил, что у друга есть все основания так себя вести: совсем недавно, когда Лопухов читал ему свой «писательский шедевр», Лёшка со своими придирками не давал ему слова сказать, а потом вообще заснул.

– Извини, Дарданелла, я подумал, что это твой очередной «прикол», поэтому так и отреагировал, –  Пашка понял по тону друга, что на этот раз всё действительно серьёзно. 

– Извиняю. И ты, Паш, прости меня, я ведь тоже не всегда тебя слушаю так, как того достойны твои сочинения, –  покаялся Калинин, и друзья крепко обнялись.

– Ну, всё, хватит сантиментов, –  оборвал дружеское объятие Лёшка, –  У нас с тобой ещё очень много дел. Я

– Ты остановился на том, что маслёнка нужна Пруссаку для того, чтобы смазывать наших «мучителей».

– Да, Лопухов. Так оно и есть. А смазывать их нужно, потому что они, –  Лёшка сделал интригующую паузу, –  потому что они РОБОТЫ!

– Что-о-о?! – взревел Лопухов. – Как роботы? Да они точно такие же, как и мы, и кожей обтянуты, и волосы у них растут, и зубы, и… и.., –  не знал, что ещё прибавить в подтверждение своей правоты, Пашка, –  и даже ногти… Да-да, ногти, я видел. Знаешь, какой у ботанички маникюр. О-о-о, ну откуда тебе знать? А вот мне, представь, довелось столкнуться. Знаешь, как она вцепилась в меня из-за этого гороха. Если б она знала, что это мы тогда и ящики с её рассадой грохнули… Хотя почему мы: не мы, а ты, –  и Пашка ткнул указательным пальцем в Калинина, –  то, поверь, я бы уже тут с тобой не разговаривал. Так что, Лёшенька, мне тебя надо благодарить за боевые шрамы, оставленные на моей шее этой мегерой. Успокаивает только одно, что шрамы украшают мужчину.

На этот раз Лопухов всё-таки упрекнул друга за невыполненное обещание, но только потому, что ему, действительно, крепко досталось от Розалии.

«Наверное, ботаничка и в самом деле зверствовала, раз Пашка до сих пор не может забыть мне этот горох», – подумал Калинин. И сознавая свою вину, решил, что будет не лишним ещё раз извиниться:

–   За горох прости. Но ты, честное слово, уже достал меня попрекать им. Давай отложим этот «горох» в дальний ящик и больше не будем о нём вспоминать? Давай? Но я сейчас не об этом говорю, Пашка. Ведь они, правда, РОБОТЫ! А то, что кожей обтянуты и ногти, так это ерунда, знаешь, «до чего дошёл прогресс» в наши дни? Не знаешь? О-о-о! «До невиданных чудес» он дошёл, Пашечка, до невиданных. И до чего дошла техника, нам с тобой даже не снилось. К тому же, ты сам знаешь, что «в мире каждый день происходят колоссальные перемены». Так что, поверь слову друга, Паша. Я знаю, что это трудно. Но всё, что я тебе сказал, действительно так: наши учителя – РОБОТЫ!

В комнате повисла тишина. Калинин думал о том, как воспримет эту новость Лопухов. Лопухов же честно пытался «воспринять» и «переварить».

Глава 25

– Так что же это получается, Лёшка?! Что нам «впаривали» знания безмозглые машины, механизмы с искусственным интеллектом?

– Так и есть. Только насчёт искусственного интеллекта сомневаюсь: скорее всего, серого вещества в них не присутствует никакого, даже искусственного… Хотя, как знать? Вдруг Пруссак, действительно, сумел создать не просто робота-копию человека, но и научил его думать? Если так, то я готов признать, что он гений. Жалко только, что использует он свои открытия в таких неблаговидных целях.

– Кстати, о целях. А зачем Пруссаку вообще понадобился весь этот маскарад? Чего он добивается?

– Я думаю, что своих механических солдат он создал, чтобы подчинять людей. Ну что-то вроде современного Урфина Джюса. Он создал роботов, беспрекословно выполняющих его команды. Затем каким-то махинаторским путём Пруссак занимает пост директора школы, а из своих «железяк» делает учителей. Естественно его власть над роботами от этого ничуть не уменьшилась. Он просто дал им власть над учениками. То есть Пруссак хотел манипулировать не только своими роботами, но и через них управлять нами. Вот поэтому я и сомневаюсь насчёт искусственного интеллекта. Возможно, ему хватило ума, чтобы его создать. Но в таком случае, ему должно было хватить ума и на то, чтобы понять, чем ему грозит это изобретение. Ведь интеллект на то и интеллект, чтобы постоянно развиваться, каким бы он ни был, естественным или искусственным. А Пруссаку это было не нужно. Он понимал, что когда-нибудь его подопечным надоест быть простыми рабами и им захочется вырваться на свободу – нормальная реакция. Они бы восстали против собственного создателя, будь уверен. А это спутало бы все планы директора и помешало ему установить собственное господство.  –  с жаром объяснял Калинин. –Власти ему хочется, власти. Подчинив и нас, школьников, заставив думать так, как угодно ему, при помощи «преподавательского таланта» своих работников, Пруссак получил бы новую партию рабов. Причём гораздо большую по количеству.

Добившись этого и собрав свою армию, он бы стал всесилен. Он мог бы захватывать всё новые школы, потом города, а потом поработить целую страну. Да целый мир мог бы поработить, внедряя в головы людей глупость вместо знаний. Вот чего он добивается. Я только сейчас понял, Пашка, как важно учиться. И даже подумать страшно, что мы могли попасть под влияние гнусных изобретений Пруссака, что мы могли стать марионетками в руках –  или что там у роботов?

– Лёшка, но от того, что теперь мы знаем правду, легче-то не становится.

 – Как это не становится?! Ты думаешь, что теперь, разгадав его «тайну», я сяду и буду сидеть сложа руки?!

– А ты что предлагаешь, Дарданелла? Я пока могу сказать только одно: зря мы с тобой летом металлолом сдавали. Наше доброе дело обернулось против нас же самих.

– Теперь, когда мы всё знаем, судьба Пруссака висит на волоске. Правда, наша судьба тоже на нём подвешена. Тут уж, кто кого опередит. Но это должны быть мы. Слышишь? Мы не должны дать ему уйти, –  кричал Калинин, обозлившись на нерешительность друга. – Нет, Пашка, уже завтра…

Тут кукушка высунулась из своего окошка и прокуковала двенадцать раз, сообщив о наступлении полночи.

– Так вот, Паха, уже сегодня мы приступаем к боевым действиям, направленным на захват и уничтожение роботов серии «УЧ-100».

– Ур-р-ра! Мы выступаем в бой! Не зря же мы с тобой всё лето проводили военные учения. Индейцев мы подбивать и брать в плен уже умеем. Теперь померяемся силой с другим противником.

– Да, только всё гораздо серьёзнее. От исхода боя зависит, сможем ли мы получить достойное образование и стать людьми. Или так и останемся «недочеловеками», как и эти роботы?

– Так что, когда мы выступаем? И что делать-то нужно?

– Сейчас всё расскажу. Завтра утром мне нужно сбегать домой: забрать у мамы жилеты. Затем мы с тобой будем заниматься декоративно-прикладным творчеством: прикладывать магниты к жилетам и приклеивать их на клейстер…, –  и Лёшка увлечённо начал описывать другу разработанный им с Капитоном Терентьевичем план.

– Лёх, а я смотрю, ты всерьёз решил заняться изобразительным искусством. Причём изучить все его области. Так хочешь стать «любимчиком» у Ботичелли? – пошутил Пашка.

– Угадал. Надеюсь, знания, полученные всего лишь на одном уроке «метра», помогут мне свергнуть всю их «шайку». Вот тогда-то и посмотрим, чья селёдка селёдистее.

Глава 26

…Калинин спал плохо: всю ночь ворочался с боку на бок, а под утро ещё и замёрз в своём спальном мешке. Пашка же блаженствовал на раскладушке под зимним одеялом, которое ему всучила мама в его очередной «набег» домой. На самом деле это было и не одеяло, а очень тёплый спальник, с которым папа ездил на зимнюю рыбалку. Но в спальнике сломался замок, и папа его совсем отпорол, вот и получилось одеяло – большое, камуфляжной раскраски. Лопухов ещё всеми силами упирался и не хотел брать, говоря, что тащить такую тяжесть в «Ласточкино гнездо» опасно для жизни.

– Если я полезу с этим на дерево, то непременно свалюсь. И тебе придётся просить Лёшкину маму наложить на меня швы. Только передай ей, пожалуйста: пусть не сшивает меня цветными нитками. Лучше чёрными.

– Ну если и упадёшь, то на мягкое – на одеяло же и свалишься. Так что я не переживаю.

Мама была непреклонна, и одеяло всё-таки перекочевало в отшельническое жилище мальчишек. Несмотря на то, что днём на улице было настоящее лето, пусть даже бабье, и ребята по-прежнему не вылезали из футболок и шортов, ночью в их неотапливаемое гнездо пробирался принизывающий холод. Теперь Пашка даже не представлял, как он мог отказываться от такой жизненно необходимой вещи. И в то время как Калинин ёжился в спальнике от холода, Пашка потягивался от удовольствия и спал сном младенца.

Калинин встал рано, ещё не рассвело. День уже порядком сократился, и летнего рассвета в четыре утра ждать было нечего. Лёшка после бессонной ночи даже позавидовал другу, который несмотря ни на какие обстоятельства, спал как сурок. Естественно только тогда, когда его не ждали ответственные и архиважные дела. Лёшка, конечно, знал, что Пашка живёт по расписанию и просыпается по нему же. Ну по крайней мере старается так делать.

«Ладно, сейчас только семь. А у него, если я правильно помню, в учебное время подъём в восемь ноль-ноль. Тем более что сегодня ещё и суббота.  И к тому же, –  подумал Лёшка, обращаясь к своему внутреннему «я», – твой друг, в отличие от тебя, последние два дня ещё делал попытку учиться. А ты срезался в самом начале дистанции! …Ладно, измотал его этот железный батальон Пруссака. Пусть ещё поспит, восстановит свои физические и душевные».

Лёшка поставил котелок с водой на примус, а сам сел за стол. Он снова развернул перед собой схему и начал делать последние уточнения. Он ловко орудовал карандашом и красным фломастером и ко времени закипания воды уже совсем закончил свой проект. Лёшка достал из шкафа остатки жареной картошки, тщательно обнюхал их, подумав при этом, что неплохо было бы обзавестись холодильником. «Правда, как его затащить в «гнездо»? Если Лопухов боялся забираться сюда со своим армейским одеялом, что бы он сказал на предложение втащить сюда холодильник, даже очень маленький?» Так что пока приходилось забыть об этом благе цивилизации. И друзья пользовались самым надёжным и единственно возможным способом – быстро всё съедали.  Так у еды не было шанса протухнуть. А дедушка-домовой, которому Лопухов предлагал приносить гастрономические дары, пока ещё так и не успел ничем поживиться – уж очень голодными Пашка с Лёшкой приходили домой после своих приключений …

Обнюхав картошку, Лёшка всё-таки решился её съесть. «В любом случае, я так голоден, что, если через минуту не поем, всё равно умру», –  подумал он и приступил к завтраку. Потом он щедро намазал варенье на хлеб, (пока оно ещё есть, а Пашка спит), и начал с аппетитом есть, прихлёбывая из кружки ароматный чай.

Когда с завтраком было покончено, в окно начали заглядывать первые робкие лучи. Лёшка задвинул занавески, чтобы солнце не разбудило друга: «Пусть выспится: нам сегодня предстоит тяжёлый день». А сам побежал домой.  Через час Лёшка, счастливый, что подготовка к решающему бою идёт как нельзя лучше, с жилетами под мышкой взбирался в «Ласточкино гнездо». Лопухов по-прежнему спал.

Тут уж Лёшка разозлился на разнеженность друга и начал принимать меры, чтобы вырвать Пашку из цепких лап сна. Стоя над Пашкиной раскладушкой, он громко произнёс: «Доброе утро, мистер Обязательный –  Подъём – в –  Восемь –  Утра!» Ноль реакции.  Тогда Лёшка открыл занавески, и всё «гнездо» моментом озарилось ярким солнечным светом. Когда и это не помогло, стал пихать друга в бок – Лопухов даже не пошевелился. «Лопухов, вставай, Лопухов, индейцы напали»! –  кричал изо всех сил Калинин. Но, видимо, в Пашкином сне происходили события поинтересней.  охота на мамонта была в самом разгаре, и отступать назад из-за индейцев Лопухову явно не хотелось.

– Что же с тобой делать?! Водой тебя что ли полить? Нет, водой нельзя: её и так мало осталось. А то когда ты, наконец, проснёшься, тебе даже чай не удастся попить. Что я изверг что ли?! Да к тому же ещё неизвестно, в состоянии ли тебя разбудить порция холодной воды.

И тут Лёшку осенила идея – стащить с «теплолюбивого растения» Лопухова одеяло. «Зачем тебе оно? Ты так упирался и не хотел его брать», –  припомнил Калинин эту историю в пересказе самого участника событий. Лёшка ухватился за края камуфляжа и со всей силы дёрнул на себя. Пашка вскочил, как ошпаренный:

– Что, что случилось?! – испугавшись спросонья, кричал он.

– Вставай, герой, за дело пора.

– Что, уже выступаем?

– Нет, сейчас будем готовить латы. Я уже забрал у мамы жилеты.

– Латы? – удивился Пашка.

– Ну да, а ты что хотел, идти на таран роботов голой грудью?! Давай уже, соня, вставай. Лопай картошку, там ещё осталось.

– Она же вчерашняя, Дарданелла, –  поморщился Лопухов. –  Что мы её вечером-то недоели?

– Не бойся, не отравишься, я уже на себе испытал. В любом случае, я умру первым, –  фатально произнёс Лёшка.

– Да? Ты уверен? – ещё раз приступился к картошке Лопухов.

– Можешь не есть. Но больше ничего нет… Исключая, конечно, одну единственную сосиску, но знаешь, по «возрасту» она вполне годится в бабушки нашей картошке. Так что выбирай: либо ты ешь картошку, либо остаёшься голодным. Реши, наконец, есть или не есть.

То ли доводы друга убедили Пашку, то ли он понял, что ничего другого ему не остаётся, но Лопухов, в конце концов, приступил к еде. Правда, ел он всё равно с видом великомученика. Зато за чаем умял добрую треть банки варенья. Видимо, в качестве компенсации за несвежий завтрак.  

Наконец, можно было приступать к работе. Друзья разложили на столе жилеты. Лёшка помешал лопаткой клейстер в ведре.

– Фу, сопли какие-то, –  поморщился Лопухов.

– А ты что предлагаешь, клеить магнит на розовую жвачку, чтобы эстетично было?

– Нет, это я так. Давай лопатку –   буду мазать.

– Да уж, намажешь ты ровным счётом со своей брезгливостью. Я сам буду мазать, –  Лёшка отважно взял на себя всю чёрную, точнее, липкую работу. – А ты магнит прилепляй. Да, и попробуй, пожалуйста, до вечера свыкнуться с мыслью, что тебе это придётся на себя надеть.

– Чего? – взревел Лопухов. Но Калинин метнул на него такой взгляд, что Пашка передумал продолжать и занялся делом.

Упорная работа заняла у ребят целый час. Трудились слаженно: Лёшка щедро, как на бутерброд самому себе, мазал жилеты клейстером, а Пашка крепил на них куски магнита. Наконец, дело было сделано. Калинин любовался готовым продуктом. Но тут его лицо перекосилось, а расплывшаяся до ушей улыбка куда-то сбежала.

– А ты чего магниты в форме цветов налепил? – закричал Лёшка, заметив «дефект» –  магнитную «мозаику», выложенную на латах Лопуховым.

– Красиво, –   просто сказал Пашка.

– Надавал бы я тебе по шее за такую красоту, да поздно: магниты уже всё равно приклеились. Хороши бойцы, нечего сказать: латы в ромашки. Тебе самому-то не стыдно?

– Ну Дарданелла, ну чего ты? Правда же красиво?

– Да уж, беллиссимо, перфекто! – не упустил случая применить свои знания иностранных языков Калинин.

– Тоже мне пилигрим нашёлся, –  обиделся Лопухов.

– Не пилигрим, а полиглот. Это во-первых. А во-вторых, я сейчас не об этом. Не пытайся уйти от темы и уменьшить свою вину.

– Какую вину, Лёха? Ну в чём я провинился? Инструкции, каким именно узором выкладывать магнит, не было. Вот я и подключил воображение и творческие способности.

– Молодец! Ты ещё курсы кройки и шитья открой, пойди научи людей, как выгодно обновить старую вещь гардероба с помощью одного лёгкого мазка клейстера и «магнитного» рисунка. Надо будет маме обязательно рассказать о новых тенденциях в этом осеннем сезоне, –  никак не унимался Лёшка.

– Лёха, если ты ждёшь от меня извинений, то зря – не дождёшься. Я, правда, хотел, как лучше. А за благие намерения не судят, –  взывал Лопухов к калининскому чувству справедливости. И добавил: «Ты ведь тоже забыл посадить мой горох. И я тебя за это простил. Моя доброта и человеколюбие всегда мне только вредят. Вот, Пашечка, получай благодарность за всё сделанное тобой добро! – патетично произнёс Лопухов.

– Ладно уж, прощаю, –  по привычке произнёс заученную фразу Лёшка. Он привык, что в их с Пашкой спорах извиняется обычно Лопухов.

– Что? Прощаешь?! Я, кажется, не просил у тебя прощения.

– Ну, хорошо-хорошо, прости меня, Пашка. Я немного погорячился, –  произнёс уже заметно присмиревший Дарданелла. Но если ты ещё раз напомнишь мне про горох, то так и знай – поколочу. А сейчас давай положим жилеты на солнце, пусть сушатся, и пойдём к Капитону Терентьевичу. Он нас уже, наверняка, ждёт…

Глава 27

Рулёв, действительно, уже ждал ребят в спортивном зале.

– А, здравствуйте-здравствуйте, бойцы! – крикнул он, завидев мальчишек.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – отрапортовал Лопухов.

– Спасибо за приветствие, Павел. Ведь вас, кажется, так зовут?  Наслышан о вас от Алексея. Но я вообще-то не капитан, а майор. Да к тому же уже в отставке. Так что сейчас грош – цена моим звёздам, если они не помогут нам одолеть врага. А командовать операцией будет Калинин! Вся подготовка к ней была на его плечах, –  произнёс Рулёв и с гордостью посмотрел на своего ученика. – Эх, моя школа!

– Спасибо за похвалу, Капитон Терентьевич. Но, позвольте заметить, что как раз школа-то уже не ваша. Вот уж как целую неделю не ваша, а Пруссака, –  напомнил Лёшка. – Поэтому давайте-ка лучше подумаем, как её вам вернуть. И операцию я готовил не один, – возразил Калинин. –   Пашка тоже внёс посильный вклад. Если бы вы знали, какие он нам смастерил парадные костюмы. Это просто сказка! Честно-честно. Так что сегодня пойдём в бой, как на парад, –  без иронии сказал Калинин, уже успевший изменить своё мнение по поводу их обмундирования. – Так что, Капитон Терентьевич, прошу любить и жаловать. Я за Пашку горой.

– Спасибо, Дарданелла, –   расчувствовался Лопухов и обнял друга.

– Молодцы, ребята. Преданный друг – это подарок судьбы. Иметь верного друга, когда идёшь в бой, верный залог успеха, –  одобрил Рулёв, искренне радуясь, что настоящая дружба существует и в наши дни, хоть её и занесли в «Красную книгу», как вымирающий вид. –  А теперь давайте обсудим диспозицию войск, –  вновь перешёл от лирики к прозе жизни экс-директор.

– Давайте, –  оживился Калинин и достал тубус, висевший у него за спиной. – Я тут подготовил план школы, чтобы нам проще было разделить силы и за каждым закрепить его участок. – И Лёха развернул на полу ватман. Это и была его легендарная схема, над которой он провёл бессонную ночь.

И вниманию Капитона Терентьевича и Пашки был представлен шедевр «изобразительного искусства»: схема была построена аккуратно и точно, на неё было нанесено расположение всех лестниц, ходов-выходов, кабинетов, с указанием, где какой предмет проходит. В общем, всё было проделано с математической точностью.

– Так вот какая у тебя получилась селёдка!  –  удивился Лопухов. – А я-то ещё подумал, и чего это Лёшку на рисование пробило? Ну что ж, Дарданелла, изображать селёдку ты научился в совершенстве.

– Извини, Пашка. Я не нарочно это держал в тайне, просто не хотел тебя перегружать лишней информацией. Ты же всё равно не любишь рисовать. Я не думал, что тебе это будет интересно, –  сокрушался Лёшка.

– Ладно вам, орлы, –  пресёк ссору Рулёв. – Только пять минут назад чуть ли не в любви друг другу объяснялись, обнимались, любо – дорого было посмотреть, а теперь ругаетесь. «На лад так дело не пойдёт». Пообещайте мне, прямо здесь и сейчас, что никогда больше не будете ссориться. И заверим этот договор крепким рукопожатием. Ну, мужики, давайте обещайте.

– Да не ссоримся мы вовсе, Капитон Терентьевич. Просто уж так повелось, что мы с Пашкой периодически обижаемся друг на друга, но никто из нас не помнит этих обид больше пятнадцати минут… Если, конечно, не считать историю с горохом, –  прибавил Калинин и лукаво подмигнул Лопухову. – Правда же, Пашка?

– Да, Лёшка. Я уже забыл про то, что ты мне соврал…м-м не сказал, что рисуешь не селёдку, –  поддакнул и одновременно ещё раз «уколол» Калинина Лопухов. – Шучу я, шучу. Сказал же, что уже всё забыл, значит, так оно и есть. Уважаемый Калинин Алексей, я клянусь, что вы являетесь моим самым лучшим другом, и вам также клянусь в своей искренней, бескорыстной и преданной дружбе. Желаю больше никогда с вами не ссорится. Надеюсь, что вы тоже не будете подавать повода. Готов вам простить всё, кроме измены, –  сказал Пашка, вспомнив фразу из любовных сериалов, у которых каждый вечер «зависала» его мама. – Подписываюсь во всём вышесказанном.  Искренне ваш, Павел Лопухов.

– Я, Калинин Алексей, в свою очередь тоже хочу вам признаться, Павел, что питаю к вам искренние дружеские чувства, что я готов за вас в огонь и в воду. Вы смело можете положиться на меня в любой трудной и безвыходной ситуации, и мы вместе найдём с вами выход. Надеюсь, что оправдаю ваше доверие. Обещаю всегда и во всём с вами советоваться и не принимать без вас решений, касающихся нас обоих. Клянусь. Клянусь. Клянусь.  

– Так, а где обещание выслушивать мои литературные творения?

– Честное калининское, –  это была самая сильная Лёшкина клятва, которую он ни за что бы не посмел нарушить, даже под страхом смертной казни.

– Принимается.

– Ну, наконец-то, –  облегчённо вздохнул Калинин.

Друзья уже второй раз за этот вечер крепко обнялись. А Рулёв смотрел на них и не мог нарадоваться.

– Молодцы, так держать! Ух, орлы!  –  снова похвалил он ребят. – Но у нас с вами есть ещё дела и про них тоже не надо забывать, –  напомнил он.

– Правильно. Время не терпит. Давайте разделимся. Сделаем так, –  заговорил, как знаток своего дела Лёшка. – Нас трое, этажей в школе тоже три. Я предлагаю каждому выделить по этажу для наступательных действий. Так мы сможем удерживать под контролем всю школу. Я беру себе третий этаж, Пашка пусть отвечает за второй. Надеюсь, вы, Павел, не против? –  обратился он к другу, выполняя условия только что заключённого «вечного мира». –  Ну а первый, самый главный, ложится под вашу ответственность, Капитон Терентьевич.

– Я согласен. Но как мы выманим роботов и куда, в конце концов, их поведём?  – поинтересовался Рулёв.

– К вечеру наши «кольчуги» уже подсохнут. Мы облачимся в наши боевые наряды, и каждый займёт свой пост. Нужно будет пройти по всему этажу, заглядывать во все кабинеты, найти всех роботов. А там уже они к нам сами потянутся: магнитные «ромашки» будут удерживать их своей притягательной силой.

– Отлично, а что дальше?

– Дальше? А дальше каждый из нас должен привести притянувшихся роботов на первый этаж. Точнее, это касается только нас с Пашкой: мы освобождаем от роботов третий и второй этажи и приводим их к вам. Вам же, Капитон Терентьевич, нужно только удерживать собранный вами батальон железных солдат Пруссака.

– Всё это хорошо, Алексей. Ну, соберём мы роботов, ну, а дальше-то что? Что мы с ними будем делать?! Засадим в звездолёт и отправим на Марс? – недоумевал Рулёв.

– Вот в этом и загвоздка, Капитон Терентьевич. Я же говорил вам, что моя голова просто отказывается работать в последние дни. Я сегодня всю ночь над этим думал – ничего дельного, как отрезало, –   пожаловался Калинин. – Может, вы что-нибудь придумаете, а?! Капитон Терентьевич?! Ведь в прошлый же раз получилось.

– В прошлый-то получилось, да и то, можно сказать, ты сам за меня всё придумал и довёл до ума. Моя голова, конечно, хорошо, а твоя –  лучше, –  переиначил пословицу Рулёв. – Не знаю, получится ли у меня. Стар я, брат, стал, очень стар.

И все втроём уселись на маты, подпёрли подбородки руками и начали активно думать. Прошло пять минут… Раздумье… Десять минут… Раздумье усилилось… Пятнадцать минут… Двадцать… Пашка, предательски разбуженный утром, и Капитон Терентьевич уже заснули. А в Лёшкиной голове всё ещё шёл активный мыслительный процесс. Правда, видимых результатов он пока не принёс…

Глава 28

… Но тут тишину прорезал протяжный скрип отворившейся двери, и на пороге появилась Добротина. Все трое вскочили и вытянулись в струнку:

– Здравствуйте, Любовь Николаевна! –  хором крикнула троица.

– Добрый день! –  так же радушно ответила на приветствие учительница и заулыбалась. –  А я тут мимо проходила, услышала знакомые голоса и решила зайти узнать, как у Капитона Терентьевича дела.

– У меня всё-ё-ё хорошо-о-о, –  мычал Рулёв, явно растерявшись. – Вот ребята забегают проведать, не забывают, –  и тренер одобрительно кивнул в сторону мальчишек.

– Да ладно вам, что вы мнётесь, Капитон Терентьевич? –  рассердился Калинин. – Она же «наша», с нами за одно – ей можно рассказать. Неужели же вы думаете, что Любовь Николаевна нас выдаст и всё расскажет Пруссаку?

– Да-да, ей можно, –  поддержал Лопухов. – Любовь Николаевна – вот такая женщина! – и Пашка поднял вверх большой палец сжатой в кулак руки. – Ну и, конечно, преподаватель хороший, –  смутившись, поправил он сам себя.

– Ой, ребята, я, наверное, вам помешала, не обращайте на меня внимания. Если я не к месту, то уже удаляюсь. Я ведь собственно и зашла только на минутку, –  почувствовала себя неловко Добротина, поняв, что мальчики и Рулёв не «байки травили», а обсуждали какой-то важный план. Какие дела были у экс-директора с ребятами, она не знала, да и вмешиваться не хотела. И решив, что она лишняя, Любовь Николаевна собиралась просто уйти. Но Калинин и Лопухов задержали её:

– Нет, пожалуйста, оставайтесь. То, что мы сейчас обсуждаем, конечно, страшно «секретно». Но от вас у нас секретов нет, –  заявил Лёшка. – Тем более что эти дела касаются и вас.

– Меня? – удивилась Добротина, и на её лице появилась тень сомнения. – Надеюсь, криминал здесь не замешан?

– Ещё как замешан, – «обрадовал» её Калинин. – Естественно, криминал исходит не от нас, а от враждебной нам стороны, –  Лёшка сделал интригующую паузу, а затем задал каверзный вопрос: А кто бы вы думали находится во враждебной стороне?  

– Понятия не имею, Лёша, кто мог так тебе не угодить, – недоумевала Любовь Николаевна, удивляясь решимости, которой горели Лёшкины глаза.

– Не только мне. А, как минимум, нам троим. И вообще-то вам тоже. Потому что, если б не этот человек, вас бы не уволили.

– Пруссак?

– Вот именно. Поэтому мы решили объявить ему и нашим новым учителям войну. Только вы не обижайтесь, Любовь Николаевна, но вас мы в бой не возьмём. При всём к вам уважении. Можете даже не просить. У нас строгое правило. Правильно, Капитон Терентьевич?

– Правильно-правильно, орёл, –  подтвердил слова любимого ученика Рулёв.

– Так вот, значит, строгое правило: женщин в бой не берём, потому что война – дело неженское. Воевать и отстаивать честь Родины должны мужчины, а женщины должны отвечать за сытость мужских желудков: варить нам кашу, а ещё лучше суп с мясом, –   поправил себя Лёшка, так как терпеть не мог кашу. – Правильно я говорю, Капитон Терентьевич?

– В общих чертах ты, конечно, прав. Война слишком жестокая вещь, чтобы её видели женщины. Но любой человек имеет право выбирать, что ему делать, а чего – нет. И женщины тоже в праве выбирать: кормить им мужчин или не стоит. В конце концов у них и других дел хватает. Настоящий боец, Лёха, должен сам уметь добывать себе пищу, –  командирским голосом произнёс Рулёв.

Несмотря на то, что брать женщину в бой заговорщики наотрез отказались, они рассказали ей всё, что знали, и посвятили в свой план.  На это ушёл час. Лёшка, как главнокомандующий нёс на себе тяжкое бремя контроля не только за «войском», но и за временем. Он посмотрел на свои электронные: 17:20. Назначенный час выступления неумолимо приближался, а они так и не придумали, какую расправу учинить роботам. Когда Добротина была посвящена во все тайны, Капитон Терентьевич вдруг спросил:

– Любовь Николаевна, а куда это вы шли, когда услышали наши голоса в спортивном зале? Зачем вы приходили в школу? – удивлённо смотрел на Добротину Рулёв.

– Да вот, устала от книг и тетрадей, –  поясняла учительница, –  Я ведь сейчас после сокращения штата тоже работаю, только в другой школе. Конечно, очень по вам скучаю. Там всё по-другому, нет таких дружественных отношений ни среди учителей, ни среди учеников, –  невольно поделилась она своим проблемами и переживаниями. – Ой, что-то я отдалилась от ответа на ваш вопрос, Капитон Терентьевич. Возвращаюсь обратно: устала от проверки школьных работ и сочинений. Всю душу вкладываю, а от детей никакой отдачи. В нашей-то школе всё было совсем по-другому: если ты к детям со всей душой, то и они это непременно чувствуют и стараются учиться, проявляют интерес. Один Лопухов у меня чего только стоил: и перечитает всё на полгода вперёд по программе и вне программы одолеет массу книг, да ещё и на собственные писательские опыты времени хватает, –  и Добротина с гордостью посмотрела на Пашку. – В тех же только силы уходят. Домашнего задания не делают, интереса в глазах никакого. Может, ещё не втянулись после лета? Не знаю…, –  задумалась Добротина. – Ой! Простите, Капитон Терентьевич, ради Бога, простите: я опять ухожу от ответа. Поверьте, не специально, просто, знаете ли, накопилось. Хоть и времени-то немного прошло. Тяжело мне привыкать… Хотела немного развеяться, отвлечься от проверки домашних заданий, посвятить немного времени себе и позаниматься спортом. А Панфил Андреевич был так любезен, что разрешил нам некоторое время, пока не обоснуемся на новом месте, пользоваться услугами школы. Вот я случайно вспомнила об этом и решила сходить в бассейн.

– Понятно. Спорт – это дело хорошее, –  подытожил Капитон Терентьевич.

– В бассейне поплавать, в бассейне, м-м-м, –  повторял Пашка. –  Бассейн, бассейн…

– Лопухов, что ты там бубнишь? – крикнул Лёшка.

– Эврика! Я, кажется, придумал, что мы сделаем с роботами!

– Ну, рассказывай, какой идеей тебя осенило на этот раз, –  не терпелось Калинину нанести последний штрих к операции наступления.

И Пашка выложил свой план… 

Глава 29

Тишину «Ласточкиного гнезда» нарушила высунувшаяся из своего окошка кукушка. Прокуковав семь раз, она оповестила ребят о том, что уже семь часов вечера.

– Пора! – уверенно сказал Лёшка. – Снимай «кольчуги», они уже, наверняка, высохли.

– И что эту «броню» надевать на себя? – спросил Лопухов.

– Конечно, надевай. Если не боишься «загреметь» в сумасшедший дом раньше, чем мы доберёмся до школы.

– Надоел ты мне со своими шутками, –  обиделся Пашка.

– Вот те на, а только пару часов назад клялся любить меня всю жизнь, –  напомнил условия договора Калинин.

– Что-то я не помню, что хоть слово упомянул про любовь. Не надо выдавать желаемое за действительное, Дарданелла. Я только сказал, что обещаю не ссориться с тобой. Но там было маленькое уточнение, Лёша. «Не ссориться с тобой», только в том случае, если, обрати внимание, ты сам не дашь повода. А ты, кажется, к этому и стремишься.

– Я вовсе не хочу с тобой ссориться, Лопухов. Я, в отличие от тебя, по-прежнему тебя нежно люблю, как самого лучшего и преданного друга. Но этот лучший друг иногда бывает страшным занудой, и уже надоел со своими глупыми вопросами, –  огрызнулся Калинин. – Знаешь, сколько сейчас стоит ответ на глупый вопрос? Пять долларов. Так что учти: в следующий раз сдеру по полной программе.  Пять долларов – это тебе ещё со скидкой, по специальному «Дружескому» тарифу, –  ухмыльнулся Лёшка. – Ладно уж, пошли на дело. Некогда болтологию разводить.

Когда друзья вышли из «гнезда» уже стемнело. Небо заволокли мрачные чёрные тучи. Они упали, как тяжёлый занавес, и загородили собой солнце. Лёшка посмотрел наверх и увидел нависшее над ними чёрное тело огромной тучи:

– Кажется, природа тоже настроена воинственно. Как бы дождь не пошёл, а то «кольчуги» расклеятся. И тогда послужить на благо Отечеству и родной школе нам уж точно не удастся».

Друзья уже порядком отошли от своего жилища, как вдруг Лопухов, что-то вспомнив, остановился.

– Ты чего, Пашка? Решил за зонтиком сбегать?

– У нас его нет, Лёшка. Этой нужной вещью мы среди миллиона ненужных забыли обзавестись в «гнезде». Теперь уж поздно пить боржоми. Ты неси жилеты Рулёву. Будем надеяться, успеешь до того, как ливанёт. Ну, беги!

– А ты, Пашка? – не понимал намерений друга Калинин.

– Я быстро, Лёха. Забыл одну важную вещь. Надо вернуться. Ты беги-беги, я догоню, –  и Пашка скрылся в темноте леса…

… –  Ну что, боец, готов к наступлению? – встретил Лёшку Капитон Терентьевич.

– Всегда готов, –  отрапортовал Калинин и приставил ладонь к виску, отдавая честь директору. – Держите ваш «камзол», –  и Лёшка протянул Рулёву жилет, с такой любовью сшитый его мамой и с таким старанием смазанный клейстером самим Лёшкой.

– Выглядит заманчиво, –  улыбнулся Рулёв. – И, наверное, к телу очень приятен.   

Майор ощупывал толстую корку клейстера, присохшего к жилету, и куски магнита. Всё это очень напоминало «костюм» броненосца.

– Ну, что ж, солдат должен пройти любые испытания, даже такое, –  заключил он, лукаво подмигивая бывшему ученику.

– Не переживайте, Капитон Терентьевич. Если всё получится, то вам эту «гимнастёрку» недолго носить, –  ободрил Лёшка.

– Надеюсь, что так, Алексей. Кстати, а где второй боец?

– Ушёл в ночь. Боюсь, как бы не заблудился, –   ответил Калинин, всерьёз переживая, что Пашки до сих пор нет.

– Ну, так что ж мы будем делать? Подождём его?

Рулёв не хотел выступать не в полном составе.  «У нас и так не рота, а всего лишь маленький взвод. При таком малочисленном войске каждый боец должен быть на счету», –  думал он.

– Даю ему пять минут сроку. Если через это время он не появится, выступаем в бой без него, –  разозлённый на долгую отлучку друга, решил Калинин.

Но тут распахнулась дверь и на пороге зала появилась взлохмаченная и мокрая до нитки фигура Лопухова.

– Уф, успел, –  тяжело выдохнул он, пытаясь отдышаться. В эту минуту, растрёпанный и уставший от бега, он был похож на марафонского гонца, одолевшего сорок два километра, но выполнившего гражданский долг. –  А дождь, как мы с тобой и предполагали, Лёшка, всё-таки пошёл. Всю дорогу так и шёл вместе со мной, сопровождал, –  произнёс обтекающий водой Пашка.

– Ты в порядке? – посочувствовал мокрому Лопухову Дарданелла.

– В полном, –  заверил Пашка.

– Хорошо, что ты пришёл. А я уж подумал, что ты решил сбежать «в кусты» в самый последний момент. Теперь вижу, что ошибся. Прости, друг. Как боевая готовность?

– К бою готов, –   лихо отрапортовал он. – Лёха, командуй!

– В бой! – крикнул изо всех сил Калинин.

– Всё, орлы, выступаем!

И все трое двинулись на взятие «Бастилии»…

Глава 30

Лёшка, облачённый в свою магнитную «кольчугу», нёсся по третьему этажу и распахивал двери кабинетов. Поиск начался. Улов был удачен: в зоне своих действий Калинин обнаружил троих «мучителей». На его участке были найдены и «притянуты» Запятулькина, Условный и добыча, которой Дарданелла гордился больше всего, географичка Шарлотта Сикоковна Хонсю. Во время Лёшкиного вечернего дозора все они находились у себя в кабинетах и занимались делами, видимо, ожидая очередного сеанса смазки.

– Ах ты змеёныш, аспид! – кричала Орфография Павловна. Не желая притягиваться к Лёшке, она всеми силами удерживалась за учительский стол. Но в конце концов, под силой притяжения магнитов пальцы её разжались, и Запятулькину невидимой рукой повело прямо к Калинину. Но литераторша продолжала сопротивление. Уже «улетая» от стола, Орфография успела прихватить с собой классный журнал с явным намерением обороняться этим оружием от Калинина. В состоянии свободного полёта или невесомости, в которое её повергли Лёшкины магниты, она начала так интенсивно отмахиваться журналом, что, как на крыльях, взлетела под потолок. Лёшка и так уже намучился с Орфографией, а тут ещё с ней случился пренеприятный казус. Взлетев вверх, литераторша зацепилось юбкой за портрет А.С. Пушкина и повисла на нём.

– Фу ты чёрт. Час от часу не легче, –  выругался Калинин. – Ну вот, Орфография Павловна, чего вы добились своим упорством: сами же себя поймали на крючок.

– Снимите, снимите же меня отсюда, я боюсь высоты, –  истошно кричала она.

– Ну, знаете ли, я вас туда не сажал. Вы сами предпочли сбежать от меня к Александру Сергеевичу. Пусть теперь он вас поучит великому и могучему. И болтологию там с ним не разводите. Он этого не любит. Он тоже привык, чтобы его слушали…заучивали наизусть и слушали. Помните, его замечательные строки, мои любимые, кстати: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолётное виденье, как гений чистой красоты». Не обольщайтесь, Орфография Павловна, это я не про вас. Ох, и задали же вы мне работу! – И Лёшка полез отцеплять учительницу.

Он придвинул парту к тому месту, над которым повисла Орфография, поставил на парту стул и забрался сам на возведённую «вавилонскую башню». Он снял с Пушкина бремя Орфографии Павловны и тут же водрузил его на себя. С приближением Лёшки сила магнитов возросла в энное количество раз, и Запятулькина просто прилипла к Калинину. Со своей «высокоинтеллектуальной» ношей Дарданела чуть не свалился с «башни» и не грянулся об пол. Призвав на помощь всю свою бойцовскую силу и выдержку, он одолел этот нелёгкий спуск. А после с Запятулькиной, повисшей на нём, как рюкзак, побежал отлавливать остальных роботов.

Условный сдался почти без боя. КогдаЛёшкаприбежалегонавестить, тотсиделвкабинетеи, видимо, проверялсочинения “Are you happy at school?”.

– “Good evening, Clim Climovich. How do you do? What are you going to do tonight?  I am waiting for you and I offer to you to stand up and  to come with me», –  обратилсякнемусзаманчивымпредложениемпойтиснимЛёшка. Условный, услышав «родную» английскую речь, да к тому же гораздо более правильную, чем мог произвести сам, проникся к Лёшке небывалым уважением. Он посмотрел на него, как на авторитета в англоязычном мире, и решил безропотно подчиниться.

Шарлотта же, как и Запятулькина, оказала яростное сопротивление. Одной рукой она ухватилась за глобус, другой –  за висевшую на стене политическую карту мира, наверное, как за самые дорогие её железному сердцу предметы. Благодаря этой мёртвой хватке, она пыталась удержаться на месте и не притянуться к Калинину. «Как с вами, женщинами, трудно. «Да, женщина остаётся женщиной, даже когда она робот», –  подумал Калинин, а вслух сказал:

 – Уважаемая Шарлотта, зря вы оказываете сопротивление. Вот Орфография Павловна уже раскаялась, что сразу не приняла предложение составить мне компанию. В итоге своим непокорным поведением она создала трудности и мне, и себе. Поверьте, Карпаты, –  и Лёшка посмотрел на фрагмент географической карты, за который держалась Шарлотта, –  хоть и большой горный хребет, но он вас не удержит, так что зря вы за него схватились. То, что вы передвинете его на соседнюю широту, даже более вероятно. Туземцы Австралии тоже не выбегут вам на помощь, можете даже не звать, –  и Дарданелла посмотрел на материк на глобусе, за который Хонсю удерживалась другой рукой. – Так что, дорогая Шарлотта, лучше сразу сдавайтесь.

И географичка, не выдержав натиска Калинина, так и сделала. Лёшка выстроил в ряд всех своих пленных, после чего, встав во главе колонны, стал уводить их на первый этаж.

Пашка тоже безупречно справился с возложенной на него миссией. В его сети попались ботаничка Розалия Карловна и не менее любимая преподавательница Ось Игрековна.

– Здравствуйте-здравствуйте, уважаемая Ось. Не бойтесь, плывите ко мне поближе. Не волнуйтесь. В моём батальоне вам будут оказаны честь и почёт в соответствии с вашим возрастом и познаниями в математике, –  ехидничал Пашка. –  А хотите, Ось Игрековна, я вам задам задачку. Такую маленькую-маленькую и, поверьте, совсем несложную. Только вы запоминайте условие, а то я два раза повторять не собираюсь. Так вот, условие: Директор школы Панфил Андреевич Пруссак изобрёл роботов, верных помощников в его нелёгком каждодневном труде. Все они за издевательство над учениками были пойманы отважной, борющейся за права простого народа «бандой» Алексея Калинина – Робин Гуда современности. Вопрос: Какая дальнейшая участь ожидает роботов? По-моему, чтобы решить эту задачку, большого ума не надо, а уж с вашим-то недюжинным это вообще раз плюнуть… Нет-нет, дорогая Ось, не стоит мои слова воспринимать буквально, я употребил это выражение в фигуральном смысле», –  предупредил Пашка, но было уже поздно. Ось Игрековна со всей злости плюнула на Пашку, да ещё и обиженно отвернулась.

– Ну, знаете ли, Ось Игрековна, ваше счастье, что вам пришлось родиться женщиной, к тому же ещё и пожилой. Но если вы ещё раз окажете неповиновение, то я применю угольник и транспортир, –  и Пашка потряс в воздухе огромными чертёжными инструментами для построения фигур на доске. –  Причём в той функции, в которой вам даже и не снилось, –  угрожал Оси разозлённый Лопухов. – Так вам задам, что быстро повытрясу из вашей головы все алгебраические прямые, которые вы выдаёте за извилины мозга. Всё, дорогая Ось, ваш праздник завершён, довольно вы уже поиздевались над невинными детьми, –  употребил Пашка существительное во множественном числе, хотя, в первую очередь, имел в виду себя. – Прощайтесь с вашей «переменной» должностью. Наступает константа нашей власти, власти людей. Разум победил негативные последствия прогресса, –  сказал Лопухов с чувством торжества справедливости.

Полюбезничав с Осью, Пашка занялся ботаничкой.

– О, Розалия Карловна, и вы здесь? –  протянул Лопухов и сделал реверанс. – Как поживают ваши гибриды? Наверное, хорошо растут на жизненных соках, выжатых из учеников».

Но разговор «по душам» с Тычинкой был коротким. Лопухов понимал, что нужно поторапливаться. И он направил пойманных роботов к лестнице и спустил войско на первый этаж. А там его уже поджидали Рулёв и Лёшка со своими железными батальонами. На долю Капитона Терентьевича досталась раритетная добыча – прямой потомок известного во всём мире живописца Осип Фридрихович Ботичелли. Но он был так мал и тщедушен, что Рулёв решил даже не пускать в ход кольчугу из магнита и клейстера, а просто поймать карлика за бородёнку. Он намотал рыжие волосы на руку и потащил Ботичелли к назначенному месту встречи с ребятами. «Ну что ж, орлы, будем действовать до конца», –  сказал Рулёв и открыл двери, ведущие в раздевалку бассейна. Все роботы были согнаны к резервуару, но теперь предстояло как-то заставить их войти в воду. И тут перед юными и не очень борцами за справедливость встала проблема. Если прыгнуть в воду, то, во-первых, ненароком сам пойдёшь ко дну под тяжестью магнитной «кольчуги», а во-вторых, через толщу воды магнит всё равно перестанет действовать и притягивать железо. Тогда члены банды Калинина решили сами сбрасывать роботов в бассейн, раз уж никакими силами нельзя их было туда заманить.

Но они забыли снять свои доспехи. Пытаясь столкнуть роботов за бортик, заговорщики приблизились к ним настолько, что те прилипли к их магнитным «кольчугам». Оставалось одно: прыгать вместе с ними и под их тяжестью погибнуть в водной пучине бассейна.

– Вот тебе и приятная неожиданность, вот тебе бабушка и Юрьев день, –  взревел раздосадованный Калинин. – Ну и что нам теперь делать с этим балластом?

– Снимайте жилеты, –  крикнул Пашка. – Роботов всё равно теперь не отодрать от «кольчуг». Пытайтесь выбраться сами.

Лёшка, очутившийся в «паре» с Шарлоттой, начал освобождаться от её цепких объятий:

– Знаете, дорогая Шарлотта Сикоковна, я питаю к вам самые тёплые чувства. Но мне почему-то кажется, что без вас мне заживётся лучше, –  и он ухитрился выползти из своего жилета.

Рулёв вступил в сражение с Условным. Но на того, видно, уже попали брызги воды, испортив механизм. Он, как заведённый, повторял: «My name is Clim Climovich? My surname is Conditional –  Period», –  и при этом размахивал конечностями, как мельница. Капитону Терентьевичу никак не удавалось его унять. Из-за непрерывных вращательных движений Условного Рулёв никак не мог выползти из своей «кольчуги». Пришлось применить пару боевых приёмов. Рука, конечно, пострадала от удара о металл. Но, главное, что Условного это «выключило», и Капитон Терентьевич смог освободиться из по-мужски крепкого объятия Клима Климовича.

Ботаничка Тычинка составила тандем с Пашкой:

– Павел, вы самый отвратительный ученик, вы разгильдяй и охламон. Вы до сих пор мне не рассказали параграф «Синтез сахара в листьях на свету» и не посадили горох!» –  возмущалась Розалия Карловна. И от возмущения её рыжие волосы приняли ещё более, чем обычно, перпендикулярное положение к полу.

– А я и не представлялся вам Карлом Линнеем, –  парировал Пашка. –  Я всего лишь обычный смертный Павел Лопухов, средний ученик средней школы с такими же средними умственными способностями. Только насчёт гороха вы зря так, Розалия Карловна. Горох я не просто посадил –он уже вырос и созрел. Вы сейчас сами в этом убедитесь. И Лопухов, уже дважды побывав в цепких ногтях мегеры-ботанички, которые впору было бы назвать когтями, вновь сумел выжить. Но нельзя сказать, что остался невредим. Всё лицо у Пашки было исцарапано, как будто на него напала стая оголодавших кошек.  «Не объятие, а настоящий морской узел», –  сказал он, едва отдышавшись.

– Теперь отходите, –  крикнул напарникам Лопухов. Он достал из кармана джинсов какую-то жестяную банку с надписью «Какао». Успев прочитать, что написано на жестянке, Лёха сердито крикнул: «Лопухов, самое время подкрепиться какао»! Но Пашка не обратил внимания и продолжал своё дело. Он сел на корточки и открыл банку, а оттуда на пол посыпались мелкие зелёные шарики-бусины.

– Горох! – догадался Калинин. –  Молодец, Пашка!

Это, действительно, был горох. Именно за ним Лопухов возвращался в «гнездо» и поэтому опоздал на военные сборы. Наступав на рассеянные по всему полу горошины, роботы теряли равновесие и устойчивость. Они начали выделывать различные хореографические па. Но пляска эта продолжалась недолго. Так как роботы уже до проделанного Пашкой трюка с горохом находились в опасной близости к самому резервуару, то, попав на горох, не удержались и свалились в воду…

– Прощайте, Шарлотта Сикоковна, я был просто счастлив с вами познакомиться. И хоть школьный бассейн не пролив Дарданеллы, но и его хватило, чтобы справиться с вами, –  кричал вдогонку «любимой» учительнице Лёшка. Но Шарлотта Сикоковна уже не могла ничего возразить. Её глаза, устремлённые на Калинина, сделались стеклянными (Хотя почему сделались? Они такими и были) и так и застыли. Роботы пошли ко дну.

– Уррра! Мы победили! Да здравствует школа! Да здравствует Капитон Терентьевич! Уррра! – громко взревели юные герои в тот момент, когда железные заместители их прежних учителей пошли на дно.

Победа была одержана! И они её заслужили. Все трое от переполнявших их чувств кинулись обнимать и поздравлять друг друга…

Глава 31

Победа над роботами, доставшаяся в нелёгком бою ребятам и Рулёву, на некоторое время заставила их забыть обо всём на свете. Однако постепенно бурная радость ушла, а здравомыслие вернулось.

–  Стойте, а как же Пруссак? Ведь мы про него совсем забыли, –  вспомнил Лёшка.

– Скорее, нужно его разыскать и сдать в полицию за такие опыты, –  крикнул Рулёв.

И Капитон Терентьевич вместе со своим батальоном бойцов – Лопуховым и Калининым – кинулись на третий этаж к кабинету Пруссака. Но не тут-то было. Панфил Андреевич уже знал о свершившейся в школе «революции». В полвосьмого вечера, в то время, когда началось выступление народных мстителей Лопухова и Калинина, он находился у себя в кабинете и писал собственную книгу по робототехнике.  Работая над очередным параграфом, Пруссак услышал странный шум в коридоре. Обычно в это время школа погружалась в полнейшую тишину: ученики уходили домой, а учителя сидели в кабинетах, проверяя домашнее задание и ожидая очередного сеанса смазки. Почуяв приближающийся топот чьих-то ног, Пруссак вышел в приёмную и приложил ухо к замочной скважине. И тут он отчётливо услышал голос «этого нахального молодчика» Калинина, как он сам его назвал после встречи с Лёшкой. Этот поборник за справедливость ему сразу не понравился, и сейчас Пруссак пожалел, что тогда дал ему уйти. Панфил Андреевич думал, что школу уже, наверняка, окружили, и его железных бойцы уже вряд ли смогут помочь. А ведь они, только прикажи, пойдут за него и в огонь, и в воду. Пруссак не знал, что его подопечные и так уже пошли за него в воду и прямо на дно. Когда шум стих, Пруссак осторожно выполз в коридор и попробовал отыскать своих роботов. Но все поиски были тщетны.

Директор осторожно спустился по лестнице и остановился в пролёте между первым и вторым этажами. Он прижался к стене, чтобы его не было видно, при этом он сам мог бы наблюдать за происходящим. Отсюда ему было прекрасно видно и слышно всё, что происходило в фойе первого этажа. Увидев своих роботов, находящихся в полном повиновении у «революционеров», и услышав командный голос Рулёва, Пруссак понял, что его единственный шанс на спасение – бежать. Но как это сделать?! Директор понимал, что заговорщики, наверняка, перекрыли все ходы и выходы ещё до начала захвата. У Пруссака, конечно, имелся полный комплект ключей от школы, включая и кабинеты, и подсобные помещения. Но он не знал истинного положения дел, не знал, что реальных участников заговора только трое, из которых двое – простые мальчишки.  Директор побоялся уйти «чёрным ходом». Он думал, что всё здание уже окружено и что, каким бы выходом он не воспользовался, будет неминуемо схвачен и наказан за все свои злодеяния. Оставалось одно – вернуться в кабинет и забаррикадироваться. Пруссак догадался, что пока о нём просто забыли, но непременно вспомнят, когда расправятся с роботами. Времени оставалось мало, и он поспешил подняться…

… Рулёв и ребята просто взлетели на третий этаж и в одну секунду оказались у кабинета директора. Дверь не поддавалась, а за ней царила зловещая тишина. Капитон Терентьевич высадил дверь одним верным ударом плеча. Всех троих обдало волной свежего воздуха: ветер хлестал шторами, врываясь в настежь открытое окно. Но в кабинете уже никого не было. В тот момент, когда «заговорщики» брали дверь на таран, директор школы Панфил Андреевич Пруссак сложил с себя все полномочия и катапультировался. Его гениальные способности в области механики и на этот раз сослужили ему верную службу и спасли от неминуемой расправы.

Глава 32

И всё встало на свои места. Прежние учителя заняли свои посты и вновь принялись учить. Только теперь их отношения с детьми стали ещё лучше. Вынужденная разлука помогла им понять, как дороги они были друг для друга. Узнав о свержении Пруссака, учителя и ученики решили устроить настоящее пиршество.  Школьный повар приготовила огромный многоступенчатый торт, как на свадьбу, обильно смазав его шоколадным кремом и посыпав кокосовой стружкой. А верхний корж украшала большая бисквитная пятёрка и фигурки ученика и учителя, держащихся за руки и смело шагающих вперёд на встречу будущему. Праздничные торжества тоже, как и свадебные, длились долго – целую неделю. Вся школа была украшена разноцветными шарами, и всем желающим давали сладкие пирожные и наливали компот.

Рулёв снова занял почётное кресло директора школы. Но кресло было абсолютно новым. Прежнее разорвала сработавшая в нём катапульта, и Капитон Терентьевич собственноручно выкинул его на свалку. Со стен кабинета исчезли награды и дипломы Пруссака, а также картина Репина «Иван Грозный убивает своего сына» и Шишкина «Дубы». Их сменила яркая и жизнерадостная «Берёзовая роща» Левитана. И вообще кабинет подвергся капитальному ремонту. «С новым кабинетом – в новую жизнь»! –  с упоением говорил Рулёв.

На прежнюю работу вернулась и Добротина, воскресив излюбленные учениками литературные вечера. Она сразу же уверила детей, что всё упущенное, они быстро наверстают и даже уйдут вперёд и поэтому книг теперь придётся читать в два раза больше. Эта новость обрадовала не всех, но Лопухов ликовал. А на стеллаже «Ласточкиного гнезда» уже лежала его новая повесть «Нашествие роботов, или Война не на жизнь, а на смерть». Пашка уже подготовил её, чтобы отнести на прочтение Любови Николаевне.

Калинин же вернулся к тренировкам и активно готовился к городским соревнованиям по борьбе. Так что в «Ласточкином гнезде» появился новый предмет интерьера – боксёрская груша. И никакие доводы Лопухова, что этот «баклажан» нарушает весь уют в доме и отпугивает его музу, не смогли изгнать этот спортивный снаряд. Так что лесная тишина и спокойствие продолжали нарушаться горячими дружескими спорами, правда, никогда не переходящими в ссоры (друзья честно выполняли условия заключённого пакта о вечном мире), и прибавившимися к ним звуками битья боксёрской груши. В остальном же всё оставалось по-прежнему: с полок не переводились приключения и фантастика, только Брэдбери сменился на романы Стругацких; также продолжались чаепития с малиновым вареньем, а ветер колыхал занавески на окнах и листья, растущей в ящике рассады незаменимого и в мире, и на войне растения –  гороха…

Эпилог

Судьба Пруссака долгое время оставалась неизвестной, пока однажды вечером в программе новостей Пашка не увидел один любопытный репортаж из Южной Африки. Корреспондент находился в селении зулусов и рассказывал, как белый человек, какими-то непонятными силами занесённый в эту местность (сами зулусы объяснили через переводчика, что он упал с неба), начал вести среди населения «просветительскую» деятельность. «И всё бы хорошо, да только зулусы оказались свободолюбивым народом. И методы Учителя, свалившегося как снег на голову в условиях африканской жары, не пришлись коренным жителям по вкусу. Обучая их абсолютно непонятной для них науке, Учитель применял такие карательные методы для отстающих, что всё селение через пару месяцев просто стонало от побоев. В умах просветившихся зулусов началось брожение, и они объявили революцию», –  рассказывал о небывалом случае корреспондент.

А Пашка подумал: «До чего же упорный оказался этот Пруссак. Одной революции против него ему показалось мало. Ну что ж, может вторая его остановит от дальнейших злодеяний и издевательств над людьми? А корреспондент продолжал: «Африканское племя подожгло дом Учителя, о чём, по их собственным словам, абсолютно не жалеет. Зулусы вновь зажили свободно и счастливо, без всякой зловредной науки… И, как знать, может быть, простое человеческое счастье зулусов когда-нибудь будет признано за его эталон?  Может быть, люди откажутся от всех научных открытий, сделанных ими за тысячелетия, и будут скрываться от прогресса в лесах, где начнут новую и счастливую жизнь», – таким необычайным предположением закончил журналист свой необычайный репортаж из Африки.

…Так бесславно закончил своё существование на этой земле великий механик Панфил Пруссак. А причиной такого конца стала его неуёмная жажда власти. Через некоторое время после первого сюжета, на экран вышел второй. В нём говорилось об удивительной находке, обнаруженной журналистами уже после выхода первого выпуска новостей.  Недалеко от места, где раньше стоял дом Учителя, был найден кусок пергамена. Предположительно, он был выброшен из окна самим «посланником небес» во время пожара. Пергамен немного обгорел по краям, но сохранился. На нём журналисты прочитали следующие «письмена», начертанные на русском языке: «Я, Панфил Андреевич Пруссак, великий гений, сделавший за свою жизнь немало ценных для человечества открытий и изобретений, достойных восхищения потомков, хочу сказать, что помимо этого совершил множество преступлений против людей. Я желал быть единственным гением и сам единолично управлять технологическим прогрессом. Но я остался непонятым, хотя и ничуть не раскаиваюсь в содеянном. А чтобы послужить развитию науки и после смерти, завещаю свой мозг учёным для исследования на нём такого явления, как мания величия. Подписываюсь во всём вышесказанном, Пруссак».

Таково было прощальное слово человечеству великого механика Панфила Андреевича Пруссака…

           


[1] На моей картинке – сцена завтрака. Я вижу большой голубой чайник и пять кружек. На столе булочки, масло и конфеты. В вазе различные фрукты, такие, как апельсины, бананы, яблоки.

[2] На моей картинке – пейзаж. Он очень красочный и красивый. На пейзаже есть водопад. Я также вижу горы, покрытые множеством зелёных деревьев на заднем плане.

[3] Могу я задать Лопухову вопрос?

[4] Да, конечно.

[5] Какие это деревья?

[6] Я не могу…не могу определить вид деревьев на моей картинке. Я не эксперт… И они так далеко…но одно растение я вижу лучше, чем остальные, и я могу назвать его вид. Это дуб.

[7] Что ты ещё можешь сказать об этом дереве, если ты видишь его так отчётливо?

[8] Ну, я вижу…

[9] На нём.

[10] По-английски, пожалуйста

[11] Извините, но я уже сказал то, что хотел. Это моё мнение.

[12] Меня зовут Клим Климович. Моя фамилия – Условный –  Период. Я ваш новый учитель английского языка.

[13] Как его фамилия?

[14] Его фамилия Условный – Период.

[15] Условный – Период – это очень уважаемая семья в старых аристократических кругах Великобритании.

[16] Что вас рассмешило?

[17] О, извините. Я просто вспомнил похороны своей бабушки.

[18] И что, это было смешно?

[19] Да, мы все отлично провели время. Моя бабушка испекла много малиновых пирогов по случаю её собственных похорон, и когда гости забыли похвалить её стряпню, она поднялась из гроба и обозвала их неблагодарными особами.

[20] Счастливы ли вы в школе?

Прочитано 164 раз
Поделившись с друзьями, Вы помогаете нашему движению "Мы - Дети книги!"

Детский календарь

Десерт-Акция. Поэзия

Татьяна Стамова. Живописные стихи

15.05.2018
Татьяна Стамова. Живописные стихи

Подготовила Марина Тараненко Татьяна Стамова - поэт, переводчик, автор книг для детей...

Десерт-Акция. Проза

Виорель Ломов: в сказках - правда, и ничего кроме правды.

15 Май 2018
Виорель Ломов: в сказках - правда, и ничего кроме правды.

Виорэль Ломов – лауреат ряда литературных премий: «Ясная Поляна» им. Л.Н. Толстого; «Ру...

Официальный портал Международного творческого объединения детских авторов " Дети Книги " © 2008
Все материалы опубликованные на портале "Дети книги" защищены авторским правом. Любые перепечатки только после согласования с администрацией и при условии ссылки на данный ресурс.
Логотип МТО ДА - автор Валентина Черняева, Логотип "Дети книги" - автор Елена Арсенина
 
Яндекс.Метрика