Авторы о себе

Ай, браво!

Последние новости

Наши встречи. Сахалин, Городец, С.- Петербург 14.06.18

Автор:Татьяна Шипошина. * Главный литературный редактор МТО ДА
от 14 Июнь 2018
Наши встречи. Сахалин, Городец, С.- Петербург 14.06.18

№136 Мальчик с Жадного Острова

Автор  Опубликовано в Новая сказка-2017 Среда, 06 Сентябрь 2017 11:49
Оцените материал
(0 голосов)

Мальчик с Жадного Острова

Часть первая

Одну сторону улицы заливал солнечный свет, другая мёрзла в тени, оставшейся после ночи. По улице бежал босоногий мальчишка. Он поскальзывался, оставляя ямки в сыром грунте. За его спиной разрастался невнятный шум. Парень замер на перекрёстке, выбрал боковую улочку, круто уходящую вверх, и ринулся туда без оглядки. Едва он скрылся, со стороны порта нагрянула толпа таких же, как он, босяков. Они метались от дома к дому, стучали дверными молотками, дёргали ручки.

«Если успею, отдам записку. Только бы успеть. Успею, лишь бы он не спал! А то догонят и отберут. Только бы не спал. Отдам, и дело с концом», – вертелось в голове у мальчишки, за которым гнались.

На его счастье, лавочник уже проснулся и вместе с женой расставлял у входа горшки с цветами. Увидев раскрытую дверь, мальчишка просиял и размеренным шагом зашёл в лавку.

– Пшёл вон, бездельник, – беззлобно крикнул хозяин.

– Вам – привет от капитана «Анригги». Корабль недавно отчалил...

– Ах ты злодей! – рассердился лавочник. – Пришёл поиздеваться надо мной? Говоришь, капитан надул меня и уплыл, не заплатив по счёту? Привет, значит, передаёшь?!

– Привет и бумажку! – босяк отскочил в сторону, ловко избежав тумака. Видно, уворачиваться от колотушек было для него делом привычным.

Лавочник деловито взял скрученную в трубочку записку, прочёл и отдал жене.

– Ну, а монеты у тебя, конечно, по дороге отобрали? – поинтересовался он.

– А вот и нет! – мальчишка вытянул вперёд руку и раскрыл кулак. – Обращайтесь! Быстрее всех и куда угодно добегу. Товар или деньги передам без обману.

На покрасневшей, вспотевшей ладони лежали белые ровные кружочки.

– Пфф! Постыдился бы без обману услуги предлагать, –Лавочник забрал монетки.

Его жена скупо улыбнулась:

– Хочешь сладкий пирожок?

Парень не ответил, может, предложат что-то получше?

– Денег он хочет, – проворчал лавочник. – Копит, поди, на королевский кораблик.

– Это правда? – строго спросила хозяйка. – Сколько ты уже собрал?

Глянув на неё с подозрением, парень выскочил из лавки. Подальше, подальше отсюда, пока не догадались и не отобрали! Ведь перед тем, как отчалить, капитан шхуны с красивым названием «Анригга» дал одну монетку сверх: «А это – тебе. Не посей по дороге».

Мальчишка мчался по улицам города, мысли мельницей крутились в голове: «Эти двое скорее умрут, чем раскошелятся. А всё-таки интересно, что за кораблик? И где он продаётся? Деньги-то я добуду!» В этом он был уверен, как в том, что солнце к полудню превратит дорожную грязь в летучую жёлтую пыль. На улицах Жадного Острова, от берега до берега застроенного лабазами, банками, ломбардами, трактирами, складами, грязи хватало.

Он высоко подскакивал на бегу, а хозяева закусочных с завистью глядели ему вслед: «Хорошо ему прыткий, как летучая рыба». Сжимая монетку в руке, парень заглядывал в каждое раскрытое окно: не появилось ли чего нового? Но всюду была одна и та же мелочная суета.

Утро постепенно становилось жарким днём. Солнце опаляло лицо, тени прятались у корней деревьев. Босяк направился в порт. Там разбойничал солёный вольный ветер, он разгонял назойливых насекомых, выдувал из головы скучные мысли, приносил вдохновение. Так здорово было сидеть на камнях, наблюдая за волнами в море и за людьми на пристани, размышлять о жизни здесь, на острове, и вообще – в мире. Когда на какой-нибудь сложный вопрос сразу не находилось ответа, парень подбирал ракушку или веточку и не выбрасывал до тех пор, пока сомнения не развеивались, как дым над потухшим костром. Вот и сейчас он отыскал пустой панцирь краба, запихал в него монетку и пообещал себе, что непременно заработает на королевский кораблик.

Прежде, чем солнце подобралось к зениту, босяк почувствовал голод и отправился бродить по юго-восточной части острова. Добыть еду там несложно: где-нибудь да возникнет нужда в помощнике. Поставят ворон пугать – дадут печёное яблоко. Позовут чистить подпол или окна мыть – накормят супом. Однажды, когда он выгребал золу и нашёл обгорелую пряжку, хозяин на радостях угостил его рыбным пирогом, правда, хозяйка тумаков надавала, но что об этом вспоминать... За полдня мальчишка насобирал сухарей, алычи и колотушек за разные мелкие услуги, полезные одним и неугодные другим жителям Жадного Острова. За ним как всегда гонялись менее удачливые сверстники, а он с привычным успехом сматывался от них.

Вечер подкрался, словно проплывающий над морским дном электрический скат. На восточном берегу лениво зажигались костры. Огонь разводили те, у кого не хватило денег на кабак, и те, кому негде было ночевать, и те, у кого вообще ничего не было, кроме собранного за день мусора да желания поговорить.

Голодный, но не особо этим опечаленный, мальчишка пришёл на каменистый берег, показался у каждого костра, со всеми поздоровался, а потом прибился к компании на отшибе. Там, у плохо разгоравшегося огня, среди нищих, рыбаков и пьяных матросов, он заметил новое лицо. Не оборванец, напротив – прилично одет, обут и выбрит. И фуражка над новым лицом имелась. На кокарде поблёскивала эмблема: руки, пожимающие одна другую. Перед незнакомцем вроде как отчитывались, а он слушал, слегка покачивая головой в такт речи.

– Когда-то и море, и остров звались по-другому, – говорил один из нищих, когда мальчишка подошёл к костру. – Остров Круглый в Центральном море. Люди на большой земле считали море центром мира, отсюда и название. Всё время-то они воевали за остров на пересечении морских дорог, тут ведь пополняют запасы еды и питья, лакомый кус! Они как думали? Приспичит разбогатеть – прячься за рифами да грабь корабли, или открывай лавку в центре города, или скупай краденое на закатной стороне, или ставь таверну на северо-востоке – не прогадаешь.

Проснулся проворовавшийся кабатчик, сытый и недовольный. Сытый, потому что поужинал хеком, отнятым у старого рыбака; недовольный, потому что громкий голос прервал хороший сон. Глянув на лицо под фуражкой, кабатчик уселся поудобне и заговорил, прерывисто зевая:

– Дома и государства появляются и разрушаются как песочные замки под шквальным ветром. Едва нажился – глядь, разорён. Знаешь меру – уйдешь с острова с полными карманами. А не умеешь крутить головой во все стороны – тебе ее открутят. Нет жизни людям на острове, даже самым умным. Ну, ясное дело, баб здесь тоже отродясь не было. Король – и тот холост.

Лицо под фуражкой поморщилось. Кабатчика тут же пихнули в бок, и он заткнулся.

– Правду сказать, король у острова появился не сразу, – поспешно продолжил нищий. – Много крови лилось, когда кто-то пытался прибрать остров к рукам или обложить жителей острова данью или налогом на въезд-выезд. Так и воевали без пользы и без толку, пока не появился предок нашего Короля...

– Вот гляжу я на тебя, старик, – возмутился нетрезвый матрос, кемаривший у самого огня. – Неглупый, вроде, человек, а не знаешь, что король у Жадного Острова один, и не было никакого предка.

– Предок нашего Короля был героем среди героев, – настаивал нищий. – А может, он был волшебником. Вот созвал Король правителей всех земель и обещал безопасность на море и свободную торговлю на острове. Все согласились, благодарили.

– А как не благодарить, – хмыкнул кабатчик. – Войнушка всем уже поперёк горла стояла, а уступить за так выгодное местечко – дураков нет. Ясное дело, отдали остров Королю, а он уж стал наводить порядок. Гладко да ладно у него тоже не вышло, а все же сталось лучше, чем было. Бандиты с тех пор порядок соблюдают, остерегаются затевать резню или грабить в неположенные часы. Купцы лихоимствуют строго по правилам, которые сами же и приняли. Ясное дело, проезжему останавливаться у нас – себе дороже. Так ведь никто не неволит – море большое.

Из темноты послышался голос старого рыбака, сидевшего на ветхой сети:

– Король наш – кристально честный человек. Простой обвес на дух не переносит.

– А всё же и он открыл свою лавку, – ехидно заметил кабатчик.

– В ней одной выставлялся не перекупленный товар, – возразил старый рыбак. – Король своими руками мастерил модели кораблей и продавал их. Одна беда: деньги, полученные нечестно, он не принимал. Уж как чуял шельмецов, знать не могу, а только никогда в людях не ошибался. Что на нашем острове немудрено: жулик на жулике едет да пучком прохвостов погоняет. Так что не припомню я, чтоб кто-нибудь покупал товар в королевской лавке. Хотя всем жуть как хотелось. А Король у нас добрый. Раньше, бывало, выйдет из лавки и раздаёт босякам леденцы. Но где его теперь найдёшь-то? Нынче он всё больше по морю странствует.

– Много годных моряков воспитал наш Король. Если где гремит чьё-то имя, если народ складывает песни о смелом герое, то Король усмехнётся и скажет: «Я знал, что из этого забияки выйдет толк», – пробормотал матрос, утирая пьяную слезу.

– У него подопечных – как чаек в порту, – согласился старый рыбак. – Добрый он, наш Король.

– Ну, а ты что скажешь? – лицо в фуражке повернулось к босяку, но тому нечего было ответить. Он до этого вечера и не знал, что у Жадного Острова есть правитель.

– Ишь, сидит. Наслушался пустобрёхов, – незнакомец поднялся. – Ну, прощай до времени.

Оказалось, у нового лица имелся с собой рыбный пирог приличных размеров. Каждому досталось по куску. Проворовавшийся кабатчик возмутился, мол, ему два куска дайте, он вдвое толще прочих. Но незнакомец взглянул строго, и кабатчик затих.

Мальчишка набил пирогом полный рот. Он смотрел вслед непривычно щедрому типу в фуражке и вспоминал сегодняшний день, полный сюрпризов. Люди вокруг костра один за другим засыпали. Ночное небо мигало звёздным бисером.

«Вот бы повидать Короля Жадного Острова! Не для того, чтобы выпросить игрушку в подарок, – размышлял мальчишка. – Поглядеть бы, как он живёт, как запросто разговаривает с подданными, мастерит кораблики. Я б для него по поручениям бесплатно бегал! А что, если он и вправду странствует? А если нет, то где его искать? На улице не встретишь, в гости не зайдёшь...» Он лежал под бескрайним мерцающим куполом и мысленно спрашивал яркие точки в небе: «Неужели никто не смог по-чесноку достать денег на королевский кораблик?! Сколько ж такая штука может стоить? Вдруг монетки не хватит?» Парень переложил панцирь краба с монеткой в другую ладонь, выбрал среди валунов три плоских мелких камешка и со счастливой улыбкой закрыл глаза. Один камень – найти лавку, другой – узнать, где Король. Шкурка краба – добыть побольше монеток. И последний камешек – чтобы не забыть разыскать ехидную морду в фуражке. Пусть объяснит, что – брехня, а что – правда.

Босяк всегда спал под открытым небом. На восточном берегу, у костра, или на обочине одной из западных улиц, под высоким забором. Отовсюду слышалось море. Оно шелестело, ухало, роптало, фыркало. Оно никогда не замолкало, оно постоянно двигалось. Слушая, как море перелистывает волны, мальчишка задавался вопросом: меняется ли он сам, растёт ли, или так же вечен, как море? Поскольку дни шли, а он не становился выше забора, вывод был очевиден: да, он вечен.

А то ему вдруг казалось, что он проснулся одним ясным утром на острове, да так и остался там жить. Наслаждаться теплом солнца и прохладой воды, любоваться рассветами и закатами, такими красивыми на холмистом острове посреди бескрайнего моря. Тёплые ночи и жаркие дни сменяли друг друга, ветер не приносил грозовых туч, погода не портилась; мальчишка не загадывал, что будет делать завтра, и не вспоминал того, что было вчера. Темнота под закрытыми веками искрилась отражёнными огнями. Чудилось, будто он медленно переворачивался через голову, кружился во все стороны, будто камней и земли под ним не было одно лишь бесконечное звёздное небо словно иное, неосязаемое море.

Он засыпал и Жадный Остров уплывал в сон вместе с ним.

Заря едва коснулась редких облаков, а мальчишка уже открыл глаза, продрогший и бодрый. Как обычно, протёр пальцами глаза, залез на большущий валун и принялся наблюдать за чайками и нищими – те и другие презабавно сражались за морские дары, выброшенные волнами на берег.

Острый панцирь кольнул ладонь, напомнив, что есть дела поважнее. «На этих ещё завтра посмотрю», – решил мальчишка и побежал в порт.

Прежнего везения как ни бывало: боцманы не глядели на босяка, матросы толкали, торговки ругали.

– Эй, – окликнул его седой, крепко сбитый моряк. – А где ж хозяин «Злой устрицы»? Я ждать не буду, другому продам товар, пока не сильно протух.

– Сейчас позову! – крикнул в ответ парень и рванул в сторону северного района.

Закусочную «Злая устрица» он знал как облупленную. У её заднего крыльца не прекращались драки за крупные раковины. Из их створок оборванцы мастерили фигурки рыб, морских зверей и птиц и выменивали на еду. В каждом доме на окнах, под потолочными балками, на полках среди товара красовались эти поделки. Лавочники мечтали выгодно продать их раззявам-путешественникам, да те нечасто показывались на острове.

Пока моряк нахваливал мидий и осьминогов да от души ругал того, кто обещал заплатить с лихвой, а сам не явился, мальчишка добежал до «Злой устрицы». Чуть не врезавшись в дверь, он стал стучать кулаками и ногами:

– Просыпайтесь! Товар привезли!

Из окошка высунулась нечёсаная голова. Хозяин зевал и щурился, разглядывая босяка. Окно захлопнулось. Топот по всему дома, явственный звук оплеухи и хозяйский бас: распоряжения, ругательства и жалобы на судьбу, посылающую ночных гуляк и голодранцев, которым по утрам не спится.

Парень понял, что скорее получит тумака, чем награду, и отступил на пару шагов. Наконец, хозяин вместе со своими помощниками, у которых щёки горели от стыда (или от оплеух), вышел навстречу новому дню и новым хлопотам. Мальчишка получил от него подзатыльник и пряник, что было в порядке вещей на острове.

Парень полдня провёл, помогая всем, кто попросит, однако ничего значительнее пряника заработать не смог. Раньше ему хватило бы нескольких яблок и корки хлеба, чтобы жить спокойно. Нынче подачки только расстраивали: они не вели к цели – к королевскому кораблику. Набегавшись, мальчишка вернулся на нагретые солнцем камни. Знакомый рыбак позвал его чинить сеть. Он согласился, хоть и не любил возиться с ветхой сеткой, вонявшей рыбой. Рядом с портом запах гнили перебивался лишь дымом вечерних костров, но этого когда-а ещё дождёшься.

– Я ему: "Спасибо капитан, я не подведу! Все монетки донесу, ничего не перепутаю!" – рассказывал он рыбаку, сидя на плоском валуне. Рваная рубашка лежала лодочкой, баюкая три камешка и крабовый панцирь.

– А он тебе?

– Ничего... Я прибежал к лавочнику, отдал деньги, говорю: "Обращайтесь! Быстро и без обману!" А он вдруг как начал меня стыдить.

– А ты ему?

– Тоже ничего. Скоро лавочники раскусят, в чём их выгода. Это же... ну... это же сильно: быстро, точно и без обману!

Старый рыбак слушал и кивал, не поднимая головы. Сеть была большая, работы с ней много.

– Стану известным на весь остров, и платить мне станут не едой, а монетой!

– Поколотят тебя, – вздохнул старый рыбак.

– Пусть сначала догонят!

Старик опять вздохнул, почесал в затылке.

– Может, ты и правильно придумал. Наш Король вернётся, главным тебя в своей лавке поставит. Твоё счастье, в таком безопасном месте живёшь.

Мальчишка с лукавой улыбкой склонился над сетью. Закончив с починкой, он отправился в западную часть города. Прошёлся по широкой пустой набережной, разглядывая паруса на горизонте и вдыхая аромат цветов вперемешку с солёным бризом.

Ещё один летний день, такой длинный и солнечный, никак не хотел заканчиваться. Волны прыгали, швыряясь янтарём. В воздухе носились чайки. Уходящее солнце красило лёгкие облачка в коралловый цвет.

«Останусь до темноты – увижу летучих мышей. Они смешно дёргают крыльями, будто напуганы до икоты. На самом деле они играют в догонялки, – размышлял мальчишка. – Как мы играем в "поймай-отбери", на ходу меняемся рубахами и сбиваем с толку погоню. Интересно, поэтому мы все так похожи друг на друга? Хотя чего ждать от тех, у кого ни родни, ни дома. А вот странно, что на острове нет девчонок и младенцев, а стариков и нашего брата – хоть отбавляй. Интересно, кто-нибудь раньше пытался увидеть Короля Жадного Острова или каждый думает: только бы найти корку хлеба?»

Последние лучи заливали золотом флюгера и вершины деревьев. Босяк забрёл в южную часть города и долго слонялся там, ища, чем бы заняться и что бы такого слопать. Лавочникам под вечер ничего не требовалось, но подгоревшей каши для него не пожалели.

Когда стемнело, мальчишка вернулся в порт. Там горели костры, но к кострам идти не хотелось. Он улёгся на камни. Они делились теплом, собранным за день. И снова он подумал об одной странной вещи: он не помнил себя маленьким. Словно не существовал до того, как очутился на острове. Ведь не зародился же он в кучке пыли на дороге и точно не мог явиться на свет уже подросшим! Однако когда он останавливался у тёмных окон или искал своё отражение в воде, на него глядел загорелый пацан со спутанными короткими волосами, в грязных штанах и вытертой до дыр рубахе. И так было всегда.

Родителей или раннее детство он припомнить не мог. И ещё он не видел снов. Например, хозяин «Злой устрицы» вопил давеча, что его разбудили на самом интересном месте: снился жирный клиент, он заказал всё, что было в меню, – как же проснуться прежде, чем он заплатит?! Или у костра какой-нибудь нищий нет-нет, да и припомнит, что ночью привиделось. Забавно выходило: в дни былого благополучия человека мучают кошмары о разорении и позоре, но вот он разорён и ниже падать некуда, а сны ему снятся самые приятные.

Закрывая глаза, босяк решил, что непременно увидит сон, правда, не был уверен, что его желание сбудется. Мечтая о службе в королевской лавке, он не заметил, как заснул. Под утро сквозь дрёму начали проступать неясные черты сновидения. Оно было ненадёжным, тонким, хрупким, словно старое кружево. То и дело прерывалось, роняя мальчишку обратно на Жадный Остров. В этом сне босяк увидел себя со стороны: он был серьёзным взрослым юношей, а работал он в такой диковинной лавке, каких и не видывал раньше.

Настал новый день. Чайки и оборванцы как всегда ковырялись в прибрежных камнях и дрались из-за добычи, но у мальчишки опять не нашлось времени понаблюдать за ними. Столько нерешённых вопросов набралось, камешки не помещались в кулаке! Мальчишка сказал себе: пусть время ответит на эти вопросы, – и выбросил всё, кроме монетки. Она пригодится, когда он встретит Короля Жадного Острова.

«Пробегусь по улицам и отыщу место, похожее на королевскую лавку, – решил босяк. – Можно и в уме, конечно, перебрать все заведения, временные, постоянные, передвижные, разорившиеся и закрытые. Или нарисовать все улицы, переулки и тупики. Но под ленивый корабль, нет, не так – под лежачий камень... как его... в общем, лучше сто раз увидеть, чем семь раз отрезать».

Обойти улицы города за день было ему не в первой. Парень начал с того, что направился в северную часть города.

– Король, король, король!!! – повторял он, пробегая мимо закусочных, провонявших рыбой и пивом. Слово «король» перекатывалось, щекотало язык, смешило и теряло смысл от бесчисленных повторений. Кто может стать королём? Что нужно сделать, чтобы разбойники признали тебя главным? Как управлять Жадным Островом, живущем своей жизнью? Вопросы вились хитрыми ужами, но таинственный Король оставался непостижимым. Без внешности и возраста. Без характера и манер. Говорят, он добр, но кто говорит? От изворотливых купцов и рачительных лавочников он не слыхал похвалы правителю. Королю Жадного Острова шлют вечную благодарность те, кто бросил гоняться за наживой и довольствуется малым. О Короле вспоминают, когда нужна помощь, а опереться не на кого.

– Король, король, король! – твердил он, медленно шагая по улицам западной части острова. Улицы были застроены грандиозными виллами, но в них никто не жил. Ходили слухи, что в запертых комнатах хранились роскошные вещи. Хозяева сменялись, коллекции редких, дорогих безделушек становились богаче и пышнее, а район оставался таким же безлюдным, заборы – неприступными. Выбрал бы Король Жадного Острова себе дом здесь?

– Король, король, король, – бормотал босяк, спеша по северо-восточному району в сторону порта мимо бедных, густо наставленных одноэтажных домишек, лавок, дешёвых кабаков, складов рухляди. Эту часть острова он пробегал, чтобы не упрекать себя потом за то, что не везде искал. Избегая протянутых рук, он старался не слушать дикий хор кабацких зазывал, жалобы нищих и похвальбу продавцов. Глядел по сторонам, ёжась от внезапной прохлады и зловония. «Короля тут нет, не было и быть не могло», – подумал мальчишка и тут же представил себе, что именно здесь и наткнётся совершенно случайно на Короля Жадного Острова.

Стоило парню улыбнуться этой мысли, как его сразу окружила толпа собратьев-беспризорников, чумазых и наглых. Они требовали: пусть покажет, что его рассмешило, или заплатит за то, чтоб уйти невредимым. Босяк тысячу раз бывал в похожих переделках. Он шваркнул ногой по земле, чтоб поднялся столп пыли, и метнулся в сторону, опрокинув зазевавшегося пацана. Вырвался из кольца и убежал.

– Король, король, король... – бубнил он без прежнего задора, пока брёл по улицам южного квартала. Вот знакомая лавка, хозяева убирают цветы в дом. Впереди – десятки богатых лабазов и кабаков, где не дадут ни монетки, как ни старайся он услужить.

Вечер выкрасил город в баклажанно-серый. Искать что-нибудь на ужин было поздно, устраиваться на ночлег рано, рассматривать на улицах нечего. Парень дошёл до восточного берега. Там увидел издалека, что кто-то машет ему: это старик рыбак наловил-таки рыбы ветхой сетью и звал помощника к огоньку.

Улов разделили поровну. Пятью печёными бычками, конечно, не наешься, но голод утолить можно. Пока босяк ел, вспоминал недавний разговор у костра. Старый рыбак уверял тогда, будто Король Жадного Острова иногда уходит в плавание лет на сто, отчего не скажешь наверняка, прежний Король вернулся или его наследник, точная копия царственного предка. Значит, если сейчас – время столетнего отъезда, то тратить силы на поиск бессмысленно...

В печальных думах босяк вернулся на центральную площадь. Южная часть города сияла огнями. Парень повернул в сторону неосвещённых вилл на западе. Он решил, что утром обойдёт город сызнова, а пока ему лучше передохнуть да поразмыслить. Будка у ворот первой же виллы выглядела необитаемой. Подходящее место для такого голодранца, как он.

– Чего расселся?! – рявкнули из будки, едва босяк присел на порог. – А ну, Король изволит прийти?

Мальчишка вскочил на ноги, но сообразил: если сразу тумака не отвесили, значит, не так уж сердиты – можно расслабиться. И устроился на прежнем месте.

– Не видишь? Королевский музей здесь, – продолжал сторож, не высовываясь из будки. – Ну, сиди уж. Да наперёд скажи, кланяться по-придворному умеешь? То-то. Никто не умеет. На острове, вишь, одна шваль собралась, как ты да я. А появись Король, что будешь делать?

– Разве он тут живёт? – удивился мальчишка.

– Известное дело. Он же Король Жадного Острова! Где ж ему жить, как не на острове своём жаднющем? Известное дело, в музее-то он и не бывает. И нечего ему появляться здесь, такому славному, доброму королю.

– Как же он островом правит?

– А никак. Остров сам собой правит. А Король, вишь, защищает нас всех от нас самих. Тут ведь как: история у острова мрачная, тёмная. Самые ушлые и отчаянные людишки издавна приезжали на остров. Отпетые мошенники и бандиты! По-первости они притесняли друг друга да быстро выдохлись. А Король появился – дикий разбой заглох насовсем. Нынче обжуливаем друг друга с улыбкой, с прибауткой. Некоторые, вишь, цветочки выращивают и жён заводят. Как убийства и открытые грабежи прекратились, многие богатеть стали. Самые наглые навязывали Королю правила, мол, как себя вести и по-ихнему этикетничать. Говорят, ты – правитель, вот и правь, ничем больше не занимайся, особенно – тем, что прибыль приносит. Только нашему Королю всё нипочём. Он кораблики задаром продавать стал. А ещё голодранцев вроде тебя подкармливал. Разорившимся торгашам выдавал разрешение уехать с Острова. А те, вишь, поднимались из грязи, пускали в оборот последние крохи и возвращались обратно. Те из местных, которые поподлее, до сей поры пытаются Королю каверзы чинить. Вот, окружили его дом кованой решёткой и объявили музеем (правда, он не работает, и вывеску давно сняли). Поставили кассу и за вход деньги назначили. А также за выход. Хочешь сад посмотреть – плати. Вздумается тебе в королевской библиотеке книжку почитать – плати. Чтоб на царственную особу взглянуть – отвали монету.

– Как же Король из этого вышел? – удивился мальчишка.

– А он и не входил. Он, вишь, на острове в то время не был. Ну, узнав о таком сюрпризе, домой возвращаться не стал, а поселился в городе инкогнитой.

– Как?

– Не как, а кем. Инкогнитой. Неизвестной личностью.

– Это на острове, где все его знают?! – не поверил босяк.

– Когда государю угодно инкогнитой проживать, при нём ни одна собака хвостом не взмахнёт и знакомства не обнаружит. Ясное дело, мы притворяемся, будто знать не знаем, что Король затеял. Купцы музей забросили, убыточная предприятия оказалась. А мне от их кассы, вишь, прямая польза: хорошая будка вышла. Зайдёшь внутрь-то? Всего одна монета!

Сторож высунулся из будки и указал на ворота. Такой шанс увидеть царственную особу!!! Парень берёг монетку, чтобы купить Королевский кораблик, но раз предлагают музей посетить, монеткой можно и пожертвовать!

Босяк подошёл к воротам. Их скреплял замысловатый замок: две руки, вложенные одна в другую. Сверху виднелась узкая прорезь.

– Всего одна монета, – послышалось из будки.

Боясь ошибиться, мальчишка опустил белый кружочек в прорезь. «Руки» разомкнулись и повисли на петле. Створки ворот разъехались, пропуская посетителя.

Сад даже в темноте поражал красотой. На земле пышная зелень обнимала крупные белые пятна цветов, в сумерках казавшихся фиолетовыми. На деревьях спали, спрятав головы, птицы. Ничто не искажало цвет их оперенья, наоборот: мелкие тёмно-оранжевые фрукты оттеняли чудесные ярко-алые крылья и шеи птиц.

Пройдя по саду, босяк остановился у дверей виллы. Раскрытую створку подпирала невысокая, выкованная из тёмного металла статуэтка – рыцарь в полном боевом вооружении. Парень из любопытства подвинул статуэтку. Тяжёлая. «Как здорово! Можно всё трогать, и ничего за это не будет!» – ликуя, он зашёл внутрь.

Темно, собственных рук не разглядеть. Пусто, просторно, необитаемо. Можно шагать вправо, влево. Бежать вперёд или повернуть назад. Огромная, как будто безразмерная парадная зала обманывала посетителя на каждом шагу. «Что ж это за музей такой? – паниковал мальчишка, мечась из стороны в сторону. – Ведь ничегошеньки не видно! Хоть бы ушибиться обо что-нибудь!» Он надеялся наткнуться если не на вещи, то хотя бы стены. Тщетно.

Бросив попытки нашарить что-нибудь, парень ещё долго не уходил. Бесплодно озираясь, уговаривал себя не расстраиваться. Всё-таки он отыскал дом Короля Жадного Острова. Но, как сказал сторож, государю было угодно скрываться от досаждавших каверзами подданных.

«Жуть как обидно! Я ничего плохого не сделал, наоборот, пытался честно заработать, а выходит, что Король Жадного Острова и от меня спрятался... – босяк вытер лицо рукавом. – Ну и пусть. Заработаю другую монетку и приду сюда днём. Уж днём-то всё видно будет».

Дальний угол залы осветился. От неожиданности парень шарахнулся в сторону, но потом присмотрелся к тому, кто держал подсвечник с горящей свечой.

У стены за столом сидел, закинув нога на ногу, статный молодой господин. Благородное открытое лицо, добротная красивая одежда, изящные чистые руки, причёсанные ухоженные волосы. Ни короны, ни регалий, ни драгоценностей, но это, без сомнения, был Король Жадного Острова, и вид он имел самый залихватский.

На секунду показалось, что капитаном «Анригги», так круто повернувшим его судьбу, мог быть этот же человек. «Инкогнитой», – прошептал босяк, щурясь (свечка слепила). Король Жадного Острова добродушно улыбнулся и потянулся пальцами к фитилю свечи.

– Нет-нет-нет! Погодите! Мы не поговорили! – не помня себя, воскликнул мальчишка, тут же сообразил, что повёл себя без должного почтения. Он упал на одно колено, склонил голову. Зато заметил, до чего же грязные у него коленки. Начал отряхиваться, но понял, что, должно быть, это глупо. Поднял голову – ни нарядного господина, ни стола, ни стула в дальнем углу.

В высокие окна заглядывала луна, освещая затейливые узоры на стенах. «Как же так? Я пропустил, когда погасла свеча? – удивлялся горе-посетитель, приглядываясь к вытянувшимся вдоль стен массивным ларям и к стеклянным полкам с моделями кораблей. – Король подшутил надо мной, это точно. Да ладно, я не в обиде. Я бы сам посмеялся, если бы знал, что можно. Он весёлый. И сразу видно, что добрый. Сказал мне найти себе имя. Сказал? Или это я сам себе сказал? Или это он для меня придумал, а я угадал? Чтобы я нашёл себе имя и занятие. Ну и найду. Вот пойду и найду...»

По привычке босяк забился в угол, который счёл самым безопасным, и скорчившись в загогулину, уснул до утра. С рассветом сторож выставил его из музея.

– Вишь, разлёгся! А если Король придёт? Лежит себе, дрыхнет! Ни уважения, ни понятий. Я тут подметаю, чтобы чисто было, а этот кости развалил. Пшёл вон!

Мальчишка не обиделся, он был привычен к подобному обращению.

Суровый сторож сердился, но страха не внушал.

– Я вернусь! Думаю, Король будет не против, – босяк увернулся от пинка и, насвистывая, выбежал наружу. За воротами он удвоил скорость. Он направлялся в порт. Безоблачное утро обещало хороший день.

До полудня парень околачивался в порту: ему нестерпимо хотелось, чтобы «Анригга» зашла в гавань, и капитан сошёл на берег. Но этого не случилось, зато мелких хлопот было в избытке. Торговка, тащившая объёмную корзину, оступилась и просыпала товар. За помощь она оделила мальчишку самым большим яблоком. К бывшему архивариусу какого-то заморского короля пришёл неграмотный жулик, желавший сэкономить на услугах составления договора – пришлось сбегать (и не раз!) в город за свидетелями, которые могли бы подтвердить честность жулика. В награду бывший архивариус дал тумака и пригрозил оборвать уши. Хозяин вечно пустующей гостиницы «Барракуда» искал добровольца заменить старый флюгер на новый, обещал обед из трёх блюд или хорошего костоправа – смотря как пройдёт замена. Босяк рискнул, вскарабкался по крошащейся черепице, чуть не навернулся, но всё же надёжно закрепил рыбину-стрелку из жести на шпиле гостиницы. За это был накормлен чечевичным супом, котлетой из чечевицы и чечевичным же пирогом.

C обеда и до вечера мальчишка носился, занимаясь чужими делами, зарабатывая на ужин, надеясь заслужить монетку. Он так устал, что не заметил, как заснул на тёплых камнях вдалеке от костров, а всего-то присел на минуточку дух перевести. Но даже стремительно проваливаясь в сон, он помнил, что должен найти себе имя и занятие.

К середине ночи он выспался. Перебравшись поближе к догоравшему костру, уселся среди кемаривших бедняков и принялся смотреть на алые и седые угли, но они не вдохновляли. Взгляд скользнул по чёрным волнам – и те не помогли придумать подходящее имя. Мерцавшие над головой звёзды, наверное, были тому помехой.

Глаза слипались, расплывавшиеся по небесному океану звёзды-рыбы помахивали переливчатыми хвостами, приманивая дрёму. Вскоре мальчишка снова спал. Снилась ему та же странная лавка, что и в прошлый раз: небольшая затемнённая комната с массивной дверью и широким окном до потолка, через зелёное стекло которого не проникал свет; прозрачные ящики вдоль стен, внутри сверкают драгоценные камни, а откуда и чем их освещают – не понятно. В лавке с ним работал рано облысевший человек средних лет. Вот он открыл дверь и задумчиво замер на пороге. Мальчишка набрался храбрости и попросил прочесть вывески на домах через дорогу. Продавец растворился в солнечном свете, бормоча: «"Плитка для вас", "Дом мод", "Мир антенн"». За ним начал таять и сон. Чтобы не упустить имя, мальчишка повторял: «Мир антенн, Мир-антенн, Мирантен». На рассвете он проснётся Мирантеном, он станет Мирантеном. Он – Мирантен!

Новый день ничего удивительного не приготовил жителям Жадного Острова. Разве что у одного мальчишки появилось имя, да кто ж это заметит?! Тем не менее для босяка день был исключительно важным и радостным. Имя нашлось, на очереди – поиск достойного занятия. На чём же остановиться?

Для начала Мирантен посчитал, загибая пальцы, свои очевидные достоинства: он удачливый и ловкий, быстро соображает, не привык болтать попусту, почти не врёт, очень скромен. Да, пожалуй, на скромности следовало сделать особый акцент!

Чайки лениво летали над головой, ожидая пробуждения соперников, но те сладко спали у погасших костров. Парень забрался на свой любимый валун и уставился на волны. Он перебирал в уме профессии, вспоминал знаменитых на острове людей и процветавшие предприятия. Пытался придумать собственное дело, подчас совсем уж фантастическое. Всё, что он изобретал, оказывалось неосуществимым: для того нужен корабль, для этого – здание, и почти везде требовался мешок монет, да не один.

А ещё хотелось хоть кому-нибудь рассказать об имени. Ведь среди местных не принято было носить имена. Одного знали как хозяина портовой гостиницы, другого – как главаря босяцкой шпаны. «Сходи к ростовщику, которому весь восточный город должен», «сбегай к лавочнику, у которого жена пирожки печёт» – примерно так и говорили друг о друге жители, если, конечно, не сплетничали. Тогда в ход шли более длинные эпитеты. Но чтоб имена носить… Маясь от обилия новостей, Мирантен отправился в северную часть города.

Пробегая по улицам, он по-новому смотрел на местных жителей. На Жадном Острове многие надеялись на лёгкий заработок. Иные не работали вовсе – таких было полно. Безымянных, беспризорных. Бесчестных, беспардонных. Беспутных, бестолковых. А кто-то соглашался на любую подлость, лишь бы она сулила прибыль. «Нет, мне нельзя браться за что попало», – твердил себе парень. В нечестные руки королевский кораблик не давался, он это помнил. Его по-прежнему подзывали, если требовалось оттащить мешок с мусором на помойку или срочно доставить записку на пристань. За ним всё так же гонялись сверстники, надеясь отобрать добытую им краюху хлеба. Однако сам он не был прежним – сомнения смущали его. Сомнения грызли. Мирантен становился угрюмым, раздражительным, и горожане всё реже обращались к нему, видя, как он погружён в свои думы.

Полуденное солнце раскалило землю, загнало народ в тень. Торговцы попрятались в своих лавках, трактирщики закрыли заведения до вечера. Моряки забились под навесы лодок – ловить было нечего. Босяк впервые не знал, куда податься. Грусти его не было конца. Ну, почему, почему он не додумался расспросить Короля Жадного Острова, как правильно поступить?! А вдруг тот уедет в своё столетнее путешествие и забудет о нём? Ведь таких, как он, – без счёту, как чаек в порту.

Понурившись, Мирантен сел посреди одной из улиц в южном районе. Он рисовал гоняющихся друг за другом человечков, стирал ладонью и снова чертил пальцем в дорожной пыли. Время ползло усталым червяком по обочине. Живот сводило от голода, но парень из упрямства не поднимался на ноги. Мимо проходили менялы, пробегали воришки с шальной монетой в руке. Чем быстрее двигался мир вокруг, тем глубже он погружался в меланхолию.

Отшумела дневная суета, позакрывались лавки, отворили двери питейные заведения, скромно называвшиеся «вечерними».

– Перепачкался хуже помойной крысы, – послышался знакомый голос.

В трёх шагах от парня стоял сторож Королевского музея. Фуражка с эмблемой, подтянут, чисто выбрит и не в меру суров.

– Хотел пособить тебе, болвану, – продолжил сторож, морщась то ли от пыли, то ли от досадных сомнений.

– Так не откладывай доброе дело! – ухватился за идею Мирантен, поднимаясь и отряхивая руки. – Я получу хоть одну монетку?

– Постыдился бы! – возмутился сторож. – Тебя, вишь, просят помочь Королю Жадного Острова. Детальки от корабликов подобрать надобно, ветер по саду разнёс. А ты, собака, денег просишь?! Вот ведь, ничего святого, одна выгода на уме.

– Помогу, подберу! – перебил парень и побежал к Королевскому музею.

– Да погоди ты... – негромко крикнул сторож, глядя ему вслед, а потом махнул рукой. – А-а, разберутся.

Мирантен бежал по сырым от вечерней прохлады улицам, не чуя под собой ног. Флюгера и крыши домов на холмах нежились в мягких оранжево-желтых лучах уходящего солнца; торговцы пили чай в своих лавках; кучка жуликов присматривалась к посетителям кабака.

Вот и знакомая вилла. Замка нет, ворота приотворены. Парень пробрался в сад и увидел Короля Жадного Острова – тот сидел в тени на деревянном сундуке и что-то раскрашивал. Увы, не прекрасный фрегат и не богато украшенную шняву. Это была модель вёсельной ладьи. Король то и дело поднимал голову к небу и смотрел поверх деревьев. Солнце посылало сквозь листву весточки о своем уходе, небо покрывалось сиреневой испариной. Наконец, стемнело. Король Жадного Острова отнёс ладью в дом. Мирантен бросился подбирать и складывать в сундук стружку, кусочки коры, обломки слюды. Обежал весь сад, заглядывая под каждый кустик, поднимая тут и там обрезки ткани. И вдруг понял, что кораблик для него скоро будет готов. Как будто кто-то сказал ему об этом. И сразу стало так ясно и легко!

Вечером он снова был на берегу у костра, слушал в пол-уха байки стариков. А когда почти все заснули, не удержался и рассказал знакомому рыбаку, что скоро у него будет тот самый кораблик. Это растрогало старика, он долго вздыхал и охал, приговаривая, что с королевским подарком можно без платы подняться на борт настоящего судна и плыть, куда хочешь, да и на службу в любом краю возьмут охотно. Мирантену и кораблика было бы достаточно, зачем куда-то плыть?..

Видно, кто-то подслушал их разговор, да не всё понял: утром Мирантен убежал в город, а когда вернулся под вечер на побережье, увидел синяки на лице и руках рыбака. Нищенская братия галдела, как потревоженная птичья колония. Одни называли Мирантена жуликом, другие – трусом. И все говорили о том, что босяк должен явиться к главарю босяцкой шпаны. Не понимая, что произошло, парень отправился обратно в город. Восточный район встретил его напряжённым молчанием.

Главарь сидел у порога заколоченной лачуги и грыз ногти. Поравнявшись с ним, Мирантен остановился, достал из кармана горстку ракушек, рассмотрел каждую, потом хмыкнул и собрался отправиться обратно, но тут босяцкий главарь заговорил:

– Рыбак не жаловался? Мы ему начистили харю. А завтра рёбра пересчитаем, если королевский подарок мне не принесёшь.

– Разве Король мне что-то дарил? – поинтересовался Мирантен, разглядывая гниющие доски лачуги.

– Не принесёшь подарок, спалим дом лавочника, у которого жена пирожки печёт.

– Ну ты пока паклю собирай, времени у тебя – море, когда Король сподобится мне что-то подарить – ветер сто раз переменится.

Бросив ракушки в пыль, босяк пошёл прочь. Слышать угрозы ему было не в первой. Главарь ему не менее пяти раз обещал шею свернуть, только догнать ни разу не смог, а если устраивал засаду, со скуки засыпал и пропускал жертву (ну, либо босяки помельче из озорства предупреждали парня, и он обходил опасное место стороной). Однако на этот раз всё было серьёзно. За спиной Мирантен услышал топот и тоже бросился бежать. Оторвался от погони быстро, однако с этого вечера на него устроили охоту все босяки острова.

Жить стало нелегко. Время сжималось от погони до погони и при этом невероятно растягивалось от завтрака до ужина. Но парень не жаловался, он был даже польщён: неприкрытая зависть означала, что ему и в самом деле повезло набрести на нечто ценное. Один раз вышло так, что он не отвертелся от драки и еле смотался, применив любимый фокус с пылью. Теперь раскрашенные синяками рожи были у двух обитателей побережья: у старого рыбака и «наглого пацана», как именовали теперь Мирантена нищие.

Через несколько недель парня перестали донимать. Должно быть, ежедневная слежка убедила главаря босяков в том, что парень выдумал историю про королевский подарок. Сам Мирантен волновался: когда и каким образом он получит от Короля Жадного Острова обещанный кораблик. И на всякий случай, шесть-семь раз за день пробегал мимо виллы, ворота которой оставались неизменно закрытыми.

Однажды вечером он убедился, что никто не подслушивает, и рассказал рыбаку, что, видно, пропустил нужный момент и теперь уж никогда не получит подарок. На что рыбак сказал:

– Что, так надеешься на свою удачу, что даже сон тебе загадать лениво?

Мирантен покачал головой. Все эти дни, вернее, ночи он старался уплотнить сон, но каждый раз просачиваться сквозь видение подобно воде, проходящей сквозь решето (а это случалось всякий раз, когда чайка резко кричала над головой или боцман звучно ругал матроса: «Куда гребёшь, болван!») Кроме того, во сне он был не более, чем зрителем. Видел, как повзрослевший босяк с Жадного Острова ловко управляется в лавке ювелира. Но хотелось-то большего: влиять на события, принимать решения, действовать.

– Мне снится всякая белиберда про украшения и деньги. Надоели витрины! В чём ценность этих украшений? Вот даже рыцарь, который подпирает дверь в королевском музее, полезнее любой безделушки, которые я вижу во снах без счёта.

Рыбак рассмеялся.

– Ты что же, совсем не думаешь во сне? Ни о чём, засыпая, не мечтаешь?

– Мечтаю, конечно! – возмутился парень. – Только я никак не могу решить, о чём именно помечтать.

– Вот поэтому белиберда и снится. Тут же как: захотел чего-то очень сильно, во сне сформировал чётко. Проснулся, а оно – вот, за углом или рядом с тобой.

– Ну, да. Так тут все богачами бы ходили.

– А западный район города тебе – что? А остров почему называется Жадным? Вместо того, чтобы намечтать в дальней стране хорошую жизнь, всякий придумывает, чтоб появились здесь и сейчас богатства всякие. А другие мечтают эти богатства отобрать. А третьи только в мечтах и живут, от рассвета до заката застыв в ожидании…

– Постой! Помолчи, – перебил Мирантен. – Я понял.

Он огляделся – вроде никто из босяков не болтается поблизости. Парень быстро, как только мог, побежал в западную часть города.

Ворота королевского музея были открыты. Он заглянул внутрь. В саду – никого. Дверь виллы подпирала знакомая статуэтка рыцаря. Мирантен был готов пробраться внутрь, но вспомнил, что за вход полагалась плата. Пока в его душе боролись любопытство и совесть, на порог вышел Король Жадного Острова с моделью двухмачтовой шхуны в руках. Увидев Мирантена, он беззвучно рассмеялся и качнул корабликом, как бы предлагая босяку подойти и взять подарок. Парень с опаской прошёл по саду, неловко поклонился, так и не выдумав слов, которые выразили бы его благодарность. Он был уверен, что получит корабль попроще, не ожидал увидеть лакированный корпус с высокой кормой, шёлковые разноцветные паруса. Пусть у шхуны не было расписной статуи на носу и прочих красот, парень всё равно восторгался ею. В тот миг, когда Король Жадного Острова передал ему модель, Мирантен догадался, что это не просто игрушечный кораблик, а копия настоящего корабля, который скоро придёт в порт. Придёт за ним, за беспризорником, у которого и имени-то раньше не было!!!

Эта мысль вскружила босяку голову. Схватив кораблик, он выбежал на улицу, но за воротами остановился. «А если корабль уже стоит на рейде? И никто не узнает о том, что я всё-таки добился своего?! Как же я оставлю остров, не показав подарок хотя бы старику?»

Мирантен вернулся на восточный берег. Крабы, чайки, нищие – все были на месте, все занимались привычными делами.

Увидев в руках мальчишки модель гафельной шхуны, рыбак бросил сеть.

– Что же ты прячешь её, болван?!!

– Зачем? Я получил подарок, больше мне ничего не надо, – ответил парень.

– Беги скорее на пристань, может, сможешь удрать незамеченным.

– Да, я тоже так думал, но должен же я утереть нос главарю босяков? Даром что ли они меня донимали.

– Ну, недаром, – проворчал один из нищих. – Пусть теперь подожгут дом какого-то лавочника, а то какое без пожара веселье?

Об этом парень напрочь забыл. Нельзя сказать, что лавочник с женой были добры к нему, но всё же пожар – это уж слишком!

– Откажешься от своего шанса уехать с Жадного Острова без платы? Да что тут думать, поезжай, – тихо произнёс старый рыбак.

Мирантен сорвался с места и побежал в город, поднимая вихри пыли. Впервые наглотался этой пыли, впервые рассердился на пылищу за то, что испачкала его прекрасный кораблик. Стоило бы остановиться и отплатить пыли по-своему, а ещё – обтереть, почистить подарок, но парень боялся опоздать. А вдруг главарю уже донесли, и он собирается подпались лавку? Отдавать свою шхуну Мирантен, конечно же, не собирался, надеясь как всегда сбежать. Но и уплыть без оглядки не мог. Ему казалось, что Король Жадного Острова тоже скрытно наблюдает за ним. И перед Королём было особенно стыдно.

Мирантен перешёл на шаг. Он шёл, чихая, кашляя. Утираясь рубашкой, спотыкаясь от того, что за грязным рукавом не разглядел камешек. Он запрещал себе думать о том, что упадёт и разобьёт запылившееся сокровище. И особенно старался не думать о том, что кораблик придётся отдать.

А в том, что подарок перейдёт от одного хозяина к другому, не сомневался главарь босяцкой шпаны. Он стоял с пучком промасленной пакли в одной руке, с зажжённым фонарём – в другой. С толпой босяков за спиной. С зеваками-зрителями по бокам. И самым прекрасным (или ужасным) было в этом сборище то, что за освещённым изнутри окном лавочник и его жена пили чай, не принимая на свой счёт разборки между голодранцами.

Мирантену пришлось обежать много улиц, прежде чем он нашёл своего противника. Тот чуть было не заснул по привычке, смешки зевак-жуликов держали его в тонусе. Парень с моделью гафельной шхуны появился на освещённой вечерним светом улице – стихли всякие разговоры. В этот момент Мирантен остро ощутил сразу две вещи: он не отдаст шхуну; его никто не выручит. Ну, и лавочника тоже жалко.

– Давай подарок сюда, – приказал главарь.

– Дохлую чайку тебе, а не подарок! – выкрикнул Мирантен в ответ.

– А вы подеритесь, – предложил кто-то из толпы. Поднялся смех, шум и топот.

Противников окружили. Понимая, что класть кораблик на дорогу нельзя, сразу стащат, Мирантен сунул модель под мышку и постарался как можно дальше отойти от своего врага.

– Я подожгу дом! – напомнил главарь.

– Да ты заснёшь прежде, чем дойдёшь до него. Попробуй-ка сделать два шага и добраться сначала до меня, – Мирантен хотел заставить врага погоняться за ним и надеялся, что толпа не будет бессердечна и расступится в нужный момент.

Главарь босяцкой шпаны повернулся к парню спиной, собираясь выполнить угрозу, однако его не выпустили из круга.

– Дерись, давай! – слышалось со всех сторон. – С поджогом всегда успеем.

Мирантену стало страшно. Он понял, что его не выпустят, что он пришёл напрасно – дом лавочника всё равно спалят, чем бы ни кончилась драка.

Главарь положил паклю на дорогу, рядом поставил фонарь и ринулся на счастливчика, урвавшего королевский подарок. Мирантен по-прежнему стоял в ступоре и отпрыгнул в последний момент, скорее, по привычке, а не потому, что осознал, что их «поединок» уже начался. Хохот зевак разозлил главаря. Он, достаточно сильный и далеко не юный, отчего-то не смог вытряхнуть нужное из «наглого пацана» – не порядок! Главарь снова бросился к Мирантену, но тот уже осознанно увернулся за секунду до встречи с кулаком врага. А ещё был удар головой в живот. А ещё – подножка. И язвительное: «Слабак!» – много всякого приберёг парень, ожидая вторую атаку. Народ вокруг захохотал ещё громче. Под напором желающих видеть драку, круг сузился. Это было на руку главарю и это забавляло жуликов, которые быстро сообразили: если сжать пространство до трёх шагов, мордобоя не избежать.

– Это что за безобразие тут у меня под окнами! – прогремело за спинами босяков. Кто-то взвизгнул и посторонился, потирая затылок. Ещё один босяк получил тумака – и толпа с одного края растаяла, открыв вид на паклю, фонарь и две фигуры.

Лавочник, невероятно разозлённый, с крепкой дубинкой в руках, мгновенно оценил смысл пакли и фонаря.

– А ну пошли вон с моей улицы! Паршивцы! Проходимцы! Вишь, что задумали!

И дубинка заходила вправо-влево, разгоняя толпу. Досталось босякам, досталось зевакам. Мирантена тоже не обошли: парень неосмотрительно задержался – хотел объяснить свою роль в этом спектакле. Однако после недружелюбного приветствия дубинкой по спине, объясняться передумал и направился в порт – искать настоящую гафельную шхуну.

А зачинщику всё сошло с рук, ведь он убежал первым.

У Жадного Острова пришвартовывались разные корабли. Моряки на площади в порту бросали беглые взгляды на Мирантена, но не толкали, как презрительно толкают бездельников. Понимали, что этот тощий оборвыш оказался проворен, талантлив, смекалист, умён и заполучил королевский кораблик, что давненько не удавалась чумазым босякам Жадного Острова.

Мирантен не смотрел по сторонам, его интересовало, нет ли у моря сюрприза для него в виде двухмачтовой гафельной лодки? Время чуткой легавой замерло вместе с парнем. Солнце давно спряталось в карман облаков. Порт постепенно пустел, только чайки рылись в отбросах, дрались и жульничали. Рядом с босяком кто-то поставил один на другой пустые ящики. Мирантен взобрался на них и снова уставился на море. На душе было беспокойно. Вопросы испуганной стайкой вылетели из головы. Остались только терпение, только надежда.

Синее небо стало грязно-сиреневым. У мальчишки зачесались глаза. Кажется, лодка на горизонте? Это пролетела чайка. Нет, точно лодка! Он испугался, что не разглядит, его ли это шхуна. А главное, с корабля не разглядят его – мелкую точку на Жадном Острове. Небо стало чёрным и звёздным. Мирантен понял, что ждать придётся до утра, слез с ящиков, составил вместе и улёгся спать.

Он проснулся в предрассветном холоде и с испугом проверил, на месте ли его подарок, на месте ли настоящая шхуна. Всё было как надо, шхуна не уплыла, просто встала дальше от берега. Внезапно Мирантена осенило: она ему знакома! «Анриггу» нельзя было назвать точной копией гафельной шхуны, модель которой он держал в руках. Бока не блестели лаком, паруса были не шёлковыми, а просто разноцветными и при том давно выцветшими. Но сходство имелось изрядное. Как же здорово, что именно этот корабль предназначался ему! Стиснув королевский подарок, Мирантен вскочил на ноги и принялся размахивать свободной рукой.

В дымке, державшейся над водой, он разглядел, как от «Анригги» отчалила лодка. Медленно приближалась она или быстро, понять было невозможно. Наверное, приближалась волнительно: сердце мальчишки ухало в такт опускавшимся вёслам. Когда лодка подошла вплотную к молу, Мирантен спрыгнул в неё, гребцы поддержали его под локти. Парень дрожал от холода, пока плыл к судну. На подгибающихся ногах вскарабкался на борт. Боялся и ликовал, переживал и радовался. Он навсегда уезжал с Жадного Острова, но оглядываться назад не хотелось. Будущее ожидало его.

Первым, кого он увидел, поднявшись на палубу, был человек, наградивший его монеткой: он спускался со своего мостика, никакого сходства между ним и Королём Жадного Острова не было. Чтобы не подумали, будто оборванец дерзко рассматривает капитана, Мирантен опустил голову, изредка поглядывая на команду: как его оценили? Принимают? Поколотить не хотят? Но матросы как будто не глядели на него.

Капитан хлопнул парня по плечу.

– Здорово, брат! – громко сказал он. – Не ждал, скажи честно, такого поворота? Ради тебя завернули сюда, да что уж там, можешь не благодарить. Я ведь сам родом с Жадного Острова! Видел бы ты, какой старый бриг я получил от Короля! А как круто пришлось в первый же шторм, я был салагой... Учись! Учись всему и у всех. Ты поднялся на первую ступеньку, а знаешь, сколько их впереди? Не разбей, смотри, кораблик, он тебе на суше ой как пригодится. Давай-ка, отнесу его в свою каюту? А ты осмотрись и начинай потихоньку помогать.

Ещё раз хлопнув парня по плечу, жизнерадостный капитан подал знак боцману. Тот гаркнул, и матросы, собравшиеся вокруг новичка плотным кольцом, засуетились, рассредоточились по кораблю. В эту секунду босяк осознал сразу несколько вещей. Во-первых, отныне он перестанет жить сам по себе, ему предстоит работать в команде, слушаться старших по званию. Во-вторых, вполне очевидно, что он стал взрослым, как тот Мирантен из ювелирной лавки его снов. В-третьих, капитан любезно предложил передать ему кораблик, а значит, парень прямо сейчас, ни секунды не медля, расстанется со своей драгоценностью! Наскоро протерев рубашкой бока своей шхуны, он отдал её, сожалея о том, что не рассмотрел как следует маленькую шхуну, не спустил на воду, не наигрался вдоволь... Капитан залюбовался моделью и, взглянув в глаза Мирантену, произнёс негромко: «Какой же он замечательный, наш Король. Сколько служу ему, а всё не надивлюсь...» На этом их разговор кончился.

На судне парень обнаружил много нового, любопытного, интересного, сложного. К некоторым заданиям подступиться было страшно. Мирантен не решился бы влезть на верхушку мачты или спуститься на канате в море – и хорошо, что ему это не поручали. Зато тем, что попроще, его нагружали без перерыва. Вместе с матросами парень драил палубу, убирал канаты. Иногда спускался в камбуз помочь коку, иногда забирался ещё глубже, в трюм, где было темно, тесно и сильно пахло солью. Когда выдавался свободный часок, устраивался в уголке и спал.

Однажды заботы, поручения, беготня сменились затишьем: ровная гладь сапфирового моря, ни тени в воде, ни птицы в воздухе, застывшее в зените солнце. Мирантен влез на бухту канатов и уставился в бирюзово-бескрайнюю даль неба. Мысли не шли на ум, сознание было бодрое и свежее, как чистая вода. Парень поднимал голову к парусам и видел, что ветер гонит шхуну вперёд с внушительной скоростью. Оглядывался на окружавшие водные просторы – корабль почти не двигался. Мальчишка вспомнил о королевском подарке: как-то поживает маленькая шхуна без своего хозяина? «Пожалуй, подходящий момент, – подумал он. – Капитан, кажется, ни чем серьёзным не занят, как раз спустился на палубу».

– Можно взять кораблик? – подскочил к нему с вопросом мальчишка.

– Куда-то собрался? – по-доброму усмехнулся капитан и оглянулся на море вокруг.

– Я рассмотреть его не успел, – объяснил парень.

Капитан покачал головой, мол, не время, однако Мирантен подходил к нему снова и снова, пока капитан не разрешил зайти в рубку и посмотреть на кораблик: в порядке ли, не сломан? В рубке мальчишка застыл под шхуной, подвешенной на растянутых тонких верёвочках к потолку. «Анригга» качалась на волнах, блики играли на маленьких окошках её маленькой копии.

– А что, – спросил парень, – если в моей шхуне плывёт кто-то с Жадного Острова? Муха влетела внутрь, песчинка к борту прилипла.

– Плывёт, – улыбнулся себе под нос капитан, он измерял что-то на карте.

– И для этой мухи или песчинки даже таз с водой – море, а блюдце – остров.

– Игрушечные матросы выбирают паруса, когда ветер крепчает, а?

– Может, мы тоже игрушечные для кого-то. Путешествуем по огромному миру-кораблю, а вдруг один корабль внутри другого сломается?

– Тому, который больше, точно ничего не будет, – уверил капитан.

– Но если важен не тот, который больше, а тот, который настоящий? И даже такая шхуна, как «Анригга», – выдумка и игрушка и разрушится вместе с тем, кто её придумал и создал?

– Судно строят корабельщики. Если один из них умирает, на лодке это не отразится. И если у лодки будут проблемы, никто из людей на берегу не почувствует. Да ты не переживай, не пропадёт твой кораблик, его строил сам Король Жадного Острова. И ты не пропадёшь. Сказал бы сразу, что шторма боишься, – капитан рассмеялся и похлопал Мирантена по плечу, как он делал каждый раз, заканчивая разговор с босяком.

Нет, Мирантен не боялся: путешествовать по морю на «Анригге» было дивно-хорошо; с такой командой и с таким капитаном не страшны ни шторм, ни штиль. Будь на его месте любой другой – остался бы в юнгах без раздумий. Но босяк хотел, чтобы о нём, как и о других героях, добрый правитель Жадного Острова когда-нибудь сказал: «Я знал, что из парня выйдет толк». На морской службе у Короля уже состоял капитан «Анригги», следовало поискать иное занятие, но только какое?

Надеясь получить мудрый совет, босяк снова обратился к капитану.

– Возможно, стоит попроситься на службу к Приморскому Королю, – ответил тот, выслушав парня. – Постарайся произвести на него правильное впечатление. Хотя по части впечатлений из меня плохой советчик. Сам я долго скитался, пока не пришёл к Королю Жадного Острова – туда, откуда начал свой путь.

Мирантен крепко задумался: что нужно сделать для правильного впечатления? Увы, он ничего не знал о придворных, их должностях, правилах этикета. Чем ошеломить знатных господ?

Не найдя ответа, он спрашивал капитана, и спрашивал, и спрашивал, пока тому не надоело.

– Тебя без вопросов возьмут на службу, – сказал капитан. – Ведь ты везёшь кораблик, сделанный Королём Жадного Острова! Это дорогого стоит. Хочешь узнать, кем ты будешь, – ищи звездочёта. Я могу определить по звёздам место, но не будущее.

Следующим утром, едва солнце расправило оранжево-жёлтую гриву, юнга доложил капитану, что с мачты видна земля. Мирантен ожидал, что через полчаса, самое позднее – через час, они сойдут на берег. Но корабль всё плыл и плыл. Тонкая полоска на горизонте приближалась неохотно. Небо застыло пронзительной синевой со стороны моря, а со стороны суши горизонт вспенился тёмными тучами. На стыке, в зените, ослепляюще ярко светило солнце. Белоснежные непрозрачные кружева облаков тянулись к нему; светло-серая туча, породившая их, пропускала рассеянный свет, и от этого будто светилась сама. Основание её терялось в клубах грозовых облаков. Мирантену чудилось в этой картине какое-то злое предвестие. Он уныло ждал прибытия в порт, чувствуя себя потерянным и обманутым. С корабликом в обнимку он взобрался на самый нос судна, и глядел, как берег гигантской змеёй ползёт к нему.

На закате шхуна наперекор безумствовавшему ветру пришла в порт.

Примечания: Многие из тех, кто не бывал на Жадном Острове, считают, что место это пустынное и неприютное. Однако это не так: остров находится в тех благоприятных широтах, где температура воздуха всегда одинаково комфортна. Вся земля острова застроена домами и занята прилегающими к домам дворами, а в западной части – ещё и небольшими садами. На острове нет пустырей и пляжей, любой случайно освободившийся клочок земли тут же бывает занят. Берега Жадного Острова на северо-западе выше, чем на юго-востоке. Это обстоятельство, а также богатство жителей диктуют стиль оформления набережных. Северные и западные облицованы дорогостоящими породами камня: бежевым разоритом и алым драконитом (последний подарен острову неким драконом). Южный берег застроен удобными мостками и сплошь засеян всеми видами рыболовного снаряжения. Восточное побережье выглядит диким всюду, кроме порта. Море здесь свободно от острых подводных камней, на берегу расчищено место под площадь, на которой вечно толпится народ. Вообще же в городе кроме портовой есть вторая, центральная площадь, но она настолько мала, что её легко принять за просторный перекрёсток.

Раньше Жадный Остров был крупнее, но постепенно море затапливает его. Считается, что через двести лет на поверхности останутся только крыши тех домов, что стоят на холмах. При своих скромных размерах, Жадный Остров весьма холмист. На нём нет места хоть сколько-нибудь крупным сельскохозяйственным угодьям, поэтому так отчаянно процветает торговля. Кладбищ и лечебниц тут тоже нет. На Жадный Остров приплывают, с него уплывают, но не рождаются и не умирают на нём. Тех, кто не успел вовремя уехать, подсовывают в лодки чужестранцев в надежде, что те милосердно выбросят в море отправившихся «в последнее путешествие». Из этого становится ясно, отчего местные босяки мечтают покинуть остров самостоятельно, увозя с собой заветный королевский кораблик, залог счастливой будущей жизни.

Часть вторая

Правитель земель, лежащих к северу от Жадного Острова, круглый год жил на побережье, за что получил прозвище «Приморский Король». Далеко на севере страны у него был роскошный Зимний Дворец из голубого мрамора; у границы, между морем и горами стояла срубленная из дерева, расписная, резная Летняя Дача. Но Приморский Король не выезжал из холодной мрачной приземистой крепости, выстроенной на высокой скале. Порт, поселения, леса и плодородные земли лежали далеко от его негостеприимного обиталища. Внутри крепости находились все службы, какие могли понадобиться королю. Только башня придворного метеоролога стояла в отдалении, в порту. Объяснялось это тем, что море у крутых скал всегда бушевало, ветер беспрестанно трепал облака и мешал наблюдать за небесным сводом, а придворный метеоролог страстно любил астрономию, за что его прозвали Звездочётом. Из-за ночных бдений у телескопа отчёт о погоде, новости из мира науки, а заодно и астрологический прогноз доставлялись государю после полудня: пока Звездочёт выспится, пока позавтракает, искупается, оденется и сложит все важные бумаги в бархатную папку цвета незрелого персика; пока, наконец, доберётся до крепости...

И вот, одним пасмурным вечером – за их окнами вечера бывали исключительно пасмурными – Король и Звездочёт курили в малом зелёном кабинете (Приморский Король считал, что каждому необходима вредная привычка, чтобы уравновешивать пользу, которую человек приносит Отечеству; придворный метеоролог дымил за компанию). Оба сидели в королевских, а значит, больших и удобных креслах. Поймав взгляд короля, придворный метеоролог приподнял брови: можно высказаться? Получив одобрение, он заговорил:

– Звёзды рассказали мне, что на корабле плывёт мальчик с моделью гафельной шхуны.

Время доклада прошло, так что новость едва ли могла считаться серьёзной.

– Чем это нам грозит? – с ленцой поинтересовался государь.

– Корабль пришвартуется, парень сойдёт на берег. И это будет не оболтус из хорошей семьи, а оборванец с самого Жадного Острова!

– Думаете, он опасен?

– Ваш юмор прекрасен! Нет, звёзды сказали, что он не опасен. Но исключительно талантлив. Есть вероятность, что он получил модель шхуны из рук Короля Жадного Острова!

– Хотелось бы знать, на что годен этот ваш оборванец.

– Осмелюсь предложить: примите его на службу безотлагательно. Пока не выяснятся его таланты, пусть выполняет работу дрозда, у нас с этой должности все начинают.

– Хорошо. Нам угодно, чтобы корабль уже приплыл, и мы могли бы увидеть мальчишку немедленно, – монарх махнул рукой, отпуская придворного. Тот с достоинством поднялся с кресел, слегка поклонился Приморскому Королю и без спешки покинул кабинет. За дверью его ждал личный помощник, которого звали Нитрай. Помощник придворного метеоролога был лучшим в вопросах поиска и доставки чего угодно: шлифованных линз, поэтических сборников, свежей редиски, червей для рыбалки. Хозяину достаточно было описать желаемый предмет, и расторопный слуга немедленно доставлял наилучший экземпляр.

С самого утра Нитрай принимал донесения из порта: прибыла ли «Анригга», не расспрашивал ли кто другой об этой шхуне. Узнав, что судно пришвартовалось и шлюпки спущены на воду, Нитрай самолично явился на пристань. Ему повезло: таких, как Мирантен, оборванцев с корабликом в руках было немного – ровным счётом один. Парень стоял посреди площади, дрожал от холода и озирался, соображая, куда бы пойти. Привести его в башню Звездочёта, убедить помыться, переодеться, причесаться, надушиться оказалось, вопреки ожиданиям, непростой задачей. Слуга впервые за многие годы опасался, что подведёт хозяина. «Беда с этим дикарём, – вздыхал Нитрай. – Жаль, нельзя изломать и выбросить его гадкую игрушку». Слуга прикидывал, можно ли заменить гостя с Жадного Острова на местного, проверенного мальчика, однако так и не решился ослушаться хозяина. К вечеру ему удалось привести «дикаря» в надлежащий вид и переправить ко двору.

Пока Звездочёт находился в малом зелёном кабинете, Нитрай сомневался, получит ли он увесистый мешочек кораллов за выполненную работу; судьба маленького путешественника его не заботила. Но вот хозяин вышел в коридор, одобрительно кинул Нитраю, и тот со спокойной душой втолкнул мальчишку в раскрытую дверь кабинета.

Приморский Король глянул на новичка, втиснутого в стандартный костюм. Парень прижимал к груди кораблик, а к кораблику – смятый головной убор.«Нет, ровным счётом – ничего примечательного. Обычный дрозд», – улитками проползли мысли в голове монарха. Он качнул рукой. Мирантен развернулся и вышел, размышляя о том, что пожилого, усталого, исполненного собственной важности человека удивить, наверное, сложно.

– Кораблик показал? Рассказал про свои способности? – без предисловий подступил к нему царедворец, представительный на вид, высокий, излишне полный, наряженный в костюм персикового цвета. – Я при короле... эм... Звездочёт. Я знаю, что ты – неординарная личность. Необычная то есть. Так король ничего тебе не сказал? Значит, ты принят. Чем на острове занимался?

– Бегал.

– Во-от, хорошо. Будешь скороходом.

– И дроздом, – раздалось из малого зелёного кабинета.

Мирантен оглянулся: они ни на шаг не отошли от двери. Звездочёт ухватился обеими руками за модель шхуны и как будто тянул её на себя. Парень не хотел отдавать шхуну. Ему не нравилась идея поступить на службу к неприятному господину с изумрудным гребнем в волнистой шевелюре. Господин, восседавший за столом с малахитовыми вставками, окружённый болотного цвета мебелью, одетый в шёлковые тёмно-зелёные одежды, пышными складками обрамлявшие грузную фигуру, с вялым безразличием принял его на службу. Это было немного обидно, ведь Мирантен столько времени потратил, выдумывая способ показаться достойным внимания!

– И дроздом, конечно же, – громко проговорил Звездочёт, потянувшись макушкой к двери. Потом добавил тихо. – Но в первую очередь – скороходом.

Забрав у Мирантена кораблик, царедворец кивнул своему слуге. Нитрай провёл парня по длинному коридору крепости к лестнице, ведущей на первый этаж. Напольных часов и вазонов, высоких подсвечников и широких кресел на первом этаже не было. Голые каменные стены с малюсенькими бойницами под потолком обещали тоску и сырость. Нарядных царедворцев и след простыл, зато навстречу всё чаще попадались верзилы, манерами и внешностью напоминавшие палачей. Нитрай заставлял парня снимать берет перед каждым встречным.

Они прошли по длинному коридору, в конце которого была обширная комната, заставленная разномастной мебелью и населённая такими же мелкими пташками, как и босяк с Жадного Острова. Слуга Звездочёта удалился, оставив дверь открытой. Парень оглядывал несуразно расставленные шкафы, кровати, комоды, лестницы-стремянки, тумбочки, занавески на нитке, тюфяки на полу и горки одежды на стульях. Многие обитатели комнаты спали, иные суетливо передвигались в узких проходах, кто-то слонялся у дверей без дела. Мирантен несколько раз осмотрелся, но не нашёл себе места. Он был совсем не рад, что поступил на службу к Приморскому Королю.

В дверном проёме появился тёмный силуэт. По комнате пронеслось: «Попугай, попугай!» – после чего гомон стих. Мирантен оглянулся. В дверях стоял тщедушный человек в жёлто-зелёной ливрее со сложенной одеждой в руках.

– Скороход! – резко крикнул человек, всполошив спящих. – Подойди к королевскому пажу, получи форму. Ту, что на тебе, сдай в прачечную. Личные вещи сможешь купить, когда заработаешь кораллы. Советую начать с тюфяка и одеяла.

Вид у пажа был важный, взгляд холодный, но голос звучал доброжелательно. Мирантен с готовностью забрал форму, переоделся и выбежал в коридор. Пока искал, где гнездятся прачки, успел получить от пажей несколько записок и пакетов. Его с головой выдавала форменная одежда скорохода: песочного цвета бриджи, короткополая куртка с ленточками и панамка. Мирантен сперва разозлился на шутовские ленты, но быстро придумал им применение. Узелок на зелёной ленте справа означал, что первое письмо предназначалось Приморскому Королю и лежало в правом кармане. Два узелка на персиковой ленте справа – весточка для Звездочёта была второй в очереди. В левый карман парень решил класть то, что отправлялось за пределы крепости. Надо сказать, этот карман очень долго пустовал.

До поздней ночи Мирантен носился по коридорам крепости, и на каждом шагу верзилы-охранники останавливали его, требуя отчёта. Пажи-попугаи рассказали, что охранники называются дронтами и что самому заговаривать с ними нельзя. Выяснилось, что в комнате для дроздов любое общение под запретом. От тех же попугаев он узнал, что дрозды работают через день: те, кто при исполнении, должны всё разведывать, разнюхивать и доносить в коричневый кабинет; те, у кого выходной, не имеют права выходить из общей комнаты.

Цветных кабинетов в крепости было ровным счётом восемь: в одном из них сам Приморский Король занимался государственными делами, в семи других заседали вельможи и главы служб крепости. Имелось также два больших зала, но о них пажи предпочитали помалкивать. Ленточки на куртке скорохода как по заказу повторяли цвета кабинетов: зелёный – королевский, персиковый – Звездочётов, жёлтый – начальники служб, фиолетовый – законные сделки, серый – сделки незаконные. В красном кабинете сидело казначейство, в коричневом – ласточки-вышивальщицы. Про чёрный кабинет пажи то ли стеснялись, то ли боялись высказываться. Мирантена это не огорчило, ведь его ни разу не вызывали туда, да и чёрной ленты на куртке не было. Зато имелась белая ленточка, ей парень отвёл роль, которую раньше играли камешки и веточки.

Настал новый день. В пять утра обитателей общей комнаты разбудили дронты, так как слуги-дрозды были первыми в очереди на завтрак. Завтрак разносили поварята-воробьи, которые поднимались ещё раньше. За скороходом то и дело приходили пажи, чтобы проводить к придворным. Те надменно бросали записки и свёртки, не утруждаясь пояснениями. Предполагалось, что скороход – сообразительный малый и сам знает, куда бежать с тем письмом и этим пакетом. Мирантен был не знаком с леденящей душу ненавистью придворных, поэтому их равнодушие не радовало его. Более того, он не подозревал, насколько мнительны были придворные. Они изобретали для новичка разнообразные проверки, которые тот с лёгкостью выдерживал.

– Ты не забрал монетки, которые специально разбросали по малому красному кабинету, – восхищённо воскликнул королевский паж, поймав Мирантена в коридоре под вечер. – Воробьи говорят, ты не съел ни одной сладости, хотя тебя нарочно заперли в большом зелёном зале с накрытым столом. Неужели не хотелось попробовать?!

– У нас на Жадном Острове такого добра бывало навалом, – отмахнулся от пажа Мирантен, вспомнив отравленный пирожок в доме лавочника. В том, чтобы не позариться на угощение, парень не видел особой заслуги. Поэтому его не трогал восторг пажа, который мечтал, как большинство попугаев, воробьёв и крачек, урвать кусочек вкуснятинки, пока никто не видит.

Постепенно скороходу уже начали доверять. Ведь он не лез в чужие дела, не сплетничал; не вскрывал конверты, не читал незапечатанные письма; не путал имён, заданий и сроков. Так что пустые шкатулки и испачканные вещи в обёртке сменились настоящей почтой. Но даже знай Мирантен об этом, его сей факт не утешил бы. Он чувствовал, что оказался не на своём месте. В крепости было скучно и страшно. Скучно бегать по коридорам с записками, когда ты способен на большее. Страшно ошибиться – провинившихся строго наказывали. За мелкие проступки дроздов заставляли ворочать камни на побережье (строился второй порт), а коноплянок из коричневого кабинета ссылали драить Летнюю Дачу. Особенно оскорбительной считалась ссылка на Летнюю Дачу для дрозда, воробья или дронта. За крупные преступления слуг любого пола запирали в каменных колодцах. Ещё попугаи шептались о том, что всех, кто не считает политику Приморского Короля безупречной, без промедления отправляют к Комарингам. Кто такие Комаринги, Мирантен не знал. Он освоился с тем, что служебные подразделения носили нелепые имена: ружейники-тетерева, кожевники-поползни, каменщики-аисты, столяры-глухари, плотники-козодои, лодочники-гуси. Так что не придал значение пугающему многих названию «Комаринги».

Подчас Мирантену казалось, что в Приморское Королевство приезжают в поисках лучшей доли вовсе неплохие люди, но постепенно они теряют себя, превращаясь в пугливых пернатых, которым ничего не интересно, кроме собственного выживания, становятся похожи на птиц, которые в клетке поют за еду. На корабле от Мирантена, он сам знал, было немного проку, но каждый раз он самостоятельно мог выбрать способ, как справиться с задачей. В крепости же он стал деталью каменного колосса, бредущего в туманную неизвестность. «Вот зачем они все живут? Чего хотят? Чего добиваются?» – мысленно восклицал он, глядя на тех, кто попадался ему на глаза.

Иногда поручений для Мирантена не находилось, и он маялся от безделья. Ожидание утомляло его, однообразие изводило, а толчея в комнате крайне стесняла. Спать днём запрещалось, дверь была неизменно открыта. Охранники постоянно проверяли, чем заняты обитатели общей комнаты. Тут не бывало покоя: многие разминали ноги, потягивались, энергично размахивали руками; некоторые бормотали вслух, беседуя сами с собой; иные были вялы, в их глазах не мелькали мысли, их рты не дарили улыбки, и сами они, неловкие, неповоротливые, несмелые, недогадливые, вызывали жалость. Подчас Мирантену казалось, что он находится среди чуждых ему существ. Когда дрозды очень уж надоедали, парень закрывал глаза и вспоминал яркое солнце, едкий запах порта, крики чаек, свежий ветер и радость обретения маленького кораблика, способного выручить из какой угодно беды. Дронты покрикивали: «Скороход! Не спи!» Нет, он не спал. На Жадном Острове он мог часами глядеть на море. Здесь взгляд упирался в потолок и стены. Парень тосковал о днях, полных прозрачного свободного времени. Здесь время было пустым, а невозможность найти себе на досуге занятие угнетала. Как знать, пошёл бы он на службу к Приморскому Королю, если бы знал о том, что делается с людьми в крепости.

Немудрено, что выполнив очередное задание, Мирантен не спешил возвращаться в комнату дроздов. Выбирая каждый раз новый путь, парень осмотрел всю крепость. Он обнаружил приятное уединённое место – картинную галерею, которая охватывала тонким полукольцом первый этаж с южной стороны. Галерею украшали изящные светильники, до смешного похожие на вазы с вареньем. Резные панели, разделявшие портреты, придавали месту торжественность, золочёные рамы слабо поблёскивали, а тишина усиливала ощущение грандиозности. Изображённые на полотнах люди казались живее, интереснее тех царедворцев, с которых были писаны. Мирантен подолгу изучал лица, находя детали, выдававшие истинные характеры и привычки. Впрочем, его и раньше не обманывали манеры и напыщенная важность придворных. Мальчишке с Жадного Острова вельможи были не в новинку: на остров съезжались люди разного пошиба, да одного сорта. И среди них попадались родовитые, высоко летавшие личности.

Скороход мог сколько угодно рассматривать картины, не боясь, что его поймают охранники-дронты – в галерее обычно было безлюдно. Впрочем, однажды деревянная панель в стене отворилась. Из-за неё вышли мастеровые и говорливой толпой направились прочь от скорохода. Они его даже не заметили. Резная панель вернулась на место. Мирантен отметил про себя, что украшения в крепости развешаны не просто так. Вся портретная галерея, возможно, – вереница скрытых дверей. Он исследовал эту и другие резные панели, нашёл замочные скважины, но ни шарниров, ни следов от пальцев не увидел, пол вокруг не был вытоптан. Парень по старой привычке огляделся в поисках ракушки или веточки – отметить вопрос, требующий ответа, но ничего не нашёл и завязал узелок на белой ленте справа.

Мирантену начали сниться сумбурные, тревожные сны: будто он бежит в бесконечно-тёмном подземном тоннеле, ноги вязнут в грязи, карманы рвутся, письма рассыпаются и пропадают. Непросто было вырваться из этих снов. Видения отпускали его со стучащим в панике сердцем, когда опора окончательно уходила из-под ног, и он падал в кромешную черноту, пропадая навеки. Когда парень просыпался, серая и сырая комната с открытой дверью, через которую проникал свет из окон коридора, добивала унылой безысходностью.

В одно такое утро паж Звездочёта принёс записку лично скороходу. В ней говорилось: «Десять дней на службе! Мои поздравления. Каждый одиннадцатый день служащие получают коралл в награду. Пора выбрать, у кого ты будешь хранить свой заработок». Паж не ушёл, даже когда Мирантен дважды взглянул на вышитую записку. Скороход и попугай с удивлением вытаращились друг на друга.

– Не знал, что кораллы надо у кого-то хранить, – сказал после паузы Мирантен.

– Не знал, что ты умеешь читать, – парировал паж.

– Слушай, может, я и не умею читать – просто догадался, о чём тут говорится. Но если здесь платят в кораллах, то почему не выдают их на руки?

– Ха! – паж вскинул глаза, будто на потолке сидел немой свидетель человеческой тупости, готовый поддержать его. – И где бы ты хранил кораллы? Ни сундука, ни тюфяка, спишь на полу.

– Неважно, где я сплю. Я сам заберу коралл.

– Никто не забирает кораллы, – противным тоном отчеканил паж.

Мирантену так и захотелось огрызнуться: «Попугай!»

– И ещё, – продолжал Звездочётов паж. – Кораллы – это не плата. Ты всё-таки не умеешь читать. Там говорится: «награда». Награда от господина придворного метеоролога. А Приморский Король вам ничего не даёт. Он считает, что оказывает честь, разрешая мелким сошкам, типа тебя, прислуживать ему.

Паж выдернул записку из рук Мирантена и хлопнул ею парня по носу.

– Я хочу видеть Звездочёта, – выпалил скороход.

– На это есть разрешение.

Мирантен так сильно сердился, что не мог стоять на месте. Он выскочил из комнаты и побежал к малому персиковому кабинету. Попугай не мог угнаться за ним. У дверей Мирантена остановили рослые охранники-дронты, ведь у парня не было ни послания царедворцу, ни вышитого приглашения. Подоспевший паж попросил пропустить скорохода внутрь. В персиковом кабинете, как везде в крепости, были чрезмерно высокие потолки, ничем не украшенные и оттого имевшие угрюмый вид.

Звездочёт читал объёмную мягкую книгу. Он сидел за столом, обтянутым тёмно-жёлтой кожей, вдоль стен персикового цвета стояли тонконогие диваны. Над диванами висели застеклённые полки с чучелами птиц и высушенными рыбами. Ни книжных шкафов, ни секретеров в малом персиковом кабинете не было.

– Можно взглянуть на кораблик? – спросил Мирантен.

– Он за твоей спиной, – ответил Звездочёт, не отрывая взгляда от книги.

Мирантен оглянулся: над дверью тоже имелась полка, за стёклами которой стояла его шхуна. «Снова высоко! – отчего-то подумалось ему. – Высоко. Не достать».

– Хочешь забрать свой коралл? – предложил Звездочёт. – Забирай. Для тебя сделаю исключение.

Книга пухлой подушкой лежала на столе. Придворный метеоролог крутил в пальцах небольшую розовато-рыжую веточку.

– Я только посмотреть, – смутился парень. – Если разрешите, он будет храниться у вас.

– О-о-о, большая честь для меня, – Звездочёт потянулся к противоположному краю стола, положил коралл. – Почти никто не оставляет мне на хранение кораллы. Один лишь пингвин, который тебя сюда привёл.

– Попугай?

– Попугай, верно. Я сказал «павлин»? Задумался... Да, ты можешь хранить кораллы у меня. Если понадобятся какие-то вещи, просто бери. Мне сообщат.

– Погодите, а если я в разных местах понаберу всяких штук на один и тот же коралл? – пытливый ум скорохода сразу нашёл слабое место. – Как они между собой договорятся и поделят коралл?

– А-а, – вздохнул Звездочёт. – Ты ведь не служишь дроздом. Иначе бы знал, как быстро разносятся вести по крепости... Очень быстро. Но не быстрее, чем ты бегаешь.

Мирантен улыбнулся.

– Не бойтесь, я лишнего не возьму.

Он подумал немного и поклонился. Звездочёт вновь взялся за книгу, из чего следовало, что беседа окончена.

Возвращаясь в комнату для слуг, Мирантен размышлял: «Надо забрать кораблик. Что за жизнь?! Все следят, доносят. Говорить в комнате нельзя, выходить без вызова нельзя, кораллы держать нельзя. Я здесь как птица в клетке. Заберу кораблик и уйду из крепости, найду себе место получше». Он невольно удивился: как же скоро ему захотелось переменить службу. Несомненно, как только подарок Короля Жадного Острова очутится у него в руках, он найдёт способ выбраться отсюда. Мирантен завязал на белой ленте слева узелок.

Вскоре ему представился случай найти тайный выход за пределы крепостной стены. Попугай Приморского Короля явился с поручением: «Отнеси записку в соломенный кабинет», – и дёрнул головой в сторону окна. Соломенный кабинет Мирантену прежде не попадался. Парень решил поискать его во дворе, среди служб. Охранники-дронты спокойно выпустили его наружу, значит, он правильно понял пажа и выбрал верное направление. Поблуждав среди колодцев, амбаров, ружейных складов, он вышел на открытую площадку с высоким забором из частых прутьев. Соломенным кабинетом оказалась конюшня. Она прилепилась к крепостной стене, в конюшню никогда и никто не заглядывал. Деревянное строение было невысоким, покрытым соломой, оно имело надстройку, в которой жил конюх. Из надстройки, как выяснилось позже, на крышу вела лестница, но пробираться надо было через чердак, заваленный деталями сломанных повозок. Несколько годных экипажей стояло у крепостной стены, в самой стене, за стойлом, был прорублен узкий ход: верхом не проехать, но лошадь провести можно. Впрочем, ничего этого Мирантен не увидел за высоким забором. Не имея возможности постучаться в соломенный кабинет, парень сначала проверил прутья на прочность, а потом крикнул:

– Эй, открывайте! Вам – записка.

Никто ему не ответил. Если оглядеться, вокруг виднелись лужи, грязь, следы собачьих лап; ни одной птицы, пернатой или «при исполнении».

– Традиционная? «В день, рекомендуемый звездочётом для верховой езды»? Приказ приготовиться к королевскому выезду, так? – послышался из-за забора басовитый голос.

– Не читал, – звонко ответил Мирантен.

Часть прутьев сдвинулась. В щели появилось широкое, узкоглазое, загорелое лицо. Конюх пробормотал: «А он не поедет. Всем известно, что Приморский Король не покидает крепость, но сдёрнуть человека с места для него – одно удовольствие». Скороход ухмыльнулся, конюх заметил его ухмылку и перестал хмуриться, подвинул наискось большой пучок прутьев. Мирантен пролез за забор.

Хозяин соломенного кабинета оказался плотно сложенным, среднего роста, коротко стриженым и на вид нелюдимым типом. Но это был первый человек в крепости, на ком парень не увидел головного убора! Шапочки разных форм и размеров носили все: от кепок, надетых козырьком назад у воробьёв до затейливо закрученных косынок и обвязок у прачек, от символического гребня в волосах монарха до кастрюлеподобной каски охранника. Головы дроздов украшал саржевый берет, скороходу полагалась полотняная панамка, но Мирантен таскал её за поясом, чтобы не снимать ежеминутно с головы перед царедворцами и старшими слугами. Его привычка – помахивать издалека панамкой в знак приветствия – была знакома всем, однако тех, кто пытался подражать ему, строго наказывали.

– Ну и что мы улыбаемся? – грозно спросил конюх, когда Мирантен подал ему сложенную как носовой платок записку.

– А вам не влетит за то, что шапки нет?

– От кого? – удивился конюх.

Так у Мирантена появился друг и единомышленник.

Пажи, навязывавшиеся в приятели, легко разбалтывали чужие и собственные секреты, быстро меняли симпатию на антипатию и слыли людьми недалёкими. Их общество можно было терпеть, но в друзья они не годились. Конюх не только характером, но и образом жизни отличался от тех, кто нёс службу в крепости: визитёров он не принимал, кораллов не получал, еду готовил сам, а продукты покупал в деревне за крепостной стеной и монеты зарабатывал там же. Он был лекарем. Лечил домашних животных, птицу и иногда – отравившихся грибами селян. Звался конюх мудрёно, Маддурдани-Годдай. В деревне к нему обращались запросто – Ма-Го. Родился Ма-Го далеко от Приморского Королевства, за Ровными Землями, в Золотой Пустыне. Ко двору его привёз вместе с породистой лошадью Звездочёт. Царедворец убедил монарха, что лучше, чем Маддурдани-Годдай, никто не присмотрит за животным. Сам Ма-Го утверждал, что в хмурую холодную крепость его привёл несправедливый договор с хитрым драконом.

Ненастным холодным вечером Приморский Король и Звездочёт курили в малом зелёном кабинете. Монарх хмурился, вздыхал, ёрзал в кресле и снова хмурился. Придворный метеоролог ждал, когда же дозреет королевское недовольство и прорвётся сквозь сомнения наружу.

– Непостижимо: зачем мы держим при дворе этих бесполезных конюха и скорохода?! – проговорил Приморский Король и повёл плечами, будто одежда ему жала.

– Исключительно ради престижа, ваше величество, – неторопливо ответил Звездочёт. – У вас самая дорогая лошадь из ныне живущих, за ней нужен уход. Вам служит самый талантливый мальчик из ныне живущих.

– Это скороход-то? – перебил правитель. Аж "петуха" дал, стараясь показать сарказм.

– Совершенно верно, который раз поражаюсь глубине вашей мудрости. Завтра я отправлю парня с монетами в Луга, – произнёс после паузы Звездочёт. – Давеча вы пожелали, чтобы я не отлучался надолго из крепости. Исполняю вашу волю. Согласитесь, кроме скорохода послать к Шерстяному Дракону некого.

Монарх кивнул с недовольным видом и загородился от Звездочёта рукой, в которой держал цветок (поскольку они курили не табак, то и воскуряемые предметы не были похожи на трубку или сигарету, это были крупные цветы с неразделёнными лепестками). «Ах, как досадно! – думал Приморский Король. – Едва мы собрались прогнать со службы проходимца с Жадного Острова, как тот оказался позарез нужен! Нет у нас людей, которым и монеты доверить можно, и к дракону отпустить не страшно. Скорохода ни разу не хвалили в малом коричневом кабинете, однако если сам Звездочёт ручается за него...»

Звездочёт напустил перед собой дыма – тоже не хотел, чтоб монарх видел его лицо. «Шутишь! Мальчишка доставит монеты?! – мысленно восклицал придворный метеоролог. – Конечно, без подвигов скороход не имеет ценности в глазах Приморского Короля. Как та породистая лошадь, которую я таким с трудом вывез из Золотой Пустыни. Но к Шерстяному Дракону отпускать – это перебор. Не вернётся, если уйдёт от дракона живым... Хотя оно, может, и к лучшему... Решено!»

– Решено! – прервал молчание Приморский Король. – Если скороход такая умница, пусть завтра отправляется к дракону. Без охраны.

– Как угодно, – поклонился Звездочёт. – Разрешите начать приготовления?

Приморский Король взмахом руки отпустил царедворца.

Назавтра сонный паж-попугай разбудил Мирантена задолго до рассвета, проводил к малому персиковому кабинету и ушёл спать-досыпать. Мирантен мельком глянул на пустой стол, прошёлся вдоль стен. Поглазел на чучела хищных птиц. На носатую рыбу, на рыбу с огромными, как блюдца, глазами, на рыбу с невероятно зубастой мордой, на рыбу с колючками на шкуре. На свой кораблик.

Возможно, это был опрометчивый поступок, но парень рывком подтянул тонконогий диван к двери, влез на него, открыл створку полки и достал модель шхуны. На пол посыпались сушёные морские звёзды.

– Я и сам хотел предложить тебе взять шхуну, – раздался голос Звездочёта. – Кто знает, что ожидает человека в пути. Ты отправляешься за крепостные стены, во владения Шерстяного Дракона.

Мирантен спрыгнул с дивана и обернулся. Звездочёт стоял у окна. Как парень не заметил придворного? В растерянности Мирантен отряхнул обивку, задвинул диван на место. Звездочёт выглядел так, будто не спал всю ночь, но время провёл не с пользой.

– Ты отнесёшь ежегодную плату за содержание королевского стада, за лечение, за стрижку и обработку шерсти. За корм мы не платим. Смотри, не подари ему кораблик! Он любит выпрашивать подарки. Лучшее, что ты можешь сделать, – поскорее вернуться в крепость с образцом ткани. Дракон будет упрямиться – не потакай ему. Забери образец и возвращайся целым-невредимым. Не подведи меня. Если ты пропадёшь по дороге, пропадёт и моя голова. Я поручился за тебя Королю.

Мирантен не успел ответить: явился Нитрай. Сняв шляпу, слуга положил на стол мешок размером с мелкую дыню, поклонился и, не поворачиваясь спиной к хозяину, вышел. Мирантен ощутил тревогу. Чем дольше он смотрел на мешок, тем страшнее ему становилось.

– А вдруг отберут?

– У тебя на Жадном Острове хоть раз что-нибудь отобрали?

– Не припомню. Но могли обшарить карманы, пока я спал.

– Ну так не спи, – Звездочёт столкнул мешок со стола.

Парень дёрнулся вперёд, подхватил тяжёлый груз да так и замер с мешком в одной руке и корабликом – в другой. Его приковал к месту взгляд Звездочёта, пронзительно-пристальный, внимательно-хищный.

– Очень важно, чтобы ты быстро вернулся, – повторил придворный метеоролог.

– Я понял, – ответил парень и вышел из кабинета.

Он шёл быстрым шагом мимо фиолетового, серого, красного, жёлтого кабинетов и думал: «Ведь правда же, на Жадном Острове и в голову не приходило бояться. Я всегда знал, что убегу. И сейчас могу убежать – кораблик при мне, за ворота выпустят. Отнесу мешок, возьму образец... не очень-то складно выходит. Если вернусь с образцом, не выпустят из крепости. Если не вернусь – попух Звездочёт. А он знает, что я хочу сбежать. И всё равно доверил доставку, да ещё королю поручился. Как он странно сказал – "королю", будто и не Приморскому вовсе». Служебный ход вывел его на ту часть двора, которая оканчивалась забором из прутьев. Мирантен решил заскочить к приятелю на минутку.

Конюх выслушал его, посоветовал не торопиться с побегом; одолжил заплечную сумку, хотел поделиться завтраком, но Мирантену было не до еды – он собирался в путь. На дно сумки парень положил мешок с монетами (Ма-Го сунул туда же колобки: «Только что из печи, угостили в деревне; возьми, не пожалеешь»). Сверху поставил модель шхуны, по бокам напихал соломы.

– Звездочёт может знать Короля Жадного Острова? – спросил он у конюха.

– С него станется, ушлая он морда. Запросто может. Зачем это тебе?

– Как найти Шерстяного Дракона? – опять спросил Мирантен.

– Из ворот направо, вдоль берега, пока дорога не спустится вниз, влево. Там будет развилка. Бери правее, но в лес не иди и влево не сворачивай, не то вернёшься через деревни обратно. С чего ты драконами заинтересовался?

– Работа... Ма-Го, ты не знаешь, почему Звездочёт раздаёт кораллы всем, кто служит здесь?

– Терпеть его не могу, ты же знаешь, – конюх поморщился, почесал в затылке и вздохнул. – Но он по-своему борется с самодурством Приморского Короля. Без его кораллов люди вконец обнищали бы. А с кораллами всё-таки легче: покупают на них, продают всякую мелочь и живут себе, не голодают.

Конюх обнял парня на прощание. Мирантен вернулся в крепость, чтобы пройти от главного входа до ворот под конвоем. Солнце ещё не поднялось, дронты-охранники сдержанно зевали. У ворот тоже имелась стража: дронты-привратники дрыхли в маленьких домиках по обеим сторонам от ворот. Мирантена знаком попросили не будить спящих. Пока один из сопровождающих открывал дверку, прорезанную в воротах, другой поправил пледы на привратниках. Выйдя за ворота, дронт потянулся-огляделся, вдохнул воздух за крепостной стеной:

– Хорошо-то как!

Мирантен уставился на него. Обеспокоенный предстоящим заданием, парень не сразу поверил, что дронт заговорил с ним.

– Запрещено же общаться, разве нет? – напомнил Мирантен.

– Я тут не там, – подмигнул охранник, одёрнул форменную куртку и, посерьёзнев, шагнул обратно, в открытый створ ворот.

В прекрасном настроении скороход побежал вдоль моря по высокому берегу, по узкой серой дорожке. С упоением вдыхал солёный воздух и поражался, отчего совсем не пахнет морем внутри крепостных стен? Любовался разноцветными тучами, упрямо не пропускавшими осеннее солнце. Оглядывал каменистую почву, покрытую мхами всех тех цветов, что не встретишь на небе. Радовался бегу, наслаждался каждым шагом, каждым взмахом руки. Первые несколько минут скороход размахивал на бегу руками совершенно без надобности. Его никто не видел: в крепостной стене не было окон, а местные жители не торопились выйти в холодное, пропитанное росистой испариной утро.

На развилке парень достал из сумки колобок. С колобком в руке он пробежал до следующей развилки, о которой конюх не предупреждал – забыл, наверное.

Пока Мирантен топтался на месте, дожёвывая колобок, из леса вышли люди с корзинами, полными грибов.

– Грибы для себя или на продажу? – окликнул он людей.

Грибники остановились в десяти шагах от него, переглянулись.

– Гляди, смелый какой. Не боишься в каменный мешок угодить за разговорчики?

– Я тут не там, – Мирантен мотнул головой в сторону крепости.

Грибники рассмеялись.

– Ты, парень, аккуратнее. Это дронт за воротами – человек, а скороход – птица подневольная, круглый день на службе. Недавно, что ль, при дворе?

– Недавно, – согласился Мирантен, но задор в его голосе поутих.

– Что видел нас, не болтай. Не то Соляной Дракон задерёт: без его разрешения грибы солить нельзя.

– А если сушить, а не солить? – нашёл выход из положения Мирантен.

– Дракону всё равно, что мы с грибами делать будем. Если можно солить, то он плату за каждый грибочек потребует.

– Я не расскажу, – пообещал Мирантен. – Я вообще по другому делу.

– Тогда не на ту дорогу свернул. Тебе вдоль берега надо было, – грибники стали махать руками, указывая путь.

Мирантен тоже помахал им и повернул обратно. На ходу он вздыхал: «Всё перепутал мой старый друг. Расскажу, как плутал, – вместе посмеёмся». Вернувшись к первой развилке, парень повернулся спиной к крепости Приморского Короля и побежал вдоль моря. Берег постепенно опускался. Лес подступил к воде, от моря его отделяла тонкая полоса жёлто-бурого песка. Песок покрывал корни деревьев, смешивался с хвоей и высохшей травой. Здесь почивали тишина и сырость. Солнце просовывало треугольные лучи сквозь тучи, ветер смешивал лесные запахи с ароматами моря. Но Мирантен не мог наслаждаться природой. Его мучило сомнение: «Зря так я легко переменил направление, надо бы повернуть обратно». Воздух то как будто набухал, набираясь мелкой водной крошки, то становился прозрачным, как в ясную зимнюю ночь. И холод то схватывал дыхание у самых губ, то отступал, давая свободно дышать. Не обращая внимание на эти мелочи, скороход бежал дальше и дальше.

Из редкого леса выехали на огромных индюках четверо. «Уже второй раз», – сказал себе Мирантен, словно предостерегая себя от незнакомцев. Увидев чужака, люди дёрнули поводья. Индюки шарахнулись с тропинки обратно в лес. Присмотревшись к путешественнику, люди вернулись на тропинку, спешились, сняли и положили перед собой заплечные мешки.

– Здорово, скороход, – окликнул парня тот, который выглядел старше других. – Заблудился что ли? Бежишь к Ангелине с камушком? Или по другим делам?

Мирантен не знал, что ответить.

– Да не сюда ему, отец. Новый человек, кто ему камни-то даст? Небось, в деревню послали, а он на развилке сбился, – возразил тот, что выглядел помладше.

– А как бы он тогда прошёл границу?

– Так скороход ведь, небось, пограничные грамоты на все случаи жизни имеет.

– Поворачивай-ка, друг, восвояси, – посоветовал старшой Мирантену. – Эта дорога ведёт ко двору прекрасной дамы по имени Ангелина. Тропинкой вдоль леса тоже не ходи, к Шерстяному Дракону приведёт. Чего молчишь?

– Да он, поди, деньги тащит и боится, что мы его ограбим, – усмехнулся младший, переглянувшись с остальными.

– Слышь, мы на мелочи не размениваемся, – с усмешкой сказал старшой. – Мы у Масляного Дракона сорняки мешками из под лап уносим. Видал когда-нибудь масляные сорняки? Неужели не видал? Ну, тогда держи на память.

Он достал из мешка и протянул парню небольшую чёрную корягу. Сорняк блестел, как полированный. Мирантен не знал, что с сорняком делать.

– Ничего, потом пригодится. А сейчас дуй отседова.

Браконьеры забросили мешки на спины, влезли на индюков и поехали прочь.

Скороход развернулся и побежал в Приморское Королевство, на ходу засовывая коряжку в карман. Снова были холод, морось. Подъём в гору. Мирантен сердился на себя за невнимательность и за то, что послушал горе-советчиков. Конечно, Ма-Го не мог напутать. Дорога к Шерстяному Дракону лежала в той стороне, которую указали конюх и браконьер. После второй развилки парень не свернул, побежал по тропинке, еле видневшейся в жухлой траве. Эта тропинка была самой узкой из всех за сегодняшний день. Лес по правую руку был не такой, как у моря: разнолиственный, густой, многоцветный. По левую руку лежали неровные поля, где убранные, где перекопанные, где неухоженные, с кочками и кривыми остовами деревьев.

Торопясь к цели, Мирантен не заметил, как над вершинами деревьев поднялись чёрные силуэты островерхих гор. Небо из светло-серого стало тёмно-сиреневым. Из леса снова показались люди, на этот раз с заплечными корзинами, сплетёнными из широких листьев осоки. Из корзин торчали заячьи уши. Селяне переговаривались, смеялись, а следом за ними прыгали крупные зайцы, прячась то за кочкой, то за кустом. Мех на зайцах трещал от искр.

– Как у вас звери тихо сидят! Не разбегаются, – заговорил с селянами Мирантен. – Ручные?

– Прирученные. А ты как будто не местный. Не знаешь разве? Осень-то пройдёт, холода наступят. Чем греть дома?

– Дровами.

– Э-э, наивная душа. Дровяной Дракон монеты соберёт, а дров не даст. Зайцами дома греем. От них пожары часто бывают, да что уж... – ответили ему.

«Опасные зайцы», – подумал Мирантен. Людям из деревни было с ним по пути.

– А чего ты так припозднился? – спросили скорохода. – До крепости далеко. Где ночевать думаешь?

Парень промолчал.

– Ну, гляди. У горы – Шерстяной Дракон, загрызёт не глядя. Он куриной слепотой страдает. Лучше у нас переночуй, а утром пойдёшь, куда тебе надобно.

Вся компания свернула с тропинки в поле, где едва различимо темнели дома. Грузный, невысокий мужичок подал Мирантену знак остановиться у крайнего дома.

– Чердак подойдёт? – спросил он и прибавил. – Держи зайчонка. Ночами подмораживает. Будешь ложиться спать, подстели что-нибудь, не то придётся одёжку чистить.

Передав зайца, мужичок приставил к слуховому окошку крепкую, широкую лестницу, подождал, пока скороход поднимется, и лестницу убрал.

Пространство чердака делили тонкий слой пыльного воздуха и пышный слой сена. Вдоль стен стояли корзины с яблоками, корыта с луковицами, горшки с сушёным горохом. У окна лежала стопка пёстрых покрывал. Мирантен выпустил зверька, постелил покрывало и лёг. Зайчонок пустился обследовать чердак, прыгая боязливо, с частыми остановками. Воздух постепенно наполнился теплом.

Мирантен долго не мог заснуть: сено звонко переламывалось под заячьими лапами, то и дело гремели опрокинутые жестянки. Стоило парню приподняться на локте, зайчонок замирал на месте не увидеть его. Парень ложился, и всё начиналось сызнова: прыжки, звон жестянок, хруст сена.

Ранним утром Мирантен открыл глаза, выспавшийся и бодрый. Лестница стояла у чердачного окна, под ней на чурбаке лежал шерстяной платок, а на нём – горка яблок. Посадив зайца за пазуху, парень спустился вниз.

Семейство завтракало в доме за длинным столом. Стук в окно отвлёк их от еды. За стеклом по воздуху проплыла маленькая двухмачтовая шхуна. Дети запищали от восторга, хотели вскочить из-за стола, но строгая мать удержала их. Шхуна показалась в каждом окне. В последнее заглянуло улыбающееся лицо скорохода. Дети кинулись к нему, распахнули окно. Мирантен отдал зайчонка, помахал панамкой и, убрав кораблик, отправился своей дорогой. Тяжёлая сумка не тянула плеч. Встреча с Шерстяным Драконом не пугала, как прежде.

Утренние деревья стряхивали с крон влагу. Облачка на синем небосводе напоминали «барашков» на гребнях волн. Ветер бережно подгонял небесные стада и пересчитывал нерастраченное золото на ветках деревьев. Дорога вела через перелесок к горе. Мирантен вгляделся: на склонах белели неподвижные точки, словно клочки ваты. «Тут всё в барашках», – мысленно улыбнулся парень.

Трава на подъёме блестела инеем. Воздух казался колючим, заставлял вздрагивать. Мирантен достал из-за пояса панамку и из сумки – шерстяной платок. Утеплившись, пошёл было дальше, но увидал неподалёку фигуру человека, закутанного в пухлый плед. Человек сидел на скамейке под разросшейся дуплистой липой, он сильно горбился и, судя по седой голове, мерно качавшейся над пледом, был очень стар. Решив не обращать на него внимания, Мирантен двинулся вверх по тропинке.

– С каких это пор ко мне посылают человечков? – заносчиво произнёс старик, едва расстояние между ними сократилось до нескольких шагов. Парень оторопел.

– Ну, не стой столбом, будто впервые видишь дракона! – дёрнувшись от распиравшего его раздражения, велел старик.

– Ты разве дракон? Не может быть, – проговорил Мирантен, заподозрив деда в обмане.

Шерстяной Дракон раскинул руки в стороны. Накрытые пледом, они напоминали крылья. Молочно-белые в розовую клеточку, милые, шерстяные крылья. Парень не удержался – принялся хохотать. Старик сначала таращился на наглеца, а потом взял со скамьи палку, проковылял несколько шагов и треснул скорохода по спине. Сил Шерстяного Дракона не хватило бы и на расправу с мухой. Очевидно, жители Приморского Королевства боялись его по старой памяти.

Парень на полусогнутых отошёл в сторону. Давясь от хохота и утирая лицо панамкой, он проговорил:

– Простите, простите. Я над собой смеюсь. У меня – воображение. Я думал, у вас настоящие крылья. Я щас перестану.

Старик не мог сказать ни слова. Однако палка перестала дрожать в его руке.

– Шельмец! Отдавай монеты и проваливай!!! Смеётся он. Воображение у него. Голодранец. Кроме воображения и нету ничего... – старик выплёвывал слова сиплым шёпотом, пока Мирантен делал глубокий вдох, успокаивался, раскрывал сумку, вытряхивал солому. Когда он достал кораблик, Шерстяной Дракон, вытянувший шею, чтобы лучше видеть содержимое, замолчал. Потом прошаркал обратно к скамье и там принял от скорохода плату. Сунул внутрь мешка сухонькую стариковскую лапку и пересчитал монеты.

– Ну, ладно, – вздохнул дед. – Кораблик, конечно, не повод хвастаться. Голодранец ты и есть. Но если б служил хорошему хозяину, то и манеры имел бы поприличнее, и одевался бы красиво, овечий сыр каждый день кушал... Горный воздух очень полезен для здоровья. И в отличие от Приморского Короля, я плачу за работу.

– Крыльев правда нет? – потупившись, спросил Мирантен, но не вытерпел, глянул на старика, и улыбка вновь поползла по лицу.

– Не придуривайся, – одёрнул его Шерстяной Дракон. – При дворе был? Должен знать, как выглядят драконы. Или собираешься уверять меня, что и попугаев с дронтами ни разу не встречал?

– Слышал, что их так называют. А на вид – люди как люди. Я разве что Комарингов не видал пока что, – признался парень.

Шерстяной Дракон аж рот раскрыл.

– Теперь я понимаю Короля Жадного Острова. Это сильно, да... Что ж, покажу тебе образцы, – вздохнул старик, извлёк из-под пледа изящную сумочку и, порывшись в ней, достал объёмную стопку квадратных лоскутов.

Перебрав стопку, они сошлись на светло-бежевом кусочке ткани в крупную синюю клетку. Лоскут отправился в левый карман скороходовой куртки.

– Обычно один показываете? – догадался парень, завязывая слева узлом фиолетовую ленту.

– Ещё не хватало мне хвастать всем своим добром! – ухнул и даже хрюкнул в ответ Шерстяной Дракон, пряча образцы. – Покупатели и получше найдутся.

– Почему бы и нет, – согласился Мирантен и угостил старика яблоком.

Они сидели на скамье: мальчишка болтал ногами и смотрел в небо, старик нарезал яблоко и ел с ножа (нож был извлечён из той же сумочки).

– Нынче приличных клиентов не осталось, – скрипуче говорил Шерстяной Дракон. – Одни жулики и воры кругом. Вечно норовят облапошить, поменьше заплатить, на лечении овец сэкономить или скидку выторговать. На корм не раскошеливаются, как будто на своей земле пасут. А земля-то моя, Луга называется. Если купишь барашка, приводи ко мне. За одного плату не беру.

Шерстяной Дракон залился неприятным тоненьким смешком. Мирантен огляделся. Вот они, горы. На каждом уступе, где зеленела трава, гуляли чёрные, белые, серые, коричневые, розовые овцы. Небо здесь было не просто синее, а ярко-синее, ослепляюще-синее, синее до слёз. Возможно, белые складки на грифельно-серых лицах гор выбивали слёзы из глаз. Если бы не гадко хихикавший хозяин Лугов, тут можно было остаться жить навсегда. Удивительное, сказочно красивое место.

– А между прочим, – в нос проговорил Шерстяной Дракон. – Я бы на твоём месте не доверял дракону из Приморской крепости. Не так давно он был приговорён к смерти за то, что воровал людей. Люди и драконы, знаешь ли, живут в шатком мире, основанном на взаимной выгоде. Человечки боятся нас и стараются не иметь с нами дела. А мы на зло им живём весьма долго, но под старость теряем зубы, не можем пережёвывать пищу. Выход один – нанять человечка, чтобы молол еду. Отыскать помощника не так-то просто: характер с возрастом портится. Вашему дракону не повезло. Его отец по ошибке сжёг слугу, пришлось искать замену. С новым вышло и того хуже: старикан поругался с человечишкой и нарочно спалил его. На краже третьего ваш дракон попался. Твой покровитель, Король Жадного Острова, спас его шкуру. За это дракон должен присматривать за Приморским Королём, чтоб тот не зарывался. Поганенькая работа, но ваш дракон молод – потерпит.

Обратная дорога показалась Мирантену короткой. Он не смотрел по сторонам – он размышлял о способности человека воспринимать мир сообразно своему положению в обществе. «Вот – люди, – думал Мирантен. – Простые люди боятся и уважают драконов. Драконы презирают людей, воображая себя шедеврами в картине мироздания. А при близком знакомстве оказывается, что и те и другие попали под чары своего статуса "селянин" или "дракон"». За этими мыслями парень всё же не забыл сделать небольшой крюк до деревни – отдать платок и поглядеть, что делают электрические зайцы днём (а ничего не делают, траву едят). Над морем многослойные тучи серыми, сиреневыми, бежевыми и голубыми полосами укрывали небо. У горизонта неровные края туч сияли ярким арбузно-розовым светом.

В крепость скороход вернулся после заката. Устал, но чувствовал себя бодро. К прежним целям добавилась ещё одна: разыскать при дворе дракона. Любопытно, каков он?

– Ты изменился, – сказал Ма-Го, когда скороход зашёл навестить его. – Как будто и не боишься никого. Убедился, что бывают звери пострашнее королей?

– Я понял, что тюрьма была во мне, – ответил Мирантен, возвращая последний колобок из тех, что брал в дорогу.

– А вот этого я не понял, – рассмеялся конюх. – Какая тюрьма? Ты ещё не заходил в фиолетовый кабинет?

– Я только прибежал. Яблоки держи, вкусные. Сумка твоя – отдаю. Можно, кораблик в ней полежит?

– Можно. Так какая тюрьма? – настаивал конюх.

– Дни, которые я прожил здесь, были наказанием. Разговаривать нельзя (Ма-Го фыркнул), выйти наружу нельзя. За ослушание наказывают. Я и правда боялся, боялся всего. А потом встретил Шерстяного Дракона и до меня дошло, что мои страхи – выдуманные.

– Ну-ну, остынь, – покачал головой Ма-Го. – Сила драконов реальна. И наказывают в крепости по-настоящему. Ты ещё не знаешь, что такое Комаринги. Вот уж чего стоит остерегаться!

– Нет никаких Комарингов. Есть миф о них, страх перед мифом и те, кто этим страхом пользуется. Как есть миф о могущественных драконах, которые на самом деле – обыкновенные человечки. Не самые сильные притом. Я пойду и скажу Звездочёту, что меня не устраивают условия работы.

– Это ты можешь, да, – согласился Ма-Го, погрустнев. – Драконы отчего-то тебе благоволят. Будь же вдвойне осторожен, не заключай с ними контрактов. А про Комарингов я тебе обязательно расскажу, про такое нельзя не знать.

Мирантен ушёл. Он хотел разыскать Нитрая, но дронты не дали ступить по крепости ни шагу: велели отправляться в общую комнату и сидеть там, не высовываясь. Парню пришлось сдержать резкие слова, так и рвавшиеся в ответ на грубость охранников. «Ничего, завтра найду способ, как до него добраться, – решил Мирантен, подразумевая под "ним" Звездочёта. – И кораблик при мне, и вообще я им не в рабство продался». Он заснул на полу в комнате для дроздов, и снилась ему та самая ювелирная лавка, с мерцающим освещением, тяжёлой дверью, затемнёнными окнами и солнцем, бесконечно ярким солнцем, пробивающимся сквозь щель под дверью; по улице, он знал, ходили свободные и совершенно незнакомые с его миром люди, которые изредка останавливались у окна, разглядывали товар и шли дальше. Самым замечательным во сне было то, что Мирантен мог толкнуть дверь лавки и выйти наружу. Он знал, что может выйти. Знал наверняка, как знал каждую улицу на Жадном Острове, как знал в лицо всех матросов «Анригги», как знал желания и чаяния любого из слуг в крепости. Просто знал.

Следующим утром, холодным, неприветливым, тёмным, он проснулся и ощутил, что рад, впервые за всё время службы при дворе Приморского Короля рад пробуждению. День вытянулся серым слизняком между заурядным, насыщенным мелочами утром и загадочным, полным намёков вечером. Мирантен сдал образец ткани в фиолетовый кабинет, куда его проводил паж в жёлто-фиолетовой ливрее. Потом парень долго и безуспешно разыскивал пажа Звездочёта. Затемно, как и обещал лукавый вечер, случилось непредвиденное.

После вечерней трапезы Приморский Король пожелал видеть своего придворного метеоролога. Так как время беседы с традиционным курением миновало, вызов в малый зелёный кабинет означал одно: кто-то провинился. Звездочёт не успел сесть в коляску во дворе крепости его остановили дронты и проводили к монарху.

– Ну, рассказывайте, – разрешил Приморский Король. Физиономия у него была при этом такая кислая! Звездочёт поклонился на всякий случай дважды и приготовился к долгой, изматывающей беседе, которая могла кончиться как тем, что его выгонят за дверь, так и тем, что его выгонят со службы.

– Ваше мудрейшее Величество, я бьюсь над проблемой. Но упрямство человеческое неизмеримо, – проговорил придворный метеоролог и опустил глаза, надеясь услышать в ответной реплике подсказку.

– А кто у нас мудрец? Мы всего лишь ожидаем подчинения от своих подданных.

– Если бы мои полномочия позволяли бороться со всеми случаями неподчинения, мой король, ни одного непослушного не осталось бы.

– Так это ваш протеже бузит, Звездочёт, – нарочито невнятно сказал Приморский Король, заставляя царедворца изгибаться в попытке услышать слова.

Уловив, наконец, суть претензии монарха, Звездочёт вздохнул: мальчишка с Жадного Острова служил безупречно, вёл себя скромно, лишнего куска за столом не брал, в разговоры ни с кем не вступал – неужели нельзя простить ему вольное поведение за пределами крепости?

– На него наговаривают быть может? – рискнул возразить придворный.

– Как бы не так. Скороход показывает нам норов, что недопустимо.

– Не понимаю, Ваше Величество. Накажите меня и вразумите по великой милости монарха, отца народа.

– Накажем, как не наказать. Но и вразумим, конечно, тоже.

Приморский Король сменил выражение лица с огорчённо-скучающего на хитро-деловое. Он был доволен: правду сказать, он побаивался Звездочёта, ведь у того в руках было знание о прошлом, настоящем и будущем. Однако провинность давала монарху власть над вельможей, следовало лишь с умом распорядиться ей.

– Вы направили скорохода в Луга, а он завёл знакомство в деревне, получил от кого-то колобки с яблоками и – так, между прочим, – проник в земли Ангелины. Сам при этом в коричневый кабинет – ни ногой!!! Нет причин освобождать скорохода от обязанностей дрозда.

– Если он не приносит пользу, отошлите его к этой самой Ангелине. Пусть ищет удачу там.

– Нет. Если он станет полезен другому государству, это нанесёт урон нашему. Разумно ли? Кстати, о наказании: на этой неделе – ни одного коралла слугам.

Звездочёт поклонился, избегая взгляда монарха. Не хотел, чтобы тот прочёл в его глазах гнев.

– Разрешите скороходу заниматься тем, к чему душа лежит.

– Вот чего нам не хватало! – на флегматичном лице Приморского Короля вспыхнуло бледное подобие эмоции. – Сегодня скороход, а завтра все разом скажут: подавайте нам свободу делать то, к чему «душа лежит». Думайте, что говорите!

Звездочёт знал: если отступит, то проиграет больше, чем спор и кораллы.

– Те, кто вам служит, Ваше Величество, сделали выбор давно и осознанно. Дадим парню время одуматься. Занимаясь любимым делом, он сам придёт к тому, чтобы стать дроздом.

– Чтобы монарх ждал, пока голодранец будет выкаблучиваться и выбирать?!

– Хорошо, я велю содрать с него шкуру.

Приморский Король отвернулся, брезгливо сморщившись. Он не желал на ночь глядя, да ещё после вкусного ужина слышать о содранных шкурах. В его землях давно не случалось бунтов, казна регулярно пополнялась, внешняя политика была стабильна – не время было применять жестокие казни.

– Шкуру оставьте, драконовские меры нам ни к чему, – ответил монарх, не оборачиваясь. – Направьте вашего протеже на должность, которую сочтёте подходящей.

Звездочёт поклонился и вышел из малого зелёного кабинета. Под дверью стоял Нитрай. В ожидании он издёргал свою шляпу до непотребного состояния.

– Приготовь коляску и позови скорохода, – проронил придворный метеоролог.

Нитрай бросился исполнять. Он нашёл Мирантена за обычным занятием – подпиранием стены в комнате для дроздов. Убедившись в том, что скороход заметил его, слуга Звездочёта побежал к выходу. Парень последовал за ним.

– Не стесняйся просить, – тихо и быстро проговорил Нитрай, поймав момент, когда рядом не маячили дронты. О помиловании, если накажут, или о награде, если похвалят.

Мирантен промолчал, но вовсе не потому, что посчитал совет Нитрая негодным. Он размышлял, как правильнее поступить: поблагодарить за науку и попроситься в ученики ювелира или сначала – в ученики, а потом уж – благодарить. В коридоре было неудобно переговариваться.

– Не меня проси, Звездочёта! – закончил фразу Нитрай уже во дворе крепости. Мирантен дёрнул слугу за рукав.

– Спасибо.

Недружелюбно зыркнув на парня, Нитрай поклонился своему хозяину. Звездочёт собирался садиться в коляску.

– Ну, что? – едва повернув голову, строго спросил он у скорохода. – Разозлил его королевское величество? Чем дальше займёшься?

Мирантен растерялся. Нитрай толкнул его в плечо и поспешил подать руку хозяину, чтобы тот с удобством забрался на сиденье. «Ах, да! Нужно попросить о чём-то, – встрепенулся парень; ему вспомнилась говорливая толпа подмастерьев в картинной галерее. – У них, поди, другие порядки».

– Я бы занялся ювелиркой.

– Хочешь стать ювелиром? Придётся долго учиться. Сдай форму. Потом найдёшь себе мастера, – Звездочёт помедлил и велел дронтам. – Поколотите его и бросьте в колодец на пару деньков.

Дронты сбили парня с ног и принялись колотить, колотили без поблажек и без рвения. Затем его подняли и заперли в тесном каменном колодце. Мирантен просидел там два ветреных дня и три ледяных ночи. Он не отчаивался: во-первых, удалось отделаться от бесполезной беготни, с которой любой попугай справился бы; во-вторых, Звездочёт сказал найти мастера, значит, дал возможность выбирать. «Достижение как никак! Кроме того, думал парень, если радости и огорчения, как волны, постоянно сменяют друг друга, то и переживать из-за временных неудобств не стоит. Вот только что я бежал по горной дорожке, а теперь сижу, скрючившись под низким потолком, в заключении. И – ничего!»

На третье утро колодец открыли. Скороход выполз оттуда на руках (ноги плохо слушались), еле поднялся и поплёлся в сторону конюшни. Ма-Го поделился с ним завтраком, помог забраться на соломенную крышу. Там Мирантен лежал до полудня, потягиваясь и рассеянно болтая руками-ногами. Потом отправился к прачкам, чтобы сдать форменную одежду скорохода. Оказалось, что за путешествие в Луга ему назначили шестьдесят кораллов. На них парень купил серую рубаху и серые брюки, большую кожаную сумку и мягкие замшевые башмаки, тёплую куртку, подбитую мехом невероятно пушистого зверя, и шапочку из шерсти чёрной овцы. Под смех прачек, он нарядился во всё новое и сдал наряд скорохода. Прачки (Мирантен не без удивления отметил, что все они вырядились в накидки и косынки из той самой ткани, образец которой он принёс на днях в фиолетовый кабинет) предлагали купить тюфяк из водорослей или приобрести в долг шерстяное одеяло, ведь за осенью непременно наступит зима, а парень это всем было известно спал на каменном полу. Но Мирантен решил поберечь последнюю пару кораллов. Теперь он выглядел как ученик ювелира. Во что были одеты ученики и подмастерья, он знал с тех пор, как увидел выходивших из-за резной панели людей. А как догадался, кто они? Прочие службы были на виду, а ювелиры скрывались от посторонних глаз. Не потому ли, что их образ жизни отличался от принятого в крепости? Мирантену нетерпелось присоединиться к их обществу. Недаром ему ещё на Жадном Острове снилась ювелирная лавка, а он тогда и не знал о существовании Приморских земель. «Кому скажи: "Я не знал о Приморских землях". Угодишь обратно в колодец», – парень улыбнулся этой мысли и отправился навстречу новой, увлекательной затее.

Примечания ко второй части: Глядя на резиденцию Приморского Короля со стороны, легко обмануться на счёт тяжеловесных арок, расходящихся от крайних окон второго этажа к крепостным стенам. Два ряда колонн, соединённых массивным перекрытием, производят впечатление бесполезной и грубой виньетки, предваряющей и без того мрачный подъезд. На самом деле колонны создают зрительный обман и закрывают хозяйственные службы: склады различного назначения, псарни, конюшню – справа, если стоять лицом к замку, и мастерские, кузню, прачечные и им подобные службы – слева, если не менять точку зрения.

Когда внимательный посетитель крепости задастся вопросом, где же проживают и берут себе пищу многочисленные жители сего угрюмого места, то на первую его часть он не найдёт ответа, настолько скученно и скрыто располагаются жилые помещения представителей каждой отрасли (но известно, что ласточки-вышивальщицы, сидящие в три ряда по стенам малого коричневого кабинета, обитают в общей комнате, похожей на комнату дроздов, только в противоположном конце здания). Ответ на вторую часть вопроса очевиден: крепость активно скупает провизию, а точнее, принуждает все подчинённые Приморскому Королю земли вести торговлю на самых выгодных для крепости условиях. Таким образом, в Приморской крепости нет недостатка в крупе и муке, в мясе и в молоке, во всех видах плодов, которые удаётся вырастить и собрать местным жителям. Рыбная ловля – единственное, чем жители крепости занимаются самостоятельно. Для этого им нужны особые погодные условия, которые выдаются на диво нечасто. Но тогда уж рыбу ловят без устали, солят и складывают в колодцы, которые в другое время служат временным укрытием для провинившихся крепостных (да-да, именно так воспринимает Приморский Король своих служащих, впрочем, это мнение – личное дело монарха).

Часть третья

В ту пору, когда Мирантен получил в подарок масляный сорняк, в землях Ангелины дела обстояли плохо. Браконьеры в лесах сбивались в шайки, грозившие стать разбойничьими. Придворный дракон требовал немедленной расправы над лесными бандами. Начали пропадать состоятельные селяне, причём их семьи и друзья обвиняли в этом хозяина разрушенного замка. Замок много лет пустовал, он был так огромен и до того запущен, что никто не решался взяться за его починку; с недавних пор кто-то начал обживать развалины, а господа, позволявшие себе охотиться в лесах по соседству, домой больше не возвращались. Решить все проблемы разом было невозможно. Ангелина давно распустила регулярные войска в знак траура по царственному супругу, а заодно и ради экономии. Дворцовой гвардии нехватило бы ни для прочёсывания густых лесов, ни для осады замка. Ежедневные скандалы, которые Масляный Дракон исполнял в тронном зале, вынуждали прекрасную даму действовать. Поддавшись импульсу, она отправила с попутным торговым судном служанку к Приморскому Королю. Мирантен к этому времени просидел в колодце одну ночь. Приморский Король не велел принимать посланницу, которая не имела знаков отличия, высокого звания или героической репутации. Служанку Ангелины отправили в малый жёлтый кабинет. Там, за узкими конторками стояло тридцать начальников королевских служб, и ни один из них не взялся помочь с поимкой браконьеров, так что служанка вернулась к своей хозяйке ни с чем. Ангелина отругала её за мягкотелость и даже пригрозила выгнать со службы, но потом простила, поскольку в душе считала, что военное вмешательство соседей – не лучший вариант. Прекрасная дама раздумывала, не обратиться ли к Хинде-Брук. Та уединённо жила в зачарованном лесу на границе с Новой Пустыней и слыла невероятно могущественной волшебницей. Последние двести лет её возраст считался неправдоподобно древним, о Хинде-Брук говорили: «сказочно стара». Но беспокоить соседку не пришлось. В Ангелинины земли прибыл Король Жадного Острова. Без предупреждения высадился на сосновом берегу, собрал по лесам всех браконьеров и привёл на суд прекрасной дамы.

Мирантена в тот день выпустили из колодца. Он отдохнул на соломенной крыше, побывал у прачек, вернулся в конюшню показать Ма-Го новую форму, забрал кораблик и направился в крепость. У входа его поджидал Звездочётов паж, он извёлся в компании молчаливых дронтов.

– Сейчас эти двое начнут уверять, что ты их спас от моей болтовни, – пожаловался паж.

– Не начнут, – ответил Мирантен, взглянув на бесстрастные лица дронтов; те вроде бы ухмыльнулись в ответ. – Я иду в картинную галерею. Составишь компанию?

– Сначала поднимемся на второй этаж, покажу твою комнату.

Вот это новость! Оба дронта ошалело вытаращились на пажа, а тот нарочно медлил, наслаждаясь эффектом. Мирантен не стал задерживаться на пороге. «Выходит, наградили не только кораллами, – подумал парень. – Вот бы узнать, кто так расщедрился и с какой целью?»

– Ты и тридцати дней не прослужил, а столько шуму наделал, – трещал попугай, пока они шли по коридору. – Это правда, что ты бываешь в конюшне?

– Правда.

– И что ночевал в деревенском доме?

– Ага.

– И видел браконьеров?

– Видел.

– И что они тебе сказали?

– Чтобы проваливал.

– Грозились убить?

Мирантен оглянулся – паж еле поспевал за ним. Бедному попугаю пришлось пробежаться, чтобы догнать Мирантена.

– Шерстяной Дракон страшный? – снова спросил паж, стараясь шагать в ногу с бывшим скороходом.

– Как посмотреть, – ответил тот, пряча усмешку.

– Это он велел, чтобы тебя перевели к ювелирам?

– Я сам попросил, – сказал Мирантен, хотя очевидно было: попугай не поверит его словам.

– Врёшь! – воскликнул паж. – Тебя бы слушать не стали. Это переходит всякие границы!

Они остановились у двери, напоминавшей створку шкафа. Замочная скважина была еле видна в узкой полоске тёмного дерева, украшенного резьбой.

– Напомни, куда ты меня привёл? – предложил Мирантен.

Пришла очередь попугая замереть от удивления.

– Ты заключил контракт с драконом?! Вот почему тебе пожаловали комнату!

Ответа не последовало. Наблюдая, как паж ищет по карманам ключ, парень размышлял, не умудрился ли он и в самом деле вляпаться в какой-нибудь договор? Память подсказывала: не было такого. Однако конюх, имевший несчастье связаться с драконом, обитал в собственном «соломенном кабинете», так что отдельная комната, пусть совсем крошечная, наводила на неприятные подозрения.

– Скажи, – спросил Мирантен пажа. – Чтобы сделка с драконом состоялась, человеку нужно знать грамоту?

– Да не особо. Дракон сам составляет договор. Ты оказываешься должен ему по гроб жизни, а он наделяет тебя каким-нибудь полезным качеством, – паж отворил дверь. – Ну, как?

Мирантен заглянул внутрь.

– Значит, это не мой случай, – с облегчением выдохнул он. – Я от дракона ничего не получал сверх того, что просил Звездочёт.

– Комната – как? – нетерпеливо переспросил паж. Он спешил вернуться в компанию попугаев и боялся забыть какую-нибудь подробность по пути.

– Нормально, – Мирантен забрал ключ и, неожиданно для себя, хлопнул пажа по плечу, как это делал капитан «Анригги». И сейчас же ему вспомнилось, что капитан советовал обратиться к звездочёту, если понадобится узнать будущее. Может, имел в виду придворного метеоролога Приморского Короля?!

Комната была узкой и вытянутой в длину. В торцовых стенах только и помещались дверь – с одной стороны, окно – с другой. На втором этаже крепости окна выходили на северную сторону, и были они наперечёт. По одному в каждом малом кабинете, два – в большом чёрном зале и столько же – в большом зелёном. Окошко украшало королевскую спальню, да вот ещё в каморке скорохода имелось одно. Четырнадцать тонких застеклённых прорезей глядели на поля, но отнюдь не украшали растянутый, приплюснутый фасад крепости.

Парню не дали побыть одному. Попугаи по очереди стучали в дверь, заглядывали, осматривались, завистливо свистели и не без яда сообщали, что окно – не привилегия, а напоминание: из крепости можно вылететь, минуя вход. Мирантен не придавал значения их словам, ведь попугаи отличались глупостью. Он был доволен: комната на его вкус была уютной. Спать на полу – не привыкать, по тишине и одиночеству он страх как соскучился, а уж закрывающейся двери нарадоваться не мог. Когда пажи оставили его в покое, парень вспомнил, что полдня провёл без дела, ни на шаг не приблизившись к ювелирной мастерской. Быстро, как только мог, он устремился к картинной галерее, но не пробежал и полсотни шагов – наткнулся на Нитрая. Тот явился в компании двух слуг, тащивших мебель. Мирантен обошёлся бы без высокого длинного сундука, без тюфяка, без стола с мягким стулом, но Нитрай его не спрашивал. Пока слуги топтались, пытаясь хоть немного удобнее расставить в узкой комнате мебель, лучший добытчик Звездочёта исчез из поля зрения и скоро вернулся с миской супа для Мирантена.

– За работу дашь каждому коралл, – кивнул на слуг Нитрай.

– Угу, – согласился парень. – Сколько я должен за вещи?

– Как поступишь в ученики к ювелиру, так и расплатишься, – небрежно проронил Нитрай.

Через четверть часа к Мирантену постучался королевский паж. Мирантен впустил его неохотно, он был расстроен: положил кораблик в сундук, захлопнул крышку, а открыть не смог.

– Тебе придётся поработать скороходом ещё раз, – сообщил паж. – Выберешься на свежий воздух, побываешь при дворе Ангелины, собственными глазами увидишь казнь! Чур, мне первому расскажешь все подробности. Эй! Ты – что, не рад?

– Замок у сундука заклинило.

– Он был новый? – без всякого интереса спросил паж.

– Говорили, что новый.

– И как ты закрыл сундук?

– Сначала он не хотел закрываться. Крышка защёлкнулась, когда я выругался.

– Ну, а что ты сказал-то?

Мирантен сообразил: самое время соврать.

– Помянул плотников нехорошим словом.

– Раньше у тебя имущества не было, – покровительственным тоном произнёс королевский попугай. – Где тебе знать, что слова, сказанные при первом закрывании, становятся ключом. Ларец для курительных цветов Приморского Короля, например, открывается на слова «Позвать негодяя Звездочёта». Государь захлопнул крышку, будучи сердит на господина придворного метеоролога. А ларец только-только преподнесли. Знаменитая история.

– Понятно.

Мирантен надеялся, что болтливый попугай уйдёт, а тот ждал, что бывший скороход из благодарности расскажет что-нибудь занимательное. Помолчав, паж вздохнул.

– Ну, разбирайся с сундуком. Завтра после воробьиного завтрака отправишься к Ангелине. Другому бы я, конечно, не стал напоминать, что воробьи завтракают в четыре утра, но вдруг ты не знаешь.

– Теперь знаю.

Паж церемонно поклонился и вышел. Мирантен обратил внимание: находясь в комнате, паж держал в руках свою фетровую шляпу без полей. «Ого, сколько уважения!» – мысленно отметил парень, наклонился к сундуку и прошептал:

– Чтоб тебя драконы сгрызли.

Замок щёлкнул и раскрылся.

Протерев ещё раз оконца шхуны, Мирантен запер её в сундуке. И снова ему не дали выйти из комнаты. Нитрай словно задался целью задержать бывшего скорохода.

– У хозяина вечерние посиделки в малом зелёном кабинете. Я там не нужен, – объяснил Нитрай. – Скажи, ты хоть задумался, отчего тебе такой шикарный подарок в виде отдельной комнаты? Приморский Король подзабыл немного, чей ты протеже, а мой хозяин ему напомнил. Так-то. Кстати, тебя отправляют ко двору прекрасной дамы по имени Ангелина. Догадываешься хоть, зачем?

– Расскажи.

– Ангелина пару дней назад запрашивала военную помощь у Приморского Короля. Ей не ответили. Завтра у неё при дворе состоится суд над браконьерами. Кое-кому до смерти хочется поглядеть на это дело, но Его Величество не пригласили. Так что ты идёшь шпионить.

– Не пойду.

– Ну и зря. Повидал бы Короля Жадного Острова.

Мирантен с досады готов был вытолкать Нитрая за дверь, но тот был достаточно умён, чтобы не подставляться.

– Шутка про шпионаж! Шутка! Любому разрешается смотреть на казнь. Разве что без приглашения мы не в праве пересекать границы.

– У меня получалось, – возразил Мирантен.

– Это мы знаем, – ответил Нитрай, будто сам был правителем Приморских земель. – Потому и посылаем тебя узнать подробности, по возможности, скрытно.

– Хм. Что мне за это будет?

– От государя – шиш с маслом. От хозяина перепадёт горстка кораллов. Я подскажу, в чём твоя выгода: при дворе прекрасной дамы тоже есть ювелиры, и они ни от кого не прячутся, в отличие от наших. Покажись им, объясни, кто ты. Когда устроишься в ученики здесь, намекни, что имеешь знакомство в той мастерской.

– Ну, а тебе-то что?

– Чем раньше ты встанешь на крыло, тем быстрее отдашь долг.

На следующий день Мирантен до рассвета отправился в путь. Он добрался до дворца прекрасной дамы быстро: дорога в эти часы была безлюдна, некому было указать неправильное направление, да и развилки что-то не попадались. У вечнозелёной ограды, окружавшей дворец, Мирантена встретила жизнерадостная старушка. Узнав, что парень хотел бы повидать местных ювелиров, старушка проводила его в ювелирный цех. Подмастерья не привередничали – показали гостю столы, инструменты, пригласили чаще заходить, подвели к мастерам. Те любезно приветствовали парня, расспросили, чем он собирается заняться, обещали помочь при случае. Подданные Ангелины, что служанка, что работники ювелирного цеха, произвели на Мирантена впечатление чрезмерно любезных, услужливых людей. Они торопились встретить и торопились проводить гостя. Едва ответив на вопрос, указывали на другого: «Он понятней объяснит. Она больше видела. Они лучше знают», – словно сомневались в собственных знаниях. Третий по счёту мастер, с которым познакомили парня, всплеснул руками, услышав намёк на предстоящий суд.

– Ах, что же я могу сказать? Опоздал ты, парень. Суд был назначен на сегодня, но вчера под вечер Масляный Дракон начал бузить. Потребовал, чтобы браконьеров судили вместе с семьями. Ангелина страшилась противоречить ему, но всё же семьи велела не трогать. Только вот в шайке Хап-Пальца промышляли и жена, и трое взрослых сыновей, и младшая дочка. Масляному Дракону было не по нраву отпускать их, он хотел, чтобы все браконьеры отправились прямиком к Комарингам! Представляешь?! Король Жадного Острова предложил, чтобы виновных отдали ему. А те сразу согласились: ведь даже казнь лучше, чем ссылка в Новую Пустыню. Масляный Дракон бесновался, брызгал слюной. Едва Король Жадного Острова отвернулся, дракон попытался сожрать главаря шайки. И это – прямо в тронном зале! Но лучше тебе спросить хозяйку ключей, она ближе стояла и всё видела.

Ювелир подозвал ученика, и тот отвёл Мирантена в обширную кладовую, заполненную сундуками и высокими плетёными корзинами. Там парень увидел высокую сухопарую женщину. Она согласилась ответить на вопрос, но чтобы услышать её рассказ, Мирантену пришлось всюду следовать за ней да следить, чтобы не попасть хозяйке ключей под ноги, когда та вдруг делала пару шагов назад.

– А что, Король Жадного Острова только глянул на Масляного Дракона, и тот отпустил Хап-Пальца. Прекрасная дама подозвала дочь разбойника. Оборванка вышла на натёртый паркет грязными босыми ногами! Одежда на ней была – стыдно смотреть. Прекрасная дама пожаловала расшитую косынку паршивке, та вцепилась в подарок немытыми шершавыми ручонками. Все умилились, аж противно! Госпожа в порыве милосердия назначила мелкую разбойницу служанкой при своей особе. Король Жадного Острова подал знак, чтоб дочь Хап-Пальца обратилась к нему. И эта маленькая нахалка пропищала: «Я хочу жёлтую курочку, чтоб она ко-ко-ко-ко...» Слово застряло у неё в горле, так ей и нада, только и могла беззвучно повторять: «Ко-ко-ко». Однако Король Жадного Острова расщедрился... вынул из букета прекрасной дамы жёлтый цветок, снял со своей шляпы пёстрое перо, достал из-за рукава пучок соломы и клочок пуха. Сложил с изрядным мастерством. Цыплёнок получился жёлтеньким, миленьким. Король Жадного Острова подул, и цыплёнок захлопал крыльями. Потом девчонку отвели на птичий двор. Но тебе надо спросить птичницу о том, что было дальше.

Хозяйка ключей схватила Мирантена за руку и побежала через кладовые комнаты и тёмные коридоры. Парень был даже рад, что его ведут, – сам не раз запнулся бы об ящики и заблудился бы в запутанных переходах. Наконец, хозяйка ключей отпустила его руку и открыла дверь на задний двор, неширокий и огороженный вечнозелёным кустарником. По двору ходили куры.

У порога парень увидел дочь Хап-Пальца. Он узнал её по тонкой цветной косынке поверх бедной, ветхой одежды. Жёлтый цыплёнок клевал у неё из рук варёную картофелину. Завидев хозяйку ключей, дочь браконьера выпрямилась, отряхнулась, почтительно склонила голову, но всё же бегло оглядела гостя. Провожатая Мирантена не обратила на девочку внимания, она вертела головой, ища птичницу.

Птичница была здесь же, во дворе. Внешне она напоминала хозяйку ключей, такая же худая и расторопная, но старше и суровей. Она седлала крупную неповоротливую гусыню.

– Бывший скороход Приморского Короля? – окликнула птичница, заметив, что хозяйка ключей подаёт ей знаки. – Иди сюда, не бойся. Гусочка не ущипнёт, она смирная.

– В Приморской крепости тоже есть птицы, да вот не такие, – парень подошёл и погладил гусыню.

– Ну, про ваши порядки мы знаем, – женщина презрительно выгнула тонкие губы. – А у нас, как видишь, моральные унижения не в моде. Мы на птицах всего лишь ездим. Давай-ка провожу тебя. Спрашивай, что тебя интересует?

Помахав рукой хозяйке ключей, она лихо запрыгнула в седло. Птица вперевалку побежала со двора.

– Состоялась казнь или нет? – спросил Мирантен, отмеряя широкие шаги рядом.

– Браконьеров вывели на двор. Не было только бедняжки, дочки Хап-Пальца. Первый секретарь прекрасной дамы объявил, что пока правители обоих государств подписывают бумаги, осуждённые должны отправиться на корабль. Масляный Дракон прошипел: «Это почти помилование!» – и напал на несчастных браконьеров. Их защищала дворцовая гвардия, но Масляный Дракон всех передавил, а было их – браконьеров и бравых гвардейцев – полторы сотни человек. Прекрасная дама повалилась в ноги Королю Жадного Острова, не давала сойти с крыльца, умоляла не трогать дракона. Оправдывала его, мол, сама разрешила дать волю гневу, но не ожидала, что дракон погубит столько невинных душ. Спорить с Ангелиной Король Жадного Острова не стал, ведь до посадки на корабль люди оставались её подданными, и она распоряжалась их жизнями. В гневе и печали Король Жадного Острова покинул нас. Поверь, мне тоже жалко бедолаг-браконьеров. Они неплохие, хоть и жестокие, и дерзкие, и законов не уважают. А ещё жальче гвардию – ни за что пострадали люди! Но как жить, когда в государстве ни одного дракона нет, – не представляю...

Вдали показались деревья, около которых, Мирантен уже не раз замечал, воздух становился особенно прохладным и колючим. Птичница тяжело вздохнула, повернула гусыню и, помахав на прощание рукой, поехала обратно. Мирантен помахал ей в ответ и побрёл дальше. Он поверить не мог, что кто-то дорожит покровительством злого дракона больше, чем жизнью людей. «Какая дикая, трусливая привычка терпеть притеснения!» Но это было не единственным, что расстроило его в то утро. Во-первых, он так и не встретил Короля Жадного Острова. Во-вторых, приходилось признать, что задание Приморского Короля он провалил. В-третьих, беспомощность правительницы соседнего государства и бесчинство Масляного Дракона вызывали в парне негодование. «Казалось, хуже, чем в крепости, и быть не может: свободы нет, одни ограничения. Однако ж вот вам, нате, – сердился Мирантен. – Человек не может рассчитывать на справедливый суд или на наказание, равное ущербу... А всё из-за драконов! У-у-у, ящеры! По крайней мере, в крепости дракон не зарывается. Если я уйду от Приморского Короля, то подамся куда угодно, только не ко двору Ангелины».

У входа в крепость его ждала толпа пажей. В своих полосатых нарядах они выглядели как букет цветов. Мирантен невольно улыбнулся: пожалуй, он привык к этим дуралеям. Помахав попугаям шерстяной шапочкой, парень побежал к Ма-Го. Попугаи взвыли от нетерпения. Мирантен заколебался: в конце концов, новостей ждал сам правитель Приморского Королевства. Пришлось вернуться к главному входу. Пока он не шагнул за порог, никто не нарушал тишины.

– Сколько их было? Как казнили? Кого-нибудь помиловали? Они молили о пощаде? В обморок падали? Ты всё разглядел? – Мирантен чуть не оглох от воплей пажей. Продвигаться вперёд не представлялось возможным: забыв о приличиях, попугаи висли у него на руках, тянули за одежду, толкали и трясли, пытаясь привлечь внимание.

– Приморский Король уже лёг спать и не примет тебя, – крикнул королевский паж ему в ухо. – Расскажи нам: как там, при дворе Ангелины? Строго, как у нас? Хуже? Лучше?

– Тихо! – строго сказал Мирантен. – Я буду медленно шагать и быстро говорить. Вы будете молчать.

Он сделал паузу. Договориться с пажами оказалось легко.

– Королевская крепость и дворец прекрасной дамы различаются, как морская раковина и породистая лошадь, – сказал Мирантен. – Крепость, ни для кого не секрет, выглядит мрачно, но парадный коридор, галерея, кабинеты и залы впечатляют богатым убранством. Даже во дворе горят масляные лампы, хоть это стоит недёшево. Дворец Ангелины, напротив, кажется величественным, он украшен остроконечными башенками и цветочным орнаментом на фасаде. В верхней части окон – мелкие цветные стёкла, снаружи – ажурные кованые ставни. Но внутри всё более чем скромно. Простая мебель из светлого полированного дерева, натёртый паркет и кружевные занавески, как в простом деревенском доме. Слуг мало, все они ходят в домашнем платье. У крыльца гуляют куры. Деревья подступают к стенам дворца, растут чуть ли не на крыше. А вместо укреплённой стены – живая изгородь. Между прочим, при дворе прекрасной дамы на гусынях ездят. Видал я кое-кого верхом на индюках, но тех людей нет в живых. Казнь состоялась. Масляный Дракон пожрал полторы сотни человек. Кстати, – Мирантен сообразил вдруг, что пора бы и ему извлечь выгоду из рассказа. – В крепости никто дракона не видел?

– Ой... – нарушил тишину паж Звездочёта.

Через мгновение попугаи загалдели, интересуясь всевозможными деталями. Стало ясно, что ни ответа на вопрос, ни тишины от них не добиться. Мирантен резво взбежал по лестнице и, не сбавляя темпа, добрался до своей комнатушки. Запер дверь, лёг на тюфяк, закрыл глаза. Через несколько секунд он крепко спал. Никто не смел его беспокоить.

Проснувшись до света, Мирантен прокрался мимо дремлющих дронтов на кухню. Сутки назад он побывал там впервые, но сейчас вернулся не из любопытства. До воробьиного завтрака за столом собирались на «ночной ужин» ювелиры. Вчера почтенные господа не услышали его приветствие. Нынче он знал, как привлечь их внимание.

– Голубушка, – окликнул Мирантен повариху. – Ювелиры при дворе Ангелины передают привет нашим мастерам и лично Фана-Грибе, но я ни с кем здесь не знаком. Укажи, к кому обратиться?

Повариха раскрыла рот и шумовкой повела в сторону ужинавшей компании, но её перебил черноволосый, кудрявый, подвижный и не очень опрятный на вид мужчина средних лет.

– Э-э, толстушка, не трудись! Мы-то ждали скорохода в его обычном наряде, а он маскируется. Что же ты, брат, вчера к нам не подошёл? Смотри, тут – четверо первосортных мастеров ювелирного дела, и моя скромная персона с ними. Мы с удовольствием возьмём тебя в ученики. А что, от самой Ангелины ничего не передавали? Нет? Ну, ничего-ничего.

Всё это говорилось с улыбочкой, подмигиванием, рукопожатиями. Парня усадили с остальными. Ему подвинули не суп, не кашу, не гречневую булочку, не кисель, чем обычно кормили дроздов, – этих блюд не было на столе. Мирантена угостили рыбой, салатом из водорослей, морскими гадами и соком из терпко-кислых фруктов.

– Как выберешь наставника, встань по левую руку от него, – учил чернявый мастер, закатывая рукава, словно тут же хотел взяться за работу. – Приходи после королевского ужина. Мастерская работает до рассвета, отлучаться можно на получасовой «поздний ужин», за час до полуночи, и на «ночной ужин», после трёх утра.

Мирантену нужно было узнать, кто из мужчин носил имя Фана-Грибы, но ювелир с чёрными кудрями и волосатыми руками тараторил быстрее попугая, не давая и слова вставить. Седой, приземистый, хмурый мастер, сидевший напротив парня, достал из кармана часы, взглянул на циферблат и звучно произнёс: «Время!». Ювелиры тут же собрались и вышли из кухни.

Когда дверь за ними закрылась, повариха не без горечи сказала:

– Не верь ты им, не станут учить. Зря время потратишь. Эти ювелиры – скряги, каких мало. Знания – их главное богатство, а от самой мастерской толку – с гулькин нос. Только Фана-Гриба и может что-то годное сделать. Вот, гляди.

Повариха с гордостью достала из-за пазухи кулон: вокруг сердцевины обточенной и отполированной раковины обвился цветок из чёрного металла; перламутр переливался радугой, вьюнок манил тончайшими лимонно-жёлтыми тычинками. Украшение завораживало, хоть и казалось весьма скромным.

– Защищает от порезов и ожогов, – пояснила повариха. – И ни один из этих не смастерит подобное. Как бы ни хвалились, не так уж они хороши.

Не успел Мирантен набрать воздуха, чтобы задать вопрос, а повариха уже качала головой.

– Нет, учеников Фана-Гриба не берёт. С мастерами ужинать не ходит. И если тебя попросят передать что-то лично в руки, не бери. Не передашь.

– У Ангелины знают наши порядки, – Мирантен встал из-за стола. – А всё-таки я надеялся попасть к Фана-Грибе.

Повариха вернулась к стряпне. На длинном, во всю стену, разделочном столе ждали очереди мясо, овощи для салата, тесто для пирожков и капуста для начинки.

– Спасибо, рыба была вкусной, – сказал парень на прощание.

Голубка-повариха проводила его удивлённым взглядом: благодарность, да ещё с пояснением она слышала в стенах крепости впервые.

– Казнили, значит. Казнили, – без видимого сожаления повторил Ма-Го, вылезая из-под одеяла; он уже вставал этим утром и завалился обратно на кровать, в чём был: в длиннополой кофте, шерстяных рейтузах и валяных тапках. – Знаешь, умереть – не страшно. Главное, не попасть Комарингам на зубок.

– Вправе ли Ангелина отдавать подданных на растерзание дракону? – перебил Мирантен. Зима подступила к крепости, немилосердно выстудив комнату бывшего скорохода, так что он с удовольствием грел руки, придвинув табурет к огню.

– Сам подумай. Если все подряд будут обдирать масляные сорняки, сорняков не останется.

– Обдерут не больше, чем смогут запасти. Дом не наполнишь выше крыши.

– Ты не знаешь людей, – вздохнул Ма-Го. – Жадности их нет предела. Будут собирать лишнее и продавать.

– Пусть продают, жалко что ли. А если сорняки переведутся, так они собственных детей накажут, которым придётся без сорняков жить.

– Нет, они просто переселятся, как мои предки переселились из Старой Пустыни в Золотую.

– Ну, будут переселяться, пока не вернутся к своим же пустыням, – беспечно ответил Мирантен. – Поверь, они спохватятся гораздо раньше, чем истопчут всю землю.

– Тебе, я вижу, плевать на народы и страны.

– Нет, но я верю в разум людей. Если им на себя не плевать, они будут рвать столько сорняков, сколько необходимо.

– Люди неразумны, власть над ними нужна.

– А по мне, не власть нужна, а порядок. Чтобы каждый король, каждый босяк порядок соблюдал. Тогда никого не будут казнить. Казнь – несправедливая штука. Кто определит справедливость приговора, если правительница во всём прислушивается к дракону? Кто накажет самого дракона за убийство? Кто скажет: больше пользы или вреда от того, что человека не стало?

– Ну всё, философ, – Ма-Го хлопнул рукой по столу. – На твои вопросы ответят Свод Законов и любая религия – на выбор.

– Ты сдался. Потому что сам понимаешь, казнь – плохо.

– Плохо для того, кто попался.

– Стой-стой-стой! Ты сейчас скажешь самое страшное.

Конюх устремил на парня ироничный взгляд.

– Прямо-таки страшное?

– Ты скажешь, – ответил Мирантен. – Что казнь может принести благо. Будь это справедливо, Король Жадного Острова не отчалил бы в тот же вечер.

– Ничего не доказывает.

– Король Жадного Острова не одобрил, значит, лишать браконьеров жизни – не по совести!

– У тебя подходящее настроение для бунта. Но в крепости бессмысленный бунт подавляют беспощадно. Лучше смирись.

– Этого не жди. Но могу обещать, что подстрекать к бунту не буду. Я заметил, что люди становятся несчастны, когда приходится сражаться там, где можно жить без потрясений, мирясь с трудностями и обидами.

– Что же ты надумал делать?

– Мне надо сделаться кем-то значительным. Главным ювелиром или драконом.

– Только не драконом! – вскричал Ма-Го.

– Как скажешь, – Мирантен сдержал улыбку. – Ладно, меня ждут в мастерской, от нетерпения кусачки роняют.

Парень помахал вязаной шапочкой на прощание. После их разговора конюх долго сидел за столом, то подпирая голову, то хватаясь за неё обеими руками. Его карие проницательные глаза беспокойно осматривали столешницу, но вряд ли конюх видел что-то – мысли его были далеко от Приморских земель.

Королевский завтрак как раз закончился, Мирантена начали по очереди вызывать в цветные кабинеты. В каждом он пересказывал историю трагической гибели гвардии и браконьеров. Так продолжалось до королевского обеда, после которого бывшего скорохода пригласили в малый зелёный кабинет.

Во время доклада монарх зевал, глядел в окно, рассматривал ларцы, заполнявшие всю поверхность его стола, отчего стол был похож на аккуратный городок, выстроенный сказочными существами, счастливыми обладателями фантазии и достатка.

– Прекрасная дама осталась без охраны, – молвил Приморский Король, не обращаясь, впрочем, к Мирантену напрямую. – Тут и без Звездочёта можно предсказать беспорядки, массовое переселение зажиточных граждан в другие земли, нападение воинственных соседей...

– Как без охраны? Масляный Дракон никуда не делся, – поправил его парень.

– Дерзость, – скучающим тоном произнёс монарх. – Пойди и накажи себя.

Мирантен поклонился и вышел. За порогом ждал королевский паж.

– Как тут у вас наказывают себя? – спросил Мирантен охранников.

Дронты недоумённо переглянулись.

– Они не знают, – зашептал паж, хватая парня под руку. – Пропусти ужин или не выходи весь день из комнаты. Дерзость вообще-то карается правителем лично. Из нас никто не скажет, как именно, потому что никто до тебя не дерзил Приморскому Королю.

Выразительно взглянув на дверь малого зелёного кабинета, паж дёрнул Мирантена за рукав.

– Похоже, остался я без ужина, – громко сказал бывший скороход.

– Мало, – донёсся вялый голос из-за двери.

– И без ночного ужина придётся посидеть, – прибавил парень.

Постояв и послушав тишину, он кивнул пажу.

– А разве бывает ночной ужин? – одними губами спросил паж.

– Бывает, – ответил Мирантен с улыбкой и отправился в свою комнатушку коротать время до вечера. Зимние дни обволокли Приморские земли сумерками и туманом. Через час после королевского обеда уже темнело. Переходы и лестницы крепости озарились светом масляных сорняков, колонны во дворе – и те освещались. Крепость походила на гигантский корабль, готовый отплыть в бурное море или в заснеженное поле – как прикажет государь. В это время в сёлах варили компот из люкквы; ягода после варки светилась, да и напиток получался вкусным. Подпол и чулан каждого сельского дома оснащался люкквенным вареньем, это же лакомство в самых изящных сосудах освещало картинную галерею. Дождавшись, когда пройдёт королевский ужин, парень отправился туда, к портретам царедворцев. Поскрёбся в одну, в другую резную панель, но ответа не получил. Сердясь на себя за непредусмотрительность, он побежал к малому зелёному кабинету. Нитрай по своему обыкновению ждал хозяина под дверью.

– Как попасть к ювелирам? – шёпотом спросил Мирантен.

– Ха! Думал, наденешь форму ученика, и дверь мастерской сама откроется? – съязвил Нитрай. – Расскажи, как ты пробираешься в конюшню, и я отвечу на твой вопрос.

– Встретимся во дворе через пару минут, – бросил Мирантен и помчался к конюшне. Ма-Го собирался уйти в деревню, парень поймал его у потайного выхода.

– Скажи, что есть калитка, – разрешил конюх, вникнув в просьбу друга. – Нитрай живёт в башне в порту, так что сможет пройти сюда извне. Я бы не хотел, чтобы он лазил через забор, как некоторые.

Хмыкнув, Мирантен сдвинул прутья и пролез со двора конюшни на широкий двор крепости. Нитрай не видел этого манёвра, он дожидался бывшего скорохода около ружейного склада.

– Обойди крепость снаружи и найдёшь, – Мирантен постарался преподнести ответ так, чтобы сторонние слушатели не поняли, о чём идёт речь.

– Пощекочи младенца и откроешь, – отплатил той же монетой слуга Звездочёта.

Парень побежал в галерею, отыскал вырезанную из дерева детскую фигурку, подёргал за ручки-ножки. От прикосновения к пяткам дверь в мастерскую открылась.

Переступая порог, Мирантен приготовился увидеть что угодно: просторное, ярко освещённое помещение или полутёмную, тесную каморку; каменную пещеру или открытое пространство без потолка и стен – абсолютно любую картину, только не подобие общей комнаты для дроздов. Те же лари, шкафы, столы, табуретки, стулья, тюфяки и отгороженные занавесками углы. Откуда-то доносился раскатистый, громоподобный храп. Фу! Преодолевая отвращение, парень заставил себя вглядеться в предметы вокруг. Шкафы были набиты тонкими книгами, открытые полки – инструментами, в некоторых ларях из-под крышек виднелись готовые детали, разложенные по секциям. Над столами горели масляные сорняки, каждый размером с крупного угря. Сорняки были связаны в гигантские пучки и оттого походили на вычурные люстры, не лишённые тяжеловесной гармонии. В потолке над люстрами имелись отверстия, откуда поступал свежий воздух, который, впрочем, до столов не доходил. В помещении было очень душно. Отсюда хотелось бежать, но отступать было не в привычках Мирантена. Он пробрался к ближайшему столу, чтобы узнать, какой из мастеров там работает. Ученики стояли плотной толпой, за их спинами невозможно было разглядеть мастера. Рядом с другими столами творилось то же самое. Подмастерья, сновавшие тут и там, не отзывались на оклики.

Особенно обидно стало, когда то же самое повторилось на следующий вечер. Парень тщетно пытался куда-то приткнуться, поговорить с кем-нибудь. Ему приходилось напрягать слух и запоминать объяснения мастера, не зная, к чему они относятся. Время шло, Мирантен топтался на месте, ничего не происходило.

После печально известной казни Ангелину мучила совесть: по её недосмотру погибли люди, а виновник оставался без наказания и дружба Короля Жадного Острова была утрачена – много поводов для самокритики, которую прекрасная дам на дух не переносила. Чтобы приободрить себя и подданных, она открыла приём посетителей, «не взирая на чины и звания». Первый же проситель оказался простолюдином.

– Есть, дорогая госпожа, у нас бабка одна, большая страдалица, – начал речь дородный селянин, на вид мужик оборотистый, с хитрецой в глазах. – Живет она на свете не меньше ста лет, умереть никак не может. Устала, говорит, жить. Я ещё мальчишкой босоногим бегал, а она уже старой была. Помочь бы ей, а то мается, больно смотреть.

– Приводи бабушку, – разрешила Ангелина. – У меня есть средство для лёгкого перехода в лучший мир.

– Благодарим за величайшую милость. Да боюсь, глупая старуха откажется. Не прогневайтесь, госпожа, – скороговоркой ответил селянин, почтительно кланяясь.

– Просишь, чтобы прекрасная дама сама отправилась к простой бабке из деревни?! – воскликнул господин в позолоченной одежде из тонкой козлиной кожи, представлявший при дворе Ангелины Царство Смелых Наездников.

Мужик склонился ещё ниже.

– Ступай, я услышала твою просьбу, – промолвила Ангелина.

Объявив перерыв, она спряталась от придворных библиотеке. Прекрасная дама ужасно не любила, когда ей напоминали об этикете, обязанностях или, хуже того, о необходимости наказывать зарвавшихся подданных. Хватало и того, что совесть в ней боролась со страхом, который испуганной обезьянкой метался при каждой мысли о Масляном Драконе, заставляя содрогаться с головы до пят.

Переведя дух, прекрасная дама прошлась по оранжерее, распорядилась насчёт танцевального вечера, велела подать дорожное платье и шубу. Проситель и новая служанка дожидались у крыльца. С недавних пор Ангелина везде брала с собой дочь Хап-Пальца, делилась с ней тревогами и сомнениями. Одного присутствия девочки было достаточно, чтобы ободрить и навести правительницу на верное решение. Новая служанка усердно трудилась, принося окружающим немало беспокойства. Она зорко наблюдала за работой в хозяйственной части дворца, докладывая о малейшем непорядке. Ни с кем она не подружилась и никому не нравилась, но жаловаться на дочь Хап-Пальца не смели. Ангелина доверяла ей и не разрешала злословить о любимице. В свободное время девочка кормила курицу, таская с кухни зерно, кукурузу, муку и свёклу. Птица быстро выросла, мягкий пух сменили пёстрые перья.

Надо заметить, что в землях Ангелины положение в обществе подчёркивалось размером ездового животного, что давало немало поводов для насмешек над Приморским Королём, державшим лошадь. Вельможи при дворе прекрасной дамы катались на чижах, послы – на канарейках, а саму правительницу возил златоглавый королёк. Птичница присматривала за сотней пернатых, каждой птахе подмешивала в корм рост-траву, а также приучала пернатых к седлу. Жалея сироту, птичница старательно дрессировала курочку, подаренную Королём Жадного Острова.

Итак, селянин ехал впереди на индюке. Дочь Хап-Пальца держалась рядом с Ангелиной, курица подлаживалась под неровные прыжки королька. В селе поднялась суета, едва процессия показалась на повороте. Мужики бросили дела, вытащили ковровую дорожку и раскатали по рыхлому снегу от утоптанной дороги до порога избы. Бабы вынули из-за пазухи украшения, развесили поверх полушубков и пуховых платков, достали из карманов бисерно-нитяные звёзды и выстроились по краям дорожки. Ангелина поблагодарила подданных за старания, бросила служанке поводья королька, прошла в избу. Там было натоплено, пахло воском и луговыми цветами.

Из-под тёмных шерстяных платков, горкой лежавших на лавке, послышалось кряхтение. Затем показалось маленькое лицо цвета темно-бурой глины; седые волосы были заплетены в тонкую косицу.

– Я не достойна твоей милости, королевишна, – скрипучим голосом проговорила старуха. Ангелина села в кресло, которое, судя по нарядным подушкам, поставили специально для неё.

– Мне душно и тесно, – пожаловалась старуха.

Прекрасная дама оглянулась. Вставшая у дверей служанка метнулась к старухе, размотала платки, под которыми оказалось опрятное серое одеяло из козьего пуха.

Ангелина ожидала рассказа, и он покатился рассохшейся, скрипучей телегой по дороге, которую прошла-прожила женщина.

– Лежу на лавке день-деньской. Пора уж помирать, но как подумаю, что кроме меня никто и не вспомнит, так сердце и займется. Девочка была у нас в селе. Сама щуплая, кожа тоненькая. Очень бабочек любила и всегда плакала, если мертвую бабочку найдет. Бабочки обсядут грязь на дороге, и она с ними сидит, разговаривает. Лопатки острые, словно крылышки. Говорила, бывало, что в грозу у бабочек сердце рвется от страха. Саму ее убило молнией. Поди, об ней давно позабыли. И про лесоруба, и про кузнеца, которые померли, когда я в девицах ходила. Неженатые были, потомства не оставили. В селе хватились молодца-лесоруба под вечер, оказалось, медведь загрыз. Кузнец лучшим другом ему был, пошел медведя зарубить и сам сгинул, так и не нашли его. Из девок, что сохли по нему, одна я, старуха, до сих пор жива. Как мне забыть их, бедных? Да мало ли народу сгинуло на болоте, да в чужих землях. Помню каждого. Перед глазами стоят, как живые. Вот смерть и нейдет. А устала я, кости ноют, сил уж нету. Что скажешь, королевишна?

– Пришлю вышивальщицу. Расскажешь ей всё подробно.

– Помру я, королевишна, пока твоя девушка соберется.

– Ну, смотри. Ради тебя книжку испорчу, – добродушно побранила старуху прекрасная дама, вынимая из-под шубы ажурный мешочек с вышивальным набором и томиком философских афоризмов, который читала с лета, никак дочитать не могла.

– Вот умница. Я тебе за то вещицу одну дам.

Ангелина нетерпеливо дёрнула плечом, не принимая ни похвалы, ни подарка.

– А ты не отказывайся. Браслет, говорят, дурной силой обладает. Вот, боюсь, найдёт кто после моей смерти и наживёт с ним бед. А ты уж сообразишь, как обойтись с этой заразой.

На обратном пути прекрасная дама угрюмо молчала. Девочка обеспокоенно поглядывала на госпожу, которой было несвойственно впадать в меланхолию и держать в себе пришедшие на ум мысли. Маленькая служанка рискнула предположить, что хозяйка утомилась, беседуя со старухой, но в ответ получила мрачный взгляд, наполненный самым желчным недовольством.

– Позвольте хотя бы нести кулёчек, – попросила девочка, подъехала поближе и вынула из безвольно опущенной руки ажурную сумочку, где лежал старухин браслет.

– Я всю дорогу не могу отделаться от мысли, что в простом сельском доме каким-то чудом оказался браслет Лиам. Как будто меня дожидался! – выдохнула Ангелина, будто к ней только сейчас вернулась способность говорить.

Остаток пути Ангелина сокрушалась на разные лады: нет у неё на службе достойного ювелира, некому создавать шедевры и оценивать старинные украшения, ах как обидно, что камни в браслете мелкие и огранка у них немодная, и было бы славно заполучить Фана-Грибу, вот уж кто поработал бы над вещицей с выдумкой, с огоньком!

Уныние оставило дворец Ангелины и прочно обосновалось у Мирантена в узкой комнате с окном. От назойливой тоски парень сбегал в конюшню. Один раз он провёл утро, разглядывая картинки в многочисленных книгах, извлечённых из довольно странного шкафа, принадлежавшего конюху. Со шкафом приходилось объясняться, прежде чем он выдавал подходящую книгу. Выяснилось это вот как. Оставшись один в комнате Мирантен остановился около ящика, наглухо заколоченного со всех сторон, и произнёс вслух:

– Вот бы посмотреть, что внутри.

Сдвинулись узкие рейки, открывая застеклённые полки с книгами.

– Где нарисованы лошади, – уточнил Мирантен и получил прекрасно иллюстрированный альбом с изображениями всех пород лошадей. Строчек в книге было ничтожно мало.

– Чтобы много вышивки, – добавил парень.

Следующая книга изобиловала подробностями строения лошадиного организма, это стало ясно, когда он провёл рукой по вышитым гладью страницам, а те зазвучали в ответ. Мирантен смекнул, что неплохо было бы научиться вышивать.

– И люди чтоб были, – подумав, обратился он к шкафу.

На скамейку перед ним легла книжка без картинок с всадником на обложке. Время застыло, любуясь снегопадом. Мирантен увлечённо читал.

Когда Ма-Го поднялся в свою комнату, он увидел завал из книг. Морозный узор на окне пересекали полоски, напоминавшие стежки.

– Зачем здесь такой беспорядок?! – возмутился конюх.

– Эта штука не забирает книги обратно. Я тут подумал: может, мне научиться вышивать?

– Научись не безобразничать для начала! – проворчал Ма-Го, потом, подумав, прибавил. – У меня на родине для письма используют бумагу и краску, таких книг ты здесь не купишь. А в вышивке я не силён. В деревнях под разговор бабы и гладью, и крестом, и набором вышивают, а когда над праздничной одеждой работают – поют! Я такого нигде больше не видел. Ты, смотрю, совсем в мастерскую не торопишься.

– Мне сказали приходить после ужина.

– Это главные ювелиры приходят после ужина. Когда ты успел сделаться главным?

– Хорошо, попробую сейчас туда сунуться.

– Кушать не забывай. Мастерская всю ночь открыта, а ужин длится всего полчаса.

Мирантен махнул рукой: отстань, мол, я лучше знаю. Наскоро сложил книги в стопки и выскочил из комнаты. В окно конюх видел, как парень вприпрыжку бежит к крепости, не пропуская ни одной замёрзшей лужи.

В послеобеденный час мастерская была почти не освещена. Предметы словно плавали во мраке. Кто-то толкнул Мирантена в бок. Один из подмастерьев приложил ладонь к губам в знак молчания и указал на ноги. В это время дня здесь все ходили разутыми. Мирантен скинул ботинки и прошёл вглубь помещения. Ученики и подмастерья двигались неслышно, объяснялись знаками, – не то, что вечером, когда гвалт заглушал объяснения мастера. Тогда шум стоял такой, что попугаи всего мира позавидовали бы. «Приятная тишина, никакого храпа... – подумал Мирантен, но тут же спохватился. – Что, если по ночам храпит Фана-Гриба? Работает утром и днём, а после обеда заваливается спать?» Похоже, голубка была права: лучший ювелир не возьмёт его в ученики, остальные тоже не жаждут наставлять его он зря время теряет. И всё же Мирантен остался в мастерской ещё на одну ночь, которую провёл так же бесплодно, как и предыдущие.

Назавтра парень застал у Ма-Го Нитрая. Хозяин и гость играли в нарды, причём Ма-Го достал доску впервые с тех пор, как приехал из Золотой Пустыни. Нитрай до сего дня ни разу не видел нарды, однако же природная сообразительность позволяла ему играть весьма недурно. Взаимная нелюбовь удерживала обоих за доской, они проводили партию за партией, счёт был равный.

– Как успехи у юного ювелира? – не поворачивая головы, поинтересовался Нитрай.

Никак, – ответил Мирантен, глядя в пол.

Не поднимая глаз, он прошёл к окну и сел на узкий подоконник.

– Платить за обучение не пробовал? – продолжал Нитрай. – Говорят, мастера берут только монеты.

– Найдутся в крепости люди, которые за работу платят монетами? – спросил Мирантен, обращаясь к конюху.

– Обязательно, – отозвался Ма-Го. – Но ты же отказался от кафтана скорохода. Важные птицы предпочли бы давать письма и поручения тебе, а не болтливым попугаям. Слезь с окна, скамейка есть.

– Не от кафтана, а от куртки, бриджей и панамки, – отшутился Мирантен, пересаживаясь на скамейку. – Я могу и в робе подмастерья почту разносить.

– Смотрю, ты повзрослел, – не без иронии заметил Нитрай. – Что ж, выполняя заказы в обход Приморского Короля, помни: на тебя всё равно донесут, не из коричневого, так из серого кабинета. Попробуй заработать на военных, они богаче и щедрее прочих. Их совет собирается в большом зелёном зале нерегулярно, но всегда – до королевского обеда. Главное, с ценой не прогадай да фазана с зимородком не перепутай.

– Фазаны – это кто? – уточнил парень, хотя и решил уже, что ничего не будет делать «в обход». Даже ради того, чтобы заработать на обучение.

– Генералы. Алмазные, серебряные, золотые. У них на околыше фуражки увидишь эмблему из этих драгоценностей. А зимородок – простой офицер, монеты у него не водятся. Среди военных путается лирохвост, с ним лучше не связываться. Он носит расшитый шёлковыми нитями коричневый картуз. Понятно из какого кабинета.

– Понятно, – Мирантен встрепенулся, как будто припомнил что-то. – Можно ли перепутать павлина с пингвином?

– Да, если очень не любить главнокомандующего сухопутными войсками, – отозвался Ма-Го. – Пингвины работают грузчиками на продуктовых складах. От Звездочёта, наверное, услыхал?

– Кто сидит в большом чёрном зале? – Мирантен предпочёл пропустить неудобный вопрос.

– Никто, – пожал плечами конюх. – Зал предназначен для драконов, но я не припомню, чтоб у них бывали собрания.

– Слушай, – предложил Нитрай. – Скажи дракону в Лугах, что готов приносить засоленную рыбу небольшими партиями. Или купи у Масляного Дракона сорняков, он с удовольствием продаст. К нему через границу только ты и сможешь пройти.

– У меня на учёбу нет ни монетки, на что я буду покупать?

– Предложи свои бесценные услуги скорохода. Побегаешь с мешками туда-обратно. Глядишь, какой-нибудь ювелир и возьмётся за твоё обучение.

– Драконы не станут платить за доставку.

– Отматывай понемногу, отщипывай, вот тебе и плата. Да не забывай делиться с мастером. Что скажешь?

– Жалею, что вообще заговорил на эту тему, – ответил Мирантен.

– А никто «за так» учить не будет, тратить материалы, время... – заметил Нитрай.

– Угу, – Мирантен опять уставился в пол. – А вам не кажется, что принципы, по которым живёт народ в крепости, идут против совести? Они безобразные, они калечат человеческие души.

Ма-Го поднялся и собрал нарды.

– Я выигрывал, – напомнил ему Нитрай.

– Ну, да. Конечно, – скептически хмыкнул Ма-Го, считавший себя без пяти минут победителем.

– А тебе я отвечу так, – Нитрай повернулся к Мирантену. – Занимайся, чем хочешь, но не зарывайся.

– Я высказал своё мнение, – сказал Мирантен. – Если вам интересно, я объявляю войну драконам, доносам, несправедливости, наказаниям и особенно – казням.

– Хочешь изменить мир? – с вызовом произнёс Нитрай, но осёкся и вместо изъезженного «начни с себя» продолжил. – Меняй на здоровье, никто тебе не запретит. Только драконов не трогай. Они – наш буфер между слабыми, ничтожными человечками и неведомой летучей силой, существование которой ты, как я слышал, отрицаешь.

– Понадобится, разберусь и с Комарингами, если ты их имеешь в виду.

За спиной Нитрая отчётливо слышно было, как Ма-Го хлопнул себя по лбу. Слуга Звездочёта оглянулся, но увидел спину конюха: тот спускался по лестнице со щётками и скребками в руках. Нитрай тоже вышел, не попрощавшись. Мирантен уселся за стол и долго развлекал себя тем, что катал фишки по игральной доске. Ма-Го вернулся не скоро, он был, судя по всему, сердит на парня. Мирантен собрал нарды, поглазел в окно, поднялся и пошёл к выходу.

– Бесхитростный, хоть режь, – вздохнул конюх и покачал головой. – После того, что ты наговорил тут при Нитрае, любой побежит в коричневый кабинет.

– Любых здесь не было, – возразил Мирантен, останавливаясь в дверях.

– Нет, он будет мне из чистого упрямства доказывать, что ничем не рисковал! – воскликнул Ма-Го, которого выводила из равновесия беспечность друга.

– А чем я рисковал? – парень вернулся к столу и уселся, всем видом показывая, что готов к обстоятельной беседе.

– Да всем, всем!!! Ты можешь сколько угодно ненавидеть местные порядки, но вслух высказываться – равносильно самоубийству.

– Разве Нитрай не друг?

– Как может быть другом человек, променявший науку на кораллы?! Нитрай был знаменитым математиком в Ровных Землях, пока не попал сюда. Чтоб ты знал, он – «жемчужина» местной обсерватории.

– Тебя не понять, – Мирантен развеселился. – То ругаешь, то хвалишь. Всегда ты так. Ну, мне пора. Дронты придут сажать меня в колодец и не найдут на месте – непорядок!

Ма-Го покачал головой, Мирантен резво спустился по лестнице. «Шутка! Колодцы – для рыбы!» – донеслось снизу.

Парень выбрался на двор крепости. Обогнул псарню, продуктовые и ружейные склады, потоптался возле пустой коляски Звездочёта. Идти к себе в комнату ему не хотелось, у ювелиров ловить было нечего. Но гулять долго мороз не позволял – пришлось всё-таки зайти в здание. Пробегавший мимо паж в красно-жёлтом увидал Мирантена и завопил: «Вот он!!!» Тут же сбежались другие пажи и принялись выспрашивать, зачем Нитрай велел передать, чтобы бывший скороход отправлялся в картинную галерею. Мирантен заверил, что пажи всё перепутали: Нитрай искал «корзину и поскорее». Отделавшись от пажей, парень окольным путём пробрался к ювелирной мастерской.

– Говорят, любезный друг, ты собрался во владения прекрасной дамы? – услышал он, едва ступив за порог.

– Кто говорит? – поинтересовался Мирантен.

– Нитрай предложил обращаться к тебе, если понадобится что-нибудь передать братьям по ювелирному делу. Я ошибся? – с ним разговаривал тучный, не очень старый, но прошедший пору зрелости мужчина, чью внешность характеризовало слово «тусклая». Песочные с проседью, коротко стриженые волосы; блёкло-серые глаза, едва видные за полными щеками и набрякшими веками; вытертая на локтях светло-серая рубаха, частично скрытая шерстяной безрукавкой; бесформенные мятые брюки цвета мокрой мыши и мягкие башмаки без каблука. Тем больше впечатляли перстни, украшавшие по две фаланги на каждом пальце, кроме большого. На больших пальцах сидело по три тонких кольца. Пока Мирантен разглядывал руки ювелира, тот всё сильнее раздражался.

– Хорошо, я сбегаю для вас к Ангелине, – ответил, в конце концов, бывший скороход. – Если это не контрабанда.

– Отлично, отправляйся сейчас же. Держи кулёк с камнями. Не беспокойся, всё законно. Нас просили оценить, так вот, передай им, что для оберегов ни один не годен.

Мирантен взял мешочек.

– Кому конкретно передать?

– Всё равно, кому, – отмахнулся ювелир. – Говорю тебе, ценности камни не имеют. Загляни в кулёк и поймёшь сам.

Мирантен раскрыл мешок из тонкой телячьей кожи: полосатый, бордово-бирюзовый и искрящийся белый, а также туманный, лунно-прозрачный самоцветы показалась ему достойными оправы. Почему они считались негодными, парень и не догадывался.

– У нас на Жадном Острове словом «оберег» не пользовались. Что это?

– Оно и понятно, что не пользовались. Если коротко, оберег – это украшение, которое охраняет тебя от чего-то или усиливает что-то в тебе, другими словами прямой оберег, коих большинство, и обратный. Камешки в кульке – ни то, ни другое, – объяснил «тусклый» ювелир по имени Буро.

Мирантен кивнул и отправился к себе в комнату за заплечной сумкой.

Примечания к третьей части: Ошибочно полагать, что дворец прекрасной дамы и впрямь походит на описание, сделанное Мирантеном для любопытных пажей. Бывший скороход повидал служебные помещения, он и понятия не имел, как выглядят другие этажи дворца. В отличие от приземистой мрачной крепости, дворец Ангелины стремится ввысь и напоминает творение кондитеров (этих мастеров кулинарного искусства ко двору Приморского Короля никогда не приглашали, а у прекрасной дамы они были в почёте, как и архитекторы, настроенные на возвышенный лад). Воздушный, лёгкий, со множеством окон и декоративных элементов, расписанный изнутри картинами самых светлых тонов и умилительных сюжетов, дворец в парадной его части даже близко не напоминает деревенскую простоту своего первого этажа.

Во дворце постоянно поживают не более двух десятков придворных и около пятидесяти слуг, так что иной раз можно пройти по всему зданию и ни с кем не встретиться. Оранжерея, где растения цветут круглый год, доступна только некоторым из обитателей резиденции Ангелины.

На втором этаже располагается несколько приёмных разного размера: от тронного зала до библиотеки, скромной комнатки с небольшим количеством книг (прекрасная дама не увлекается чтением). Третий занимает сама Ангелина и её служанки, посему на этаже находятся спальни, спаленки, укромные закутки, будуары, комнатушки, кабинеты и уютные диванные, обставленные со всей любовью и фантазией, на которые способны милые дамы и нежные девицы. Четвёртый этаж гостеприимно принимает живущих при дворе послов из других государств и местных вельмож; отсюда по узкой лестнице поднимаются в комнату-фонарь и там наблюдают за погодой. Формально это даже не комната, а застеклённая с четырёх сторон башенка. Пятый этаж делят бальный и концертный залы, на этом этажи заканчиваются. Выше только башни, невероятно вытянутые, снабжённые сложными механизмами, сообщающиеся с кладовыми на первом, с покоями на третьем и с залами на пятом этажах.

Часть четвёртая

С того дня жизнь Мирантена круто изменилась. До позднего вечера он ловил обрывочные фразы мастеров, допытывался разъяснений у подмастерьев. Ненастными, побитыми морозом ночами отправлялся ко двору Ангелины и торопился вернуться до пробуждения дронтов. Утро проходило без приключений, потому что бывший скороход, ученик Буро-ювелира, отсыпался в узкой комнате с окном. Днём он отправлялся в гости к конюху, тот учил его грамоте, восхищаясь работоспособностью и сообразительностью Мирантена. («Зачем нужны были узелки на ленточках? У тебя же отличная память!» – «Дело в том, что я всё время думаю о разных вещах. Ракушками, галькой, узелками отмечаю важное. Ну, и в самом начале узелки на лентах помогали не запутаться с кабинетами». – «Теперь сможешь держать своё "важное" в книжке». – «Нет, вышивать я буду всякую ерунду, чтобы в голове оставались только главные вопросы и свободное место для их решения».) После учёбы, в серых послеобеденных сумерках парень запирался в своей комнате и при свете масляного сорняка мастерил кривоватые, но симпатичные украшения. Плёл из грубой верёвки шнурок и подвешивал к нему камень с дырочкой, «куриный бог», как его называли на Жадном Острове. Такие камни он подбирал на дороге. Становились ли они волшебными после шлифовки, парень не знал, он мечтал сделать кулон, похожий на тот, что прятала под косынкой голубица. К сожалению, без металлов, инструментов и хотя бы небольшой практики создать даже слабое подобие было невозможно. Буро не заботился об обучении новичка, он ограничивался одной фразой за вечер, после чего вручал очередной «кулёк». Иногда предупреждал, чтобы парень с пустыми руками обратно не возвращался – тогда Мирантен проводил день при дворе Ангелины в ожидании ответной посылки и благоприятного времени суток. Фразы, вскользь брошенные мастером Буро, ювелиры Ангелины охотно разъясняли. Мирантена не оставляло ощущение, что с ним делятся общеизвестными фактами, но требовать большего он не смел. Он видел, что ювелирам не до него. Прекрасная дама со свитой часто являлась в цех, чтобы обсудить детали того или иного эскиза. Одетые в узорчатые накидки поверх тонких домашних платьев, в душегреях поверх накидок, женщины угощали бывшего скорохода сушёными фруктами. А если среди них оказывалась хозяйка ключей, то на правах знакомой она пересказывала парню сплетни о новой служанке Ангелины. Не интересуясь, хочет ли гость слушать, изливала яд на дочку браконьера, которую с первого дня возненавидела за неопрятный вид и неблаговидное прошлое. Мирантен не перебивал: во-первых, не хотел злить тощую, злопамятную даму, а во-вторых, он чувствовал себя косвенно виноватым перед девочкой, ведь он взял масляный сорняк из рук её отца (как будто отказ от подарка отсрочил бы плачевную судьбу Хап-Пальца). Хозяйке ключей казалось, и не без оснований, что девочка презирает многих слуг. На самом деле та всего лишь судила обитателей дворца по тем качествам, которые ценила сама. Никто при дворе не обладал достаточными выносливостью, бесстрашием, зоркостью и чуткостью, чтобы заслужить её уважение.

Все ябеды, направленные на новую служанку, не объясняли Мирантену, что бы такого полезного он мог сделать для сироты. «А всё же, окажись она на Жадном Острове, получила бы кораблик даже раньше, чем я», – думал парень, слушая нытьё хозяйки ключей о том, как дочь Хап-Пальца следит за порядком во всех службах, и как девочку боятся хранитель вин, не дурак выпить за счёт госпожи, и хранитель монет, не раз уличённый в неверной выдаче жалования или средств на хозяйственные покупки.

Настал час, когда Мирантен, собираясь в очередное ночное путешествие, положил в заплечную сумку самодельные кулоны. Он решил показать их мастерам, служившим Ангелине. Накануне Буро-ювелир не взглянул на его работу, а парню давно хотелось продвинуться дальше уборки мусора и раскладывания инструментов по полкам. Впрочем, он не был уверен, что в другом месте его кулоны воспримут всерьёз. Пока мастера обсуждали очередную брошь со своей хозяйкой, подмастерья сновали с ящиками, ларцами и художественными альбомами, появлялись и убегали служанки, принося и унося образцы тканей, туфли, головные уборы, Мирантен улучил секунду и поймал за рукав дочку Хап-Пальца.

– Эй, держи. Это – тебе.

Он протянул кулон, подходивший, на его взгляд, к её смуглой мордашке. Девочка сощурила глаза, изобразив недоверие на лице.

– Какой же ты ювелир, если не знаешь, что мастера работают только на заказ. Я тебе ничего не заказывала, – тихо проговорила она, схватила кулон и умчалась прочь.

«Вот оно что, – обескураженно подумал парень. – Чтобы начать работу, надо получить заказ! Выходит, никто не будет воспринимать всерьёз мои поделки...» Ему стало ясно, что с нулевым опытом ждать заказов нет смысла, о мечте стать мастером ювелирного дела можно было забыть.

Следующим вечером он пришёл со своим огорчением к другу-конюху.

– Ма-Го, у тебя было когда-нибудь такое горькое, обидное чувство, будто ты сделал всё возможное и невозможное, а судьба всё равно против тебя, и ничего не получается и не получится, как бы ты ни старался?!

Ма-Го неохотно поднялся с места, укутался в старый шерстяной платок, надел вытертый тулуп. Погода стояла ненастная: дожди смешивались с колючей ледяной крошкой, на море не утихал шторм. Вместе они вышли за крепостные стены.

Расскажу тебе об одной девушке, – голос Ма-Го был едва слышен за шумом волн. – Она жила в деревне неподалёку. Ни на кого из сельских жителей она не была похожа. Каждое утро выходила в старый сад послушать пение птиц. Расчёсывала волосы, они сверкали старым золотом на солнце. От её лёгких шагов каменные стены пели, как пустотелые глиняные кувшины. Смотрела со скалы, и море отражалось синевой в её глазах. В те дни над морем бывала безветренная погода... Все портреты, которые висят в галерее, написаны её рукой. Она приходила в крепость до полудня, работала часа четыре, а потом отправлялась на прогулку к морю. Я издалека наблюдал за ней. Как она разглядывала мох на камнях, как провожала солнце, заходившее в карман облаков. Ветер настойчиво и ласково разворачивал её косынку, распускал волосы и играл ими как тяжёлыми, переливчатыми волнами. Она была красива, но полюбила не парня из своего села, не вельможу из крепости. Она полюбила ветер. И ветер полюбил её. Ветер размывал акварельные краски по шероховатым листам бумаги. Пейзажи, выходившие из-под её руки, обольщали прозрачной свежестью, струившейся с кисти на бумагу. Ветер подсказывал, а она рисовала, отдаваясь его воле... Однажды ночью ко мне прибежал её отец. У девушки был жар, она бредила. Мне удалось снять воспаление, но едва окрепнув, она вышла на короткую прогулку. Поднялся ветер, и она опять слегла. Так повторялось много раз: она сбегала из дома, стоило ей почувствовать себя лучше. Она была счастлива, глядя на голубое небо, вдыхая свежий воздух, улыбаясь солнцу и подставляя лицо ветру. Уж как я старался, лечил её! Несколько лет боролся за её жизнь. Любовь оказалась сильнее – девушка ушла в лучший мир. И я, и ветер – мы с тех пор оба не знаем покоя, но ветер стихает, когда я рассказываю о ней.

Мирантен поднял голову к небу: ветер действительно унялся. Волны еле слышно набегали на берег. Ма-Го ушёл. Фиолетово-розовое море сливалось с тучей на горизонте. Над головой сквозь белое, позолоченное солнцем облачко проглядывало светло-голубое небо. Сиренево-серая вуаль перистых облаков пересекала небесный пейзаж, написанный безымянным художником.

Назавтра к берегам Приморской крепости пришли стада рыб. Был объявлен день рыбной ловли. Все лодки из порта спешили на промысел. Все жители крепости оделись так тепло, как могли, и отправились ловить рыбу. Работы было много, и всё же Мирантен нет-нет, да и поднимал глаза к небу. Оно было чудесным: голубым-голубым, ровным, нарядным. Иногда проходили облака, украшая кудрявыми пятнами небесную гладь. Сердце радовалось при взгляде на высокое небо, на ровное море. Сердцу, как прежде, на Жадном Острове было свободно и сладко. Спокойно и тихо. Привольно и грустно. Упиваясь забытым настроением, Мирантен размышлял о том, что в крепости талантливые люди не выживают («А значит, не так уж я талантлив, как казалось»), что любовь может быть странной («Вот я люблю море, а живу на берегу»), что сны про чудную лавку говорили вовсе не о деле всей его жизни («Но учиться не брошу, просто найду другое применение ювелирке»). И ещё много о чём он передумал за тот длинный, заполненный полезным трудом день. К вечеру лов был окончен. По пустому берегу бегала тысяча чаек. Бывший скороход забрался на крышу конюшни и любовался небом. Казалось, будто на вощёную лазурную бумагу плеснули ярко-розовой акварели, и она растеклась неровным причудливым узором. Над горизонтом небосклон покрылся золотой испариной, которую пересекали тонкие оранжевые, розовые и серебряные облака, тронутые сверху сиреневой патиной. Когда облака стали серы, Мирантен вернулся к себе в комнату.

Ангелина стала часто запираться в библиотеке, чтобы в волю погрустить. Печалилась она о том, что желания никогда не исполняются быстро и в точности так, как представлялось. Под дверью служанки сплетничали, а прекрасная дама раздумывала: «Вот бы сплетни о браслете докатились до Приморской крепости, это могло бы заинтересовать Фана-Грибу и сманить от соседа к нам». Составив хитрый план, она позвала служанок и разъяснила, что и как организовать. В тот вечер танцы особенно радовали прекрасную даму, предвкушавшую скорое прибытие ко двору лучшего ювелира современности.

Той же ночью Мирантен доставил во дворец партию оцененных самоцветов. Он застал в ювелирном цеху небывалую пирушку. Мастера пили горькие настойки и лакомились засахаренными фруктами, пели и громко хохотали, поднимали заздравные тосты и рассказывали чудные истории. Краем уха парень услышал, что Ангелина получила в дар волшебный браслет, достойный внимания только самого искушённого ювелира, будь у того желание побывать во дворце в качестве почётного гостя или в звании главы цеха – как угодно. Не имея привычки сплетничать, парень ни словом не обмолвился в Приморской крепости о том, что слышал от ювелиров прекрасной дамы. Правда, через пару дней, завтракая в компании конюха, он задумчиво произнёс:

– Странно, что мешает соседям-ювелирам научиться оценивать камни? Нелепость какая-то. Тратят кучу денег на услуги наших мастеров, а ответ всегда один: отнеси мусор обратно.

– Да потому что Ангелина родом из Ровных Земель и ювелиров привезла с собой оттуда же. Чем дальше государство от Новой Пустыни, тем меньше у жителей способностей к волшебству. Например, непроходимые леса за землями Ангелины граничат с монастырём св. Комарингов, отчего леса кишат небывалыми тварями, разумными и... электрические зайцы, например, из тех мест прибегают, ты их видел. Если после осенней грозы собрать кислицы и покормить ею зайцев, то они всю зиму дом обогревать будут. Да что зайцы, если жабу с тех земель сманить, она любые раны залечит и советы давать станет. Такую жабу иные купцы на целый корабль с товарами обменивают, только добыть её трудно. В Приморском Королевстве, которое от Новой Пустыни за двумя странами прячется, волшебство обитает не в живых существах, а в предметах, в тех же камнях, из которых делают обереги. Но чтобы распознать годные камни, нужно родиться поближе к Новой Пустыне. Ровные Земли лежат от неё дальше прочих.

– Народы Золотой Пустыни живут ещё дальше, чем люди из Ровных Земель, – напомнил Мирантен.

– От Приморского Королевства – да. Но ближе к Новой Пустыне. В Краю Смелых Наездников всё начинается заново: поколения магов, целителей предсказателей. Я сам оттуда родом. Мою страну населяет неплохой народ, разве что смирными нас не назовёшь: раз в несколько лет обязательно тянет поссориться с соседями. Было время, когда Жадный Остров ничейный стоял, – его захватить пытались. Нынче бодаемся с соседями. Наши сильны набегами, «Ровные» – обороной.

– Ты про Золотую Пустыню или про Страну Всадников?

– Я предпочитаю «Земли Разумных Мужей». Но у всех на слуху другие названия, – вздохнул Ма-Го. – Золотая Пустыня, Царство Смелых Наездников, Край Бесстрашных. Как водится, имя – по заслугам. Государство богатейшее: зверья полно, птицы, вода есть и земля – золотой край. Вот Старая – настоящая пустыня, с песками и колючками. Между ней и морем на узкой полоске живой земли лежит купеческий город, родина Фана-Грибы. А в самой Старой Пустыне живут одни только говорящие ящерицы. Говорят, из этих тварей выводятся драконы.

– С драконами потом разберёмся, – Мирантен передвинул в тарелке еду так, что получилась картина мира, которую описал конюх. – Я про Жадный Остров хотел спросить. Он лежит посреди Центрального моря, на половине пути от Ровных Земель до Новой Пустыни. Это достаточно близко, чтобы уроженцы острова могли распознавать волшебные камни?

– Правильно мыслишь. На острове могли бы жить ведуны и знахари, но их там нет, потому что когда появились Комаринги, Король воцарился на Жадном Острове и всех защитил.

– От кого защитил? – Мирантен с сомнением разглядывал тарелку, на которой лежал мир, совсем не похожий на тот, что изображали карты в рубке капитана «Анригги»; на тех картах посреди океанов лежали обширные земли в виде вопросительных знаков, в виде головы бородача, в виде рогатого быка, в виде улитки...

– Спрашиваешь, от кого защитил? – Ма-Го не мог скрыть разочарования. – И от врагов, и от волшебства, и от невидимых глазу Комарингов. А ты как хотел? Ведь это Комаринги превратили в пустыню земли, где люди возвели потом монастырь. Как раньше называлась Новая Пустыня, не слыхивал? Славные Земли. Славные!!! Самое благополучное, самое сильное государство было. Ох, как мои предки воевали с народом Славных Земель! Вот уж по-настоящему достойный противник, любо-дорого... Комаринги опустошили тот край, выпили целый мир – одна шелуха осталась.

– Значит, волшебство – это всё, что остаётся после Комарингов? Как пятно света, которое видишь, когда закроешь глаза после яркой вспышки?

– Красивое сравнение. Но на самом деле волшебство приманивает Комарингов. А драконы поглощают, собирают внутри себя магические силы. Я путано объясняю, но суть в том, что пока рядом с тобой живёт хотя бы один дракон, Комаринги не придут.

Мирантен озадаченно уставился в окно. После долгих размышлений он решил, что драконы – лишь порождение Комарингов. Значит, бороться следовало не с драконами, а с далёким, невидимым противником, гнездящимся в Новой Пустыне.

Тем временем Ангелина, воодушевлённая старухиным подарком, решила разобраться со своей главной «головной болью». Давно уже требовал внимания некто, засевший в разрушенном замке. Прекрасная дама отправилась к замку в компании двадцати служанок. Был морозный солнечный день, королёк, курица и стайка перепёлок резво бежали, неся наездниц по лужайкам к странным укреплениям замка. Проржавевшая ограда, засыпанная снегом, была невысока, за ней прятался глубокий ров. От бреши в ограде к замку вела дорога, она висела узкой полоской дыма над рвом, ничто не поддерживало ее, и все же она не прогибалась и не рушилась. Смахнув с ограды снег, Ангелина привязала повод птицы к кованому цветку, погладила королька и велела не толпиться, а идти по одной. Прекрасной даме было страшно вступить на призрачный мост, но следовало показать пример робким служанкам. Правительница двинулась вперёд, оглядываться назад она не могла, боясь потерять равновесие, иначе увидела бы, что мост не давался её прислуге, развеиваясь дымом при каждой попытке вступить на него. Перед Ангелиной дорога становился всё короче, пока не закончилась у очередных ворот, которых по странным обстоятельствам было не видно со стороны ограды. Вокруг творилось что-то необычное: землю как будто подогревало изнутри, снега и льда не было, под ногами лежали сухой песок и прошлогодняя жухлая трава. Ни молоточка, ни рожка у ворот. Серая гнилая веревка болталась на ветру, нижний конец её был затянут в петлю, другой уходил наверх и крепился к рукояти топора. Увидев топор над головой, гостья чуть было не шагнула туда, где несколько мгновений назад в воздухе висела дорожка. Оглянувшись и обнаружив за спиной пустоту, Ангелина возмущённо воскликнула: «Эй!»

– А вы дёрните за веревочку, – посоветовал из-за ворот кто-то, в чьём голосе слышалась явная издевка.

Не желая вставать под топор, гостья протянула тросточку, которой подгоняла королька, зацепила веревку и с силой дёрнула. Веревка оборвалась, топор обрушился на трость. Раздался глухой звон. Несимпатичный старик отворил ворота, подобрал топор, обрывок веревки и уставился на обломки трости. Ангелина не стала ждать, когда его осенит догадка, и прошла во внутренний двор. Там было пусто, ни построек, ни травинки на земле. Горбатая дорожка вела от ворот к лестнице в четыре ступеньки. Над ступеньками возвышалась двустворчатая дверь. Её венчала табличка: «Для благородных господ». По бокам имелись две двери поменьше, к ним ступенек не было. Одна предназначалась «достопочтенным купцам и прочим храбрецам», к другой прилагался длинный список, включавший нищих, поэтов и «тому подобный сброд». Прекрасной даме не нравилась ни одна из табличек. «Это кажется, или мне здесь не рады?» – проговорила вполголоса Ангелина, двинувшись вдоль стены. Через пару шагов стала видна четвёртая дверь – старая деревянная доска, вросшая в землю, одного цвета со стеной. Чтобы эту дверь открыть, прекрасной даме пришлось потрудиться. «Противится моему визиту, злодей. Призрачная дорога, топор, дверь неподъёмная. Неужели надеется испугать меня?» Дверь поддалась, прекрасная дама заглянула внутрь и увидела, как вверх по замшелым ступеням шагал привратник, унося топор, обрывок веревки и обломки трости.

– Постойте, – воскликнула гостья и побежала следом со скоростью, совсем неподобающей её званию. Через десяток ступенек свет извне померк. Ангелина пробиралась вслепую и, чтобы подбодрить себя, напевала гимн свету. Этому её научили послы из монастыря св. Комарингов. Смелости гимн не прибавлял, однако от него делалось светлее. Стало видно, что каждая десятая ступенька была посыпана песком. Следов на ступеньках не было.

– Хорошо придумано с песком, – пробормотала Ангелина.

– Благодарю, – гулко отозвалось повсюду. Ангелина резко повернулась. Ужас пробежал неприятным холодком и скрылся за поворотом. «Таких ужасов я ещё не видела», – озадаченно проговорила прекрасная дама, полагая, что имеет право требовать более вежливый приём. Она собралась подниматься дальше, как перед ней возникло новое препятствие. Двумя ступеньками выше стоял старик-привратник. В левой руке он держал фонарь, в правой – рапиру, опираясь на неё как на трость. «Так это он и есть, хозяин замка», – объяснила самой себе Ангелина. «Я полагал, вам не стоит видеть всё это безобразие», – сказал старик и махнул фонарём, разгоняя темноту. Пауки бросились наутек, сорвалась со стены летучая мышь, на потолке заколыхалась паутина. Не желая, чтобы на неё продолжали наводить морок, прекрасная дама зажмурилась, потрясла головой... Когда она открыла глаза, то обнаружила, что стоит на лестнице в паре шагов от старой, вросшей в землю двери. Несколькими ступеньками выше – хозяин замка, в руках у него ни фонаря, ни рапиры, а только сломанная и перевязанная ветошью трость.

Гостья пресно улыбнулась. Идя сюда, она представляла себе хозяина замка более молодым человеком. А он был стар, сед, сухощав, высок ростом. Его лицо выглядело благообразно, если бы она увидела такого человека при дворе, в голову не пришло бы заподозрить старика в дурном.

– Нежная, прелестная Ангелина. Занимайтесь оранжереей, акварелями, танцами, – дружелюбно посоветовал ей старик, словно она пришла к нему за решением житейских неурядиц.

– Вы забываетесь! – вспылила прекрасная дама, но догадалась, что больше выиграет, если поддержит «приятельский» тон беседы, и чарующе улыбнулась. – Почему вы предпочитаете вредить людям? Разве приносить пользу королевству менее почетно?

– Вредить? Чересчур мелочно, – ответил Хозяин Замка с улыбкой не менее обольстительной. – А вот испортить репутацию вам – одно удовольствие. Видите ли, за мной прочно закрепилась слава злодея и губителя душ. Я не мог упустить случай опозорить ваше доброе имя. Нужен был повод для нашего свидания. Ах! Стали пропадать безвинные жители, поганящие мои лужайки и вылавливающие редких копытных в местных, заповедных, заметьте, лесах. Дураки доложили вам о возмутительных беспорядках, и вот Вы – здесь, чему я несказанно рад.

У Ангелины закружилась голова от возмущения, испуга и нехорошего предчувствия.

– А Вы падайте в обморок, и все устроится, – послышалось откуда-то издалека. Проваливаясь в ватное, бездонное и беззвучное пространство, Ангелина подумала, что падать, в общем-то, дальше некуда.

«Устроилось» все вполне приличным образом: кровать с балдахином, хлопочущие доктора, обеспокоенные придворные, нюхательная соль. Апчхи! Отодвигая руку, протягивающую ей флакон с солью, Ангелина с блаженством и сомнением размышляла, сколько ж надо было пролежать без сознания... чтобы проделать весь долгий путь обратно... и кто успел сообщить о ее недомогании? Морок понемногу рассеивался, прекрасная дама обнаружила себя полулежащей на ступеньках всё той же лестницы, а Хозяин Замка поддерживает её за локоток.

– Соль больше не нужна? – участливо спросил тот. – Позвольте помочь застегнуть ворот шубки.

Ангелина с ужасом взглянула на старика, тот состроил в ответ любезную улыбку. «Никак не сладить с ним! Противный, опасный старикашка!» – с отчаянной обидой подумала прекрасная дама.

– Разрешите проводить к выходу, – произнес старик, но Ангелина была слишком сердита, чтобы позволить ему за собой поухаживать. Она поднялась и направилась к двери, но чем сильнее разыгрывались эмоции гостьи, тем круче становились ступеньки. Когда прекрасная дама выдохлась и почувствовала, что бежать по лестнице больше не желает, Хозяин Замка в два шага догнал ее. «Очаровательная дама, примите это как должное, как явление природы: мой замок живет по моим правилам», – сказал он. Ангелина скрепя сердце взяла старика под руку. Они вышли из замка, по заснеженному полю добрались до калитки, где мёрзли, ожидая свою хозяйку, служанки.

– Прощайте и не приезжайте сюда больше, – с поклоном произнёс Хозяин Замка.

– Можете быть уверены, не приеду. Приглашу Короля Жадного Острова, пусть он с вами разбирается, – пригрозила Ангелина. Она не была уверена, что Король Жадного Острова появится в ближайшее время в её краях, но считала нужным показать, что она не беззащитна.

От встречи у Ангелины остался неприятный осадок. По пути домой она неустанно ругала наглеца старикашку, обещала задать ему как следует и вообще хорохорилась сверх меры. А когда приехала во дворец, обнаружила в кармане вместо надушенного платочка брошь с мелким прозрачным камнем. В броши чувствовалось потаённое сообщение, которое она не могла расшифровать. Ангелина вздохнула: более чем когда-либо требовался талантливый ювелир, способный распознать волшебные свойства! Но несмотря на подарок, она была не прочь избавиться от волшебника из разрушенного замка. Увы, рассчитывать на скорое возвращение Короля Жадного Острова прекрасная дама не могла. Второй раз просить Приморского Короля о помощи было ниже её достоинства. Оставалось обратиться к соседке-затворнице. Ангелина и её побаивалась, чего уж скрывать, но других идей или безопасных путей не находилось. Пришлось отправить доверенное лицо в зачарованный лес. Чтобы посланника приняли с почётом, а не выставили за дверь, как поступили с её служанкой в Приморской крепости, Ангелина поручила эту работу Масляному Дракону. Отделавшись таким образом от кровожадного царедворца, она вздохнула с облегчением: дракон ужасал её сильнее, чем любой из волшебников. Но счастье не было полным. По-прежнему никто не изобрёл приманку, чтобы привлечь Фана-Грибу в земли Ангелины. Прекрасная дама позвала дочь Хап-Пальца и рассказала, как важно, чтобы камни оценил лучший из живущих ныне ювелиров. Посетовала, мол, боязно выпускать из рук вещь, которая может быть волшебной. Девочка сказала, что если камни вынут из оправы и положат в футляр, она найдёт способ их оценить.

Мирантен в очередной раз полуночничал во дворце прекрасной дамы. Его просили подождать новую посылку мастерам крепости и оставили одного в неосвещённом цеху. Чтобы не терять время даром, парень сел полистать при лунном свете книги по ювелирному делу. Вдруг он услышал, что кто-то подкрадывается к нему. Парень сунул кулак под щёку и притворился спящим. Подошла служанка Ангелины, взяла с соседнего стула его куртку, пошуршала подкладкой и, вернув куртку на место, ушла. Выждав, пока стихнут её шаги, Мирантен ощупал куртку. Под тканью обнаружился небольшой плоский предмет. Пришлось засветить масляный сорняк. При его свете стало видно, что подкладку испортил неряшливый, грубый шов. Служанка зашила так криво, что повторить шов никому не удалось бы. Мирантен срезал узелок, нашарил в сумке обрезок лески, подплавил её, прижал к нитке и распустил подкладку. Когда шов разошёлся достаточно широко, стал виден футляр. Судя по всему, внутри лежали дорогие и наверняка волшебные камни. Мирантен рассердился на мастера Буро: тот и не думал научить его , как распознать свойства минералов? Оставалось затянуть леску да коротать время до отправления в крепость.

Явился заспанный ювелир, объявил, что прекрасная дама передумала делать заказ. Пожав плечами, Мирантен вышел во двор, где нежданно наткнулся на странную фигуру: сверху – человек, снизу – птичьи лапы. Оказалось, служанка Ангелины ожидала его верхом на курице. Мирантен пригляделся и узнал дочь Хап-Пальца. Девочка дрожала от холода, однако это не помешало ей с достоинством назвать своё имя – Кари-Ца. Представился и Мирантен. Кари-Ца сказала, что поедет с ним, так как имеет разрешение на выезд и въезд от самой Ангелины, и поскольку парень не стал расспрашивать, то и она ничего не прибавила к сказанному. Низкорослая, худая, сильная, цепкая, Кари-Ца явно не была заморышем. Приглядевшись к точным, ловким движениям её сноровистых, крепких ручек, к сосредоточенному, проницательному взгляду, Мирантен догадался, что не такой уж она и ребёнок.

Итак, они отправились в Приморское Королевство. Мирантен поглядывал на спутницу, закутанную в полотняную куртку, которая была настолько велика, что закрывала ноги до пяток. Поверх куртки девочка намотала платок крест-накрест, вместо шапки на голове у неё было полотенце. Лишь тёплые сапоги соответствовали погоде.

Метель воевала с путешественниками всю дорогу. Их одежда стала похожей на запылённые театральные костюмы, их силы были на исходе, их время бежало вдвое быстрей. Хоть зимний рассвет и медлил с появлением, Мирантен и Кари-Ца не успели затемно войти в крепость.

Оказавшись внутри крепостной стены, Кари-Ца с неприязнью осмотрелась. Широкое, приземистое здание глядело на неё безумно-прозрачно-чёрными окнами. Охранники в косматых шапках-ушанках по очереди листали пограничную грамоту, которая вовсе не служила приглашением во владения Приморского Короля. Мирантен тем временем отвёл курицу на конюшню. Когда он вернулся, по двору бегали зимородки, дронты и пингвины; они искали дочь браконьера – та словно растворилась в утренних сумерках. Мирантен не стал им помогать. Что-то подсказывало, что его ждут в малом зелёном кабинете. Предчувствие не обмануло: едва он поднялся на второй этаж, королевский попугай бросился ему навстречу.

– Не сюда, не в малый кабинет, – стрекотал паж. – Он так рано не поднимается. Ты опять наделал шуму. Браконьеры в крепости!!! С ума сойти, тебе же ещё и сойдёт это с рук, я готов поспорить.

– Если проиграешь, найди «браконьерам» тёплую одежду. У меня всего один коралл, боюсь, не хватит даже на шапку.

Под изумлённый взгляд попугая парень зашёл в спальню правителя. Приморский Король сидел в ярко-зелёном халате, завернув ноги в одеяло, утопив спину в подушках. Он имел вид человека, которому весь мир надоел.

– Серый кабинет не докладывал о сделках с ювелирами Ангелины, – промямлил монарх, обращаясь к ногтям своей правой руки.

Мирантен молчал, помня о том, что раскрывать рот без разрешения – дерзость.

– Долго нам дожидаться ответа? – спросил Приморский Король ногти левой руки.

– Ваше... э-э... Приморское Величество, ни одна сделка не состоялась. Все камни, присланные ювелирным цехом Ангелины, сплошь мусор. Я отнёс их обратно.

Приморский Король мельком глянул сквозь полуопущенные веки на парня.

– Ну и ступай отсюда, нечего отвлекать нас по пустякам, – взмахом руки он отпустил Мирантена.

К королевской спальне уже спешили синица, овсянка и фламинго. Парень знал, что они будут умывать, одевать и причёсывать монарха. Усмехнувшись тому, что нигде не увидел королевского попугая, бывший скороход обошёл крепость изнутри, осмотрел каждый склад, даже за ворота выглянул, но Кари-Цу не нашёл. Во дворе его встретили две трясогузки-швеи, наряженные в шубы, шали и расшитые столбунцы. Смеясь и подмигивая, швеи сообщили, что парня ждут в прачечной, в этом своеобразном торговым центре крепости. Пришлось отправиться к прачкам. Те не без кокетства показали круглую шапочку с песцовой опушкой и изящную каракулевую шубку. Не обращая внимания на нескромные вопросы прачек, Мирантен поинтересовался ценой одежды. Оказалось, у него хватало кораллов, чтобы оплатить обе вещи. Купив шубу и шапку, парень побывал во всех службах, прошёлся по каждому коридору в поисках дочери Хап-Пальца. Когда он появился в картинной галерее, там было на удивление людно. У одной из резных панелей собралось человек пятнадцать. Они стояли плотным полукругом, внутри которого на узком пятачке сжался кто-то мелкий, но не беззащитный. Чуть кто пытался приблизиться к сжавшемуся человечку, тут же был вынужден с воплями и руганью отступить. Мирантен протолкнулся ближе и увидел Кари-Цу. Она не потеряла бдительности и оцарапала того, кто попытался схватить её из-под локтя Мирантена. Пришлось встать между ней и старыми знакомыми. Со всех сторон слышалось:

– Вышвырнем её вон!

– На черта она тебе сдалась? Гони её в шею.

– Будьте любезны, дружок, обуздайте эту разбойницу.

– Если не накажешь её, на вкусный завтрак не рассчитывай!

– Юноша, я не ожидал от вас подобного.

– С каких пор всякую дрянь пускают в крепость?!

– Ты нормальный парень, зачем связался с такой?

Мирантен замахал рукой, надеясь, что все успокоятся. Возгласы стихли.

– Это – служанка Ангелины, – начал объяснять парень. – По приказу хозяйки...

– Да она царапается как зверь! – тут же перебили его.

– Понимаю, – ответил Мирантен. – Постарайтесь и вы понять: девушка испугалась. Она здесь впервые. Как только Приморский Король разрешит, мы уйдём.

– Ты оставайся, а она пусть уходит!

Снова поднялся шум. Мирантен нашарил спасительную пятку младенца, открыл дверь и впустил Кари-Цу в мастерскую.

– Она не нарочно. Расходитесь, займитесь своими делами.

Пятясь, он зашёл следом и, закрыл дверь. В неосвещённом помещении было пусто и тихо.

– По крепости нельзя просто так ходить. Чего ты здесь забыла? – шёпотом проговорил Мирантен, подавая ей шубку.

Кари-Ца глянула ему в глаза, размотала платок, надела шубу. Нахлобучила себе на голову шапку, а платок, подарок Ангелины, повязала поверх, как делали самые важные из служанок. Мирантен наблюдал, как она одевалась. Он не сердился, ведь он – не охранник и не соглядатай, чтобы требовать от неё отчёта.

– Показать тебе, куда я отвёл курицу? – предложил парень.

Кари-Ца кивнула, и они отправились на конюшню. Там было спокойней, чем в картинной галерее: Ма-Го чистил лошадь, курица клевала пшено из миски – всё мирно и степенно.

– Смышлёная птица, – похвалил конюх питомицу девочки; увидев Мирантена, покачал головой. – С вечера не умывался, в кровать не ложился. Погубишь своё молодое здоровье, если будешь продолжать в том же духе.

– Чего умываться в такой холод? – огрызнулся Мирантен; ему не хотелось обсуждать при Кари-Це личную гигиену, но девочка подошла к курице и, похоже, не слушала, о чём они говорят. – Я бы поел чего-нибудь.

Конюх махнул рукой в сторону лестницы.

– Поднимайтесь пока, мне велено приготовить лошадь к королевскому выезду.

Мирантен дёрнул Кари-Цу за рукав. Они поднялись в надстройку. Там на столе горкой лежали обёрнутые в овчину пироги, россыпью – монеты, на тряпице подле – использованные зажимы, скальпели, пинцеты, зонды и несвежие бинты. Кари-Ца переложила еду на скамейку, бросила мусор в огонь, инструменты погрузила в слабо-окрашенную жидкость, наполнявшую небольшой таз у очага.

– Вижу, тебе не привыкать к грязной работе, – начал было Мирантен.

– Это тебе не привыкать попрошайничать у ювелиров, – оборвала его Кари-Ца.

Оба сняли верхнюю одежду и сели как можно дальше друг от друга. Кари-Ца выуживала инструменты из таза, протирала чистым концом тряпицы и выкладывала на поднос, лежавший тут же. Мирантен не раз видел, как на этом подносе конюх-коновал прокаливал скальпели, зажимы и пинцеты.

Пришёл Ма-Го, бросил рукавицы на стол, снял с огня пузатый чайник и поставил на рукавицы. Похвалив девочку, поместил поднос на опору в очаге, потом разрезал грушевый пирог. Мирантен поставил на стол тарелки и чашки.

– Не подлизывайся, помощничек, – проворчал конюх, наливая чай гостям и себе. – Сначала ты один через забор лазил. Теперь просочилась эта красота неземная, сирота круглая. И вот уже каждый попугай в крепости знает, в какую щель просунуть мордочку, чтобы до меня докричаться. Учти, я не люблю, когда меня беспокоят не по делу.

– Что хотел паж? – спросил Мирантен, не отвлекаясь от поедания пирога.

– Подарок тебе от самого Приморского Короля принёс. Я бы насторожился, – Ма-Го достал из кармана ларчик и передал парню, тот поставил ларчик под стол.

– Больше – ничего? – спросил Мирантен, которого не пугали милости монарха.

– Ларец открывается на слова: «Сайель Великодушный».

Послышался звук откинувшейся крышки. Мирантен заглянул под стол. На дне раскрытого ларца на бумажном кружочке лежал кулон, обвитый цепочкой.

– Что бы там ни было, не к добру оно, – пробасил конюх. – Приморский Король жадный, без умысла дарить не станет. На твоём месте я бы не обольщался.

Под стол просунулась рука Кари-Цы, захлопнула крышку и забрала королевский подарок. Ма-Го состроил гримасу, выражавшую сочувствие и насмешку. Накинув на плечи шубку, девочка сбежала вниз по лестнице.

– Ну и подругу ты себе выбрал, – конюх старался говорить тихо, но смех разбирал его.

– Что вы все прицепились! Я её не выбирал, – вспылил парень.

– Наоборот, я хвалю: хорошая девочка.

Мирантен не стал его слушать, смахнул крошки со стола, подхватил куртку и спустился в конюшню.

Кари-Ца подтягивала седло на своей любимице.

– Сайель Великодушный! – фыркнула дочь браконьера; ларец у её ног тут же открылся. – Надо проверить подарочек. Наверное, в нём талисман какой-нибудь дурацкой жалости, непростительной болтливости или глупой наивности. С ним в руках ты готов будешь отдать всё, что есть, и даже то, чего нет.

– Не может быть, – Мирантен подошёл и заглянул в раскрывшийся ларец.

– Найди простака, я подсуну ему кулон. А ты проси, что хочешь, и смотри, что будет.

Недоверчиво глянув на Кари-Цу, Мирантен буркнул: «Ладно». Подцепив мизинцем цепочку, девочка с брезгливой миной достала кулон, и они отправились во двор крепости. Там им встретился придворный метеоролог. Он обрадовался, увидев Мирантена, подозвал его к себе и спросил, как погода в соседних землях, как здоровье прекрасной дамы, достаточно ли бывшему скороходу кораллов. Мирантен отвечал односложно – он смотрел, как Кари-Ца подкралась к Звездочёту, поднесла руку к широкому карману персикового пальто и опустила внутрь кулон.

– Что хочет от меня Приморский Король? – задал вопрос парень.

– Ох, свет небесный! – разволновался Звездочёт. – Он-то хочет извести тебя поскорей. Но звёзды сказали, что если ты уйдёшь в мир иной, то обязательно вернёшься, и тогда я горько пожалею, что не содрал с тебя шкуру, когда было можно.

– Интересно, – пробормотал Мирантен. – А ну, давай ещё: посоветуй, заниматься ювелиркой или бросить?

– Ювелирное дело – верный заработок, на хлеб с маслом хватит. Выгодно для всякого, но ведь у тебя – кораблик. Поэтому, хоть я и не заинтересован в твоём успехе, советую: не зацикливайся на камнях, сосредоточься на главной цели.

– Это на борьбе с Комарингами? Пока сил маловато, – ответил Мирантен. – Больше никаких новостей?

Царедворец достал из-за отворота рукава свёрток.

– Здесь лежит волшебный браслет Лиам, – сказал он. – Приморский Король ищет способ подкинуть его Ангелине. Казну она сама опустошила, армии у неё нет. По слухам Масляный Дракон оставил двор. Чтобы захватить её земли, надо окончательно развалить государство. Обереги из этого браслета – обратные, все до единого.

Мирантен взял свёрток, вощёная бумага развернулась в его руке. Показался покрытый патиной браслет: перегородки были на треть заполнены мелкими прозрачными камнями, огранёнными «розой». Парень сунул браслет в заплечную сумку.

Изящно выгнув руку, Кари-Ца извлекла кулон из кармана Звездочёта.

– Она подслушивала? – резко спросил Звездочёт, заметив девочку.

– Нет, она глухая, – соврал неожиданно для самого себя Мирантен.

Вздохнув, Звездочёт направился в обратную сторону. Мирантен и Кари-Ца переглянулись.

– Я забегу к себе в комнату, – предупредил парень.

– Ага, мне тоже надо кое-что сделать, – кивнула Кари-Ца.

Пока Мирантен относил и прятал браслет на дно сундука, она выбралась через тайную калитку из крепости. Отойдя подальше от стены, Кари-Ца швырнула ларец с кулоном в ближайшую канаву. С треском расколов лёд, ящичек утонул в луже.

– Вот так просто бросила в лужу? – не поверил Мирантен, встретившись с ней десятью минутами позже. Кари-Ца ждала его за крепостной стеной верхом на птичке.

– Сделаешь себе новый, ты ж ювелир. А пока проводи меня к Ангелине.

– Только если расскажешь, что зашито в подкладку моей куртки, – ответил парень.

– Ты ничего не делаешь даром, да? Продажная ты морда, – обругала его Кари-Ца.

Парень обескураженно замер.

– А ты – наглая, да ещё грубиянка, – сказал он негромко. – Я тебе, кажется, зла не причинял.

– И не причинишь, – Кари-Ца смерила Мирантена взглядом, потом добавила. – Доедем до дворца, и если Ангелина позволит, расскажу тебе про Лиам. Когда-то он был ожерельем, а стал кучкой браслетов, брошей и кулонов.

Не медля, они двинулись в путь. Каждый раз, когда Мирантен поворачивался к Кари-Це, та задирала нос и делала вид, будто путешествует в одиночестве. А когда парень, наконец, заговорил с ней, отвечала резко, почти враждебно.

– Торопишься домой? Много дел? Хозяйка ключей сказала, что ты совсем не отдыхаешь, не спишь даже.

– Заснёшь тут, когда у тебя на глазах свернули шею человеку, задремавшему у костра и спалившему еду в общем котле.

– Но ты давно живёшь во дворце, не в лесу. Пора бы расслабиться. Та же хозяйка ключей говорит, что ты слугам не доверяешь, следишь, как они работают.

– Отец тоже никому не доверял. Он строго спрашивал за проступки, наказывал без жалости. Однажды пять женщин, в том числе и моя мать, задержались на промысле, а на следующий день вооружённые отряды стали прочёсывать лес. Мы затаились, переждали облаву. Позже отец устроил суд над провинившимися. Все женщины клялись, что никто их не видел. Одной матери сказал: «Тебе верю». Остальных велел порешить.

Мирантен помолчал, вспоминая встречу с браконьерами.

– Надо же, твой отец не показался мне жестоким или злым.

– Он был справедливым, но суровым. Он был сильным, не то, что эти рохли во дворце. Ни зоркости, ни чутья, ни дерзости у них. Слабые, изнеженные, наивные.

– Да, я слышал, что ты никого не уважаешь.

– От кого слышал?

– Хозяйка ключей жаловалась.

– Птичница не пожаловалась бы. Хватит, не лезь с болтовнёй. Навязался на мою голову.

Мирантен даже остановился: надо же! Как будто не она просила проводить её до дворца. Кари-Ца тем временем въехала в пограничную полосу. В морозном воздухе её силуэт заискрился, стал неясным, расплывчатым. Сверху густо посыпался пушистый снег. Парень поспешил нагнать девочку, но нигде не нашёл её. Подошла растерянная курица. Она шагала, оглядываясь по сторонам, ища хозяйку. Мирантен взял птицу под уздцы.

Как он ни вглядывался в пространство перед собой, ни девочки, ни следов на дороге не увидел. Пришлось повернуть обратно.

– Сбежала от тебя девчонка? – насмешливо спросил Ма-Го, увидев парня без спутницы. – Плохо, значит, ухаживал.

– Да не ухаживал я за ней! – вспылил Мирантен. – Она пропала на границе, рассыпалась облаком снежинок. Как думаешь, она не погибла?

– Если пыталась без грамоты пройти через границу... Не знаю, что с ней сделалось, – Ма-Го вздохнул. – Бедовая девчонка. Недаром же границы стоят, напролом никто не ходит. Эх... За курицей, так и быть, присмотрю. Хорошая птица, годная. Слышал, о чём говорят местные? Все в ужасе ждут конца света. Видели, как в полях сумрачного скитальца. Это, по их понятиям, предвещает крушение мира.

– Думаю, Кари-Ца передала кому-то свою пограничную грамоту, а сама попыталась пройти обратно к Ангелине «зайцем».

– Электрическим? Да ну, брось.

– Человеческим. Ты недооцениваешь её самоуверенность, – Мирантен помолчал. – Столько дел навалилось. Надо разобраться с драконами и с камнями, отыскать Фана-Грибу и вернуть дочь Хап-Пальца. Предупредить Ангелину, чтоб опасалась соседей, ну и понять, кто такие Комаринги.

– О! Комаринги, – оживился Ма-Го. – Найди в своём расписании подвигов минутку и послушай, что я расскажу про Комарингов. Может, часть важных дел отпадёт.

– Не сейчас, Ма-Го. У меня есть стойкое ощущение, что нужно срочно что-то исправить. Может, стоит выловить из лужи кулон?

– Да ты что??? Оставил королевский подарок в луже?! Ну, это в твоём стиле.

– Вообще-то Кари-Ца выбросила...

– Два сапога – пара. Такое нельзя выбрасывать! Вдруг когда-нибудь найдутся все браслеты и кулоны Лиам? Тогда толковый ювелир соединит их, и выйдет мощный оберег. Ступай-ка, подбери кулон, – Ма-Го подтолкнул парня к выходу.

Мирантен вышел за крепостную стену, отыскал место, где лёд был сломан, и выловил из воды ларец. Минуя конюшню, оправился к себе в комнату. Там он долго и бездумно стоял у окна. Потом запер комнату на ключ, распорол подкладку, достал футляр, зашитый туда Кари-Цей. Внутри, в бумажной стружке лежали мелкие, прозрачные, огранённые «розой» камни. Покачав головой, парень сложил в сундук кулон Приморского Короля, браслет Лиам, предназначенный для Ангелины, и футляр Кари-Цы. «Сокровищница, тоже мне! – фыркнул бывший босяк Жадного Острова. – Вот только... вдруг именно так превращаются в драконов?» Захлопнув крышку, он бросил сверху тюфяк, лёг навзничь и уставился в темноту под потолком. Он чувствовал, что сил действовать и думать не осталось, но сон всё не шёл.

В дверь тихо постучали.

– Есть кто? – громким шёпотом спросили за дверью; Мирантен узнал голос Буро-ювелира. – У себя? Просыпайся! Сегодня у нас много дел. Пора познакомиться с секретами профессии.

Последовала пауза. Потом послышались удаляющиеся шаги. Мирантен, внимательно смотревший на запертую дверь, перевёл взгляд на потолок. В коридоре снова кто-то затопал.

– Ты здесь? – свистнул в замочную скважину королевский попугай. – А Приморский Король устроил Звездочёту выволочку за то, что тот не предсказал бегство Фана-Грибы и впустил дочь браконьера в крепость. А тебя вызывать боятся. Ты спишь? А Звездочёт говорит, что тебе драконы не страшны, он читал Приморскому Королю твой гороскоп. А если бы у нас выбирали правителя, то выбрали бы тебя, ты согласен? Нет, ты правда спишь?

Подождав, посопев и потоптавшись под дверью, королевский паж ушёл.

Мирантен закрыл глаза. Он не хотел быть ни драконом, ни королём.

В коридоре снова зазвучали шаги, тяжёлые, дробные, и у двери затихли. «Ну и пожалуйста, – подумал Мирантен. – Охраняйте. Я никуда бежать не собираюсь». На душе у него было паршиво. Услышав тихую шаркающую поступь, Мирантен открыл глаза и уставился на дверь.

– Надо поговорить, – отчётливо прозвучал голос Нитрая.

Через несколько секунд слуга Звездочёта озирался в тёмной комнате. Мирантен достал из заплечной сумки сморщенный масляный сорняк, сжал его, пока не выступило масло. Комната окрасилась приятным светло-жёлтым светом.

– И окно заодно открой, а то дышать скоро нечем станет. Знаешь, почему поэты и ювелиры используют именно этот, а не люкквенный или дневной свет? – Нитрай указал на корягу. – При масляном сорняке увидишь недостатки и несовершенства любой вещи...

Мирантен сощурился, словно неяркий свет жёг ему глаза.

– Да, ты прав. Не будем о пустяках, – поправился слуга Звездочёта. – Слышал о твоей потере. Нелепая смерть.

– Ма-Го рассказал?

– Мы с ним, в сущности, очень давно знакомы. Я, как и он, подписал контракт и получил дар находить искомое. Для математика – незаменимая вещь. А кроме того, у каждого из нас была неразделённая любовь, только у Ма-Го – трагическая, а у меня – комическая. Вот за это сходство «разбитых сердец» он меня и ненавидит.

– Нитрай, ты сказал, надо поговорить. Иди, поговори с кем-нибудь другим. Моё сердце не разбито.

– Я должен сообщить тебе кое-что. Я слышал, как Звездочёт зачитывал твой личный гороскоп. Ты в ближайшем будущем уничтожишь драконов. Всё, можешь выгонять меня.

Мирантен поднёс сорняк к лицу Нитрая. Нет, тот не врал.

– Про уход в мир иной говорили?

– Было! И я там тоже есть. Но возможно, речь идёт о возвращении на Жадный Остров. Может, ты следующий его Король? Глупый попугай подхватил эту мысль и теперь верещит повсюду, что крепости нужен новый правитель.

– Так, – остановил его Мирантен. – Успокой народ. Важно, чтобы ни у кого не возникло ложных надежд. Я не собираюсь убивать драконов и влезать на трон. Я спать ложусь.

– Ты откажешься от своего подвига?! – встрепенулся слуга Звездочёта.

Вместо ответа парень открыл перед ним дверь. Охранники не удержались – заглянули внутрь.

– Да, кстати, ты под домашним арестом, – сказал Нитрай.

– Чудненько. Будет время подумать, как изменить мир, не пролив крови. Сойдёт за подвиг?

– Даже за волшебство сойдёт, – согласился Нитрай.

Заперев за ним дверь, Мирантен снова бесцельно уставился в окно. Ему казалось, это он рассыпался тысячей снежинок сегодня вечером, это его сегодня не стало.

Узкое окно не открывало вид на звёзды – только тучи, тучи во всё небо. Парень бухнулся на тюфяк и уснул. Ювелирная лавка во сне показалась ему таким знакомым, обыденным и умиротворяющим местом, что он даже обрадовался ей. Наружную витрину освещал мягкий солнечный свет, силуэты прохожих лёгкими тенями мелькали, оставляя эфемерные следы на полу. Один из них задержался у витрины. Мирантена всколыхнуло острое ощущение: к нему пришли! Не зная, кто это, и не представляя, что будет дальше, парень выбежал из-за прилавка. Ручка двери легко поддалась, впустив яркий свет солнца. Душу Мирантена заполнила надежда увидеть на улице кого-то знакомого. Сон исчез, растопленный солнцем иного мира.

Проснувшись, парень знал наверняка: он хочет снова встретить Короля Жадного Острова, он готов двигаться дальше.

Примечания к четвёртой части: На материке сны Мирантена не работают так, как на Жадном Острове. Ювелирная лавка преспокойно существует в другом мире под вывеской антикварного магазина. В мире сна живёт человек, который мечтает и не решается зайти в магазин с тем же упорным отчаянием, с которым Мирантен пытается открыть дверь лавки и выйти наружу. Силуэт того человека дольше других задерживается за полупрозрачным стеклом витрины. И вот ведь какое совпадение: чем ближе один подходит к тому, чтобы потянуть дверь на себя, а другой – чтобы толкнуть её изнутри, тем прозрачнее становятся стёкла и больше солнечного света проникает в лавку.

Важно отметить и то, что с улицы витрина выглядит иначе, чем видит её во сне Мирантен. Выставленные на обозрение предметы не имеют ценности с точки зрения жителей Приморского Королевства. Но в другой реальности за владение этими драгоценностями придётся заплатить весьма дорого, пожелай кто-нибудь купить их. Именно цены и останавливают того, кто не решается войти в антикварный магазин, ограничиваясь созерцанием рыцарских лат. Фигура рыцаря словно охраняет выставленные товары, повторяя во всём, от сапог до шлема с забралом, миниатюрную статуэтку, которая жаркими днями стоит в дверях виллы Короля Жадного Острова.

Часть пятая

Неухоженный, густой, населённый говорящими разумными животными лес Хинды-Брук недаром считался зачарованным. Заблудиться в нём было легко, пройти с первого раза до нужного места – почти невозможно. Сквозь этот лес и пришлось продираться Масляному Дракону.

Старая волшебница по своей воле поселилась в самой чаще, чтобы отделаться от назойливых подданных, которые прилетали, приползали, выкапывались из-под земли и всячески докучали ей жалобами, кляузами и однообразными мелкими ссорами. Хинда-Брук пригласила желтоглазого дракона стеречь тропинку, но тот оказался бессилен против обаяния местной живности. Местечко обросло землянками, сляпанными из грязи, шалашами, сплетёнными из веток, домиками, собранными из камней. Каждый вечер компания чешуйчатых, кожистых, мохнатых и колючих тварей складывала костёр и шумела-веселилась до утра.

На свет одного из таких костров вышел однажды Масляный Дракон, измученный и расстроенный долгим путешествием.

– Эй, дружище, – услышал он. – У нас здесь привилегированное общество. Известны тебе такие слова? Общество избранных. У огня садятся вельможи, государственные чины.

Масляный Дракон оглядел собрание жаб, ящериц, лесных котов, стрекоз, ежей и уховёрток. Последние наполовину высовывались из согретой костром земли. Заметив рядом с уховёртками пару внимательных жёлтых глаз, Масляный Дракон обратился к невидимому собрату.

– Правительница соседних земель, прекрасная дама по имени Ангелина, отправила меня испросить совета и помощи у мудрейшей Хинды-Брук.

– Расскажи нам сперва историю, – раздался сиплый голос Ветхого Дракона. – И постарайся, чтобы она была похожа на сказку.

– Сказку! Сказку! – оживились стрекозы и уховёртки.

– Перед вами – посол соседнего государства, – воспротивился гость.

– Ну, а перед тобой: министр финансов...

Ёж приподнялся на задних лапах.

– ...министр обороны...

От земли поднял голову сонный василиск.

– ...министр внутренних дел...

Лесной кот потянулся и мяукнул.

– ...министры образования и культуры...

Филин повернул голову к Масляному Дракону и помахал мухомором, который держал в когтях.

– ...ну и ваш покорный слуга, премьер-министр, – закончил речь крупный представитель семейства жаб.

Так как вокруг костра не слышалось смешков – напротив, все устремили полные достоинства взоры на гостя. Тому пришлось принять на веру слова Жабы-Премьера.

– Польщён знакомством. Дело срочное, не будет ли благоразумнее изложить его в присутствии вашей госпожи, чтобы не тратить время? – предложил Масляный Дракон.

– Смотри, сам напросился. Пренебрёг нашим предварительным мнением, – ответил Ветхий Дракон, поднял крылья и резко сложил их. Когда он распластал оба крыла, словно две скатерти, на спине у него сидела пожилая благообразная дама, укутанная в белую шубу. На рукавах, воротнике и подоле платья было столько кружев, что дама казалась не живым человеком, а шедевром, созданным расторопными руками мастериц-коклюшниц.

После обильной порции комплиментов Масляный Дракон поведал ей о минувших событиях при дворе Ангелины. На этом удача оставила его, последуем же её примеру.

В Приморской крепости не стало покоя: в коричневый кабинет поступали штопанные-перештопанные доклады, начальница службы дроздов просилась в отпуск (впервые за многие годы службы!); дронты смотрели сквозь пальцы на то, что народ без приглашения снуёт по коридорам; конюх и слуга Звездочёта то и дело выбирались на середину двора побеседовать. Страшась, как бы подданные не вышли из повиновения, Приморский Король велел фазанам срочно начать маленькую победоносную войну, издал триста запретительных законов и потребовал прекратить закупки продуктов у купцов в порту. Крепость содрогнулась от подобного самодурства, но выстояла. Граждане со скрипом принялись выполнять волю государя.

Звездочёт и Приморский Король курили в малом зелёном кабинете. Погода стояла ненастная, монарх и царедворец пребывали в настроении, именуемом противным.

– Как же мы устали от людишек, – вздохнул Приморский Король после долгого молчания. – Мнят себя способными изменить что-то в нашем мире.

– Не обращайте внимания, их слишком мало.

– А вы как назло потворствуете непокорным слугам, вместо того, чтобы избавиться от них.

– Я с самого начала советовал отослать мальчика куда-нибудь подальше. Не поздно ещё, отправьте его на учёбу к ювелирам Ангелины, заодно проверим слухи о Фана-Грибе.

– Пожалуй, завтра вы посоветуете раззвонить по всем землям окрест о внутренних крепостных укреплениях. Мы и без того волнуемся, вдруг народ увлечётся идеей сделать проходимца-скорохода королём?!

– Звёзды поведали: такого не случится. Люди боятся и уважают власть.

– А скороход? Он боится? Уважает?

– У него – другая задача. Вы знаете: если он преуспеет, то могуществу драконов придёт конец, но прежде мальчику придётся отправиться в мир иной.

Приморский Король резко вдохнул воздух, обсыпав шёлковые одежды пеплом с курительного цветка, однако тут же успокоился, отряхнулся, принял прежнюю удобную позу, прикрыл глаза и с привычным равнодушие процедил:

– Пусть отправляется. Оттуда ещё никто не возвращался.

А молодой человек, вызвавший столько волнений в умах важных особ, не сидел без дела. Он расковырял браслет, извлёк камни и проверил их действие на себе. То же проделал и с кулоном, и с камнями из футляра. В голове у него сложился мудрёный рисунок из пороков, свойственных людям. Ма-Го через Нитрая передал переплетённый блокнот и набор для вышивания, чтобы парень мог составить список камней, упомянув действие каждого из них. Это и впрямь стало занимательным описанием. Камень, пробуждавший безволие, оказалось, ослаблял действие камня жадности и полностью лишал влияния камень честолюбия. Камень смирения гасил эффекты камня гнева. Догадавшись, что Лиам – идеально сбалансированный набор человеческих побуждений и эмоций, Мирантен сконструировал несколько схем ожерелья. Было не совсем ясно, как эта вещь становится оберегом, если камни уравновешивали друг друга и, сложенные вместе, переставали работать. Подбирая такой и сякой узор, Мирантен каждый раз натыкался на брешь, как нарочно оставленную под крупный камень. Возможно, тот самый, который и делал ожерелье Лиам непревзойдённым оберегом.

Уверенный, что недостающее звено обязательно найдётся, парень раздумывал, как скрепить имеющейся материал. На собственные навыки он полагаться не смел, ювелирам Приморской крепости не доверял. Оставалось отправиться на поиски Фана-Грибы, но этому мешали дронты, которые стояли у двери. Голубка, приносившая завтрак, обед и ужин, та самая, что похвалилась кулоном, обещала помочь. В сговоре участвовали конюх и слуга Звездочёта, и мечтали участвовать все попугаи, дрозды, воробьи, большая часть пингвинов, а также некоторые дронты и зимородки. План побега голубица передала на расшитой салфетке под тарелкой с супом. По плану выходило, что бежать можно было в любой момент, так что бывший скороход крикнул ей в замочную скважину: «С такой стряпнёй лучше не обедать вовсе!» Этим он хотел сказать, что побег состоится завтра в обед.

Ночью Мирантену особенно сладко спалось. В мире сна ничего не изменилось, разве что в старике за прилавком он признал Нитрая, а выставленные на продажу украшения обрели названия и цену. Мирантен обратил внимание на то, что редкие, старинные вещи хранились в стенных шкафах, их извлекали, чтобы показать сведущим посетителям, но те в лавке появлялись нечасто. Снаружи, за витринным стеклом, проходили люди. Мирантен снова заметил, что кто-то смотрит на него сквозь витрину. Странное волнующее чувство спугнуло сон, как солнечные лучи прогоняют зыбкий туман.

Утро прошло гладко. Приехал в коляске Звездочёт, дрозды убежали лопать кашу на обед. Конвой зевал – было слышно через закрытую дверь. Голубка принесла обед бывшему скороходу, её как всегда не пустили внутрь. Едва в комнате раздался звон посуды, повариха подняла крик:

– Это что же такое творится?! Он там посуду бьёт, а я тут – стой и делать ничего не смей?! За побитые тарелки из моего кармана вычтут! А ну, пустите!

Растолкав дронтов, клевавших носом, женщина ворвалась в комнату (она знала, кто будет стоять на часах в это время, и подсыпала обоим в чай усыпляющей прострел-травы). Дверь за поварихой захлопнулась. Не прекращая браниться, она гремела подносом, звякала осколками посуды, потом снова вышла в коридор. Спотыкаясь о собственные юбки, голубка понесла поднос с битой посудой в кухню.

– Чего она на ходу запинается? – качнул один дронт другого.

Переглянувшись, они распахнули дверь. В комнате никого не было.

– Давай за ней! – крикнул первый дронт, сам он остался на страже. Едва его товарищ скрылся за поворотом лестницы, в другом конце коридора показались Ма-Го и Нитрай.

– Я одалживал голодранцу с Жадного Острова мебель, – небрежно сказал Нитрай, отодвигая осоловевшего дронта и по-хозяйски открывая дверь в каморку Мирантена. – Чтобы выкупить вещи, у него кораллов не хватит, так что я забираю вещи и передаю их конюху на тех же условиях.

Охранник ошалело глядел, как мужчины сбросили на пол тюфяк и, крякнув, подхватили сундук и потащили прочь. В комнате кроме тюфяка остались стол и стул, на котором висела куртка, подбитая мехом невероятно пушистого зверя.

Нитрай и Ма-Го резво удалялись, а с противоположной стороны высыпала целая толпа. Зимородки всполошились, они заполонили коридор, смешавшись с обеспокоенными фазанами, с набежавшими из кухни дроздами и с озорными воробьями. В орущей и беспорядочно двигавшейся толпе фазанам было сложно пробраться к комнате бывшего скорохода. Выслушав доклад охранника, фазаны обругали дронта тупицей, болваном, чурбаном и велели зимородкам догнать слугу Звездочёта.

Голубку тем временем допрашивали главы жёлтого и коричневого кабинетов. Шум на кухне стоял непередаваемый. Повара заступались за бедняжку, требовали освободить помещение, не срывать кормёжку. Сама голубка отказывалась признавать вину в чём бы то ни было. Начальство кричало и грозило всевозможными карами, гулкое эхо умножало вопли. Наконец, начальница ласточек-вышивальщиц велела мужчинам отвернуться. Она самолично проверила, что прячет голубка под широким подолом. Оказалось – ничего не прячет.

В этот момент Ма-Го и Нитрай закинули сундук в коляску Звездочёта и разбежались. Конюх помчался в «соломенный кабинет», а его приятель поворотил коляску, собираясь ехать в порт. У крепостных ворот его задержали. Нитрай уверял, мол, Ма-Го передумал брать сундук, а внутри сундука ничего нет, да и замок не открыть без слова-ключа. Ему не поверили. Дронты сгрузили сундук на землю, зимородки разломали замок кортиками. Внутри ящика действительно было пусто.

– Срочно! На конюшню! – завопили подоспевшие к воротам дородные фазаны. Зимородки устремились на другой конец двора, под ногами у них путались уже не лукавые воробьи и любопытные дрозды, а неповоротливые, непонятливые пингвины. Впрочем, может, они только прикидывались непонятливыми и нерасторопными. Забор конюшни не выдержал напора толпы и лёг на землю.

Звездочёт, наблюдавший за суматохой во дворе через окно своего кабинета, обратил внимание на дрогнувшую раму в ряду оконных проёмов второго этажа. Окно открылось, наружу выбрался бывший скороход. Ни от кого не прячась, он стянул застёжки куртки, поправил заплечную сумку и легко спрыгнул на широкую плоскую крышу, закрывавшую колоннаду. Утаптывая снег, парень осторожно прошёл к ближайшей лестнице, вырубленной «на всякий пожарный» в каждой третьей колонне, и спустился по другую сторону от конюшни. Звездочёт уже сто лет не испытывал столь богатой гаммы чувств: воодушевляла безоглядная смелость бывшего босяка; огорчала преданность Нитрая и Ма-Го мальчишке, который им не то что пользы не принёс – «спасибо» забывал говорить; страшило будущее, хотя личный астрологический прогноз был в кои-то веки радужным; веселила перспектива лицезреть Приморского Короля, который на этот раз остался в дураках; интриговал вопрос, куда направится протеже Короля Жадного Острова и чем займётся.

Мирантен вышел незамеченным через главные ворота. Нитрай скандалил с дронтами-привратниками, которые не соглашались выпускать коляску без разрешения хозяина. Ма-Го осматривал помещения конюшни вместе с фазанами, зимородками, дронтами... курицей и лошадью. Двух последних он вёл за собой под уздцы и попеременно успокаивал.

До границы Мирантен добежал быстро. Там был всё тот же дерущий горло морозный воздух ничего нового, ни одного напоминания о погибшей дочери браконьера. Считая себя обязанным рассказать прекрасной даме о гибели Кари-Цы, парень прибыл ко двору Ангелины. Его приняли с почётом. С ним, не скрывая удовольствия, переговорили и хозяин вин, и хозяйка шелков, и прочие хозяева монет, дорог, недр, лесов. Хозяйка ключей, встретив парня, не преминула похвастаться:

– Это я раззвонила, что ты дворец от мелкой бандитки избавил.

– Могу её вернуть, если что, – строго сказал Мирантен, которому были поперёк горла сплетни сухопарой дамы. Та с плохо скрываемым страхом глянула на него и больше не докучала. Стала ли она ненавидеть его, как прежде ненавидела Кари-Цу, – Мирантена не занимало. Его пригласили на пантомиму в танцевальный зал, где обычно развлекались гости дворца. Представили послам, придворным и самой прекрасной даме.

– Я назначаю тебя хранителем драгоценных и волшебных камней, – сказала Ангелина. – Также ты можешь продолжать учиться на ювелира, например, у Фана-Грибы. Это ведь не сложно: совмещать несколько занятий, правда?

– Дивная дама... – хотел ответить Мирантен, но его перебила гостья из Ровных Земель.

– «Прекрасная дама», не путай! Это титул, а не комплимент. Наша повелительница безупречна и блистательна, в лести не нуждается, ибо умом превосходит нас всех и может читать любую мысль до того, как ты её высказал.

– Где находится Масляный Дракон? – упрямо продолжал Мирантен. Его не увлекал придворный этикет, а после нелепой гибели ста пятидесяти человек он не верил в Ангелинино умение читать мысли.

– Как ты смеешь оставлять без ответа вопрос прекрасной дамы! – вскричал посол из Царства Смелых Наездников. – Проучите его за дерзость!

Ангелина велела начинать пантомиму, а сама вынула страничку из книги по мировой истории, которую не могла осилить вот уже два года, и принялась тихонько вышивать. Вскоре Мирантен получил записку: «Не надо их злить. Зачем понадобился Масляный Дракон? Я отправила его в зачарованный лес к Хинде-Брук». Как только стало ясно, что дракона нет при дворе, а правительница боится придворных вельмож, парень решил не делиться с ней новостями, чтобы не вызвать ненароком панику в слабом женском сердце.

В ювелирный цех он явился, когда стемнело. Мастера не без иронии приветствовали хранителя драгоценных и волшебных камней. Они предупредили, чтобы не сильно огорчался, если Фана-Гриба откажет ему в обучении. Взглянув на прославленного ювелира, Мирантен лишился на несколько мгновений дара речи, даже дышать перестал. Это была обширная, как разросшийся платан, высокая женщина. Глядя на неё, парень невольно вспомнил узкую деревянную дверь в картинной галерее, через которую подмастерья и ученики просачивались в мастерскую. Как Фана-Гриба туда проходила? Или не выходила наружу вовсе, оттого и стала такой? Из-за тусклого люкквенного освещения она казалась ему тёмной, как деревянный идол. Когда Фана-Гриба подошла ближе, Мирантен понял: не показалось. Темнокожая женщина выглядела как олицетворение плодородной, жирной почвы: многослойная одежда из шерсти чёрных овец; многоярусная причёска, обильно украшенная причудливыми булавками; движения богатого, грузного тела поражали мягкостью и грацией.

– Что, не знаешь, с какой стороны подступиться? – произнесла Фана-Гриба вкрадчиво.

Мирантен сделал пару шагов. Звякнула жестянка, которую успели привязать к его башмаку озорники-подмастерья.

– Ну и ну. Говорили – скороход, да видно, буквы перепутали в слове «скоморох», – покачала головой Фана-Гриба. Парень не смутился, достал из сумки кулоны из «куриных божков», положил на стол.

– Умею делать вот это.

– Умений у тебя пока ноль, – сказала Фана-Гриба, не взглянув на поделки.

– Не хотите разговаривать, не надо! – взъерепенился парень.

В мастерской стало тихо. Народ, занятый своим делом, наблюдал краем глаза за их знакомством. Ожидалась, что Фана-Гриба не потерпит навязанного ученика и даст ему отставку.

–Ну-ну, борзый какой. Сам-то хочешь учиться? Или из любопытства зашёл? Ну так обойди кругом разок-другой, оцени масштаб катастрофы.

Вместо ответа Мирантен отвязал жестянку от башмака. Фана-Гриба выкатила из-под стола широкий табурет, уселась. Поддев ногой второй табурет, поменьше, подала знак Мирантену садиться. Ювелиры и подмастерья утратили к ним интерес.

– Нужных качеств я в тебе не вижу, – очень тихо сказала женщина. – Ювелир сам определяет волшебную силу минерала, по этому умению судят о таланте мастера. Ты прибыл с Жадного Острова, к магии – очевидно – не способен, это обсуждалось уже не раз. Так что учить тебя можно, но бесполезно. Не трать время.

Мирантен вертелся на табурете, заставляя лучшего ювелира современности ждать.

– Вообще-то я передумал быть ювелиром, – сообщил он. – Но мне нужно учиться, чтобы восстановить ожерелье Лиам.

Фана-Гриба долго смотрела Мирантену в глаза. Он выдержал взгляд.

– Зачем? – в голосе женщины появилась жёсткость. – Комарингов захотел повидать, а в пустыню ехать лень? Поживи ещё. Известно же, что работа с волшебными камнями притянет Комарингов.

– Тем более надо соорудить Ангелине защиту. Я покажу, какие собрал камни.

– Нет уж, уволь. Разве для того я брала ученика, чтобы от него заказы получать?

– Для чего тогда? – насторожился Мирантен.

Фана-Гриба невесело усмехнулась.

– Девица эта говорит мне: «Пока не пообещаешь, что будешь дурака такого-расписного учить, подорожную не отдам». Всех бранных слов я уж и не припомню, честила она тебя знатно. Но пока я не пообещала за тебя взяться, девчонка грамоту не отдавала. Ты представить себе не можешь, как долго я ждала возможности сбежать из вашей гостеприимной крепости! Правда, пришлось изрядно намаяться. Эти скитания в полях под вопли местных: «А-а-а-а! Конец света настал», – Фана-Гриба уморительно вытаращила глаза и скривила рот, изображая испуг селян.

Мирантен опустил голову, ему было не до смеха.

– Что пригорюнился?

– Она потом погибла на границе, – сказал он негромко. – Я понимаю, что глупо трясти перед вами корабликом, но мне до зарезу нужно ожерелье в правильной сборке.

– Про кораблик Нитрай рассказывал, точно, – Фана-Гриба помолчала. – Если я возьмусь за работу, то уж никак не ради него и не ради Ангелины. Дурочку эту жалко, которая свою жизнь отдала, получается, ни за что.

Теперь Мирантен долго смотрел на неё.

– Не волнуйтесь, я найду Кари-Цу, – заверил он. – Когда опять встречусь с Королём Жадного Острова. Он покинул земли Ангелины, где искать его – не знаю. Ещё надо убедиться, что в крепости никто из-за меня не пострадал. Надо найти средство против Комарингов. Надо уйти и вернуться. В общем, всё сложно. Список, камни и схемы я оставляю вам.

Фана-Гриба кивнула. Парень вышел из ювелирного цеха, побрёл по тёмным переходам и долго блуждал, пока не наткнулся на птичницу. Она вывела его на двор, показала приготовленную для него иволгу и верхом на гусыне проводила к маленькому домику в пяти минутах езды от дворца. За перелеском, отделявшим новый дом Мирантена от дворца, раскинулась слободка, где жили придворные низшего ранга, мастеровые и дворцовая прислуга. Парень молчал всю дорогу, он был расстроен тем, что прекрасная дама не спросила его о Кари-Це. Кроме того, он зарекался работать на Ангелину – и вот, пожалуйста, уже устраивался на новом месте...

Хинда-Брук неспешно продвигалась на северо-запад. В первый же день пути к её костру прибился путник, он представился Волоп-Асом и попросил места у огонька. Жаба-Премьер хотел по своему обыкновению указать гостю на высокий ранг собравшихся, но Ветхий Дракон предложил сперва выслушать историю Волоп-Аса. Тот согласился. История его была выдуманной, удивительной, необычной. Она доставила слушателям удовольствие, а рассказчику – право ехать на спине у Ветхого Дракона.

На следующий день путникам встретился парень неопределённого возраста, не старик, не мужчина, не мальчик. Он был замёрзшим и голодным. Хинда-Брук велела министрам пригреть и расспросить беднягу. Оказалось, его ссадили с торгового судна за недостойное поведение. На вопрос о профессии он отвечал, криво улыбаясь, что лучше всего у него выходят пакости. А назвался он Жганом.

Во время пути Жган вёл себя не хуже прочих, но вечером отыгрался за вынужденное бездействие. Компания ещё не расселась у костра, а он успел дёрнуть Василиска за бороду, стряхнуть с ветки снег на старую волшебницу, спутать бороду Ветхому Дракону и сунуть шишку в рот зевающему Жабе-Премьеру. Но едва хулиган подобрался к Волоп-Асу, тот произнёс: «Сгинь!» – и парень пропал, будто его и не было. Жаба-Премьер стрельнул языком, ещё мгновение и – съел бы добычу, но Хинда-Брук успела коснуться рукой его головы. Гибкий язык застыл в воздухе. Все увидели, что в липкой слюне барахтается человечек размером с мошку. Старая волшебница постучал по жабьей голове, придворный оттаял и повалился на бок. Василиск воззрился на повелительницу, молчаливо прося разрешение прогнать возмутителя спокойствия, но та лишь покачала головой. Ей ли было не знать, как опасно в одиночку бродить по зачарованному лесу.

– Колдовство не сильно и не вечно, – проговорил себе под нос Волоп-Ас. – Но убийство мне не по душе. Пока Жган мелок душой, будет мелок и телом.

– Иди-ка ты пешком, – хмурясь, проворчал Ветхий Дракон. – Два волшебника – слишком тяжёлая ноша для моей спины.

Вместо ответа Волоп-Ас сел на ступеньку крыльца. У Василиска округлились глаза: рядом с костром неведомо откуда появился домик на полозьях. Волоп-Ас принялся сказывать сказку, да настолько увлекательную, что все и думать забыли о происшествии. Между тем рассказчик сколотил скворечник из досочек, которые очень кстати лежали в доме: сделал окна, дверь и порог с перильцами; крышу посадил на петли, внутрь накидал опилок; привесил скворечник у входа под одобрительный взгляд Хинды-Брук и негодующие возгласы её придворных.

Наутро путешествие продолжилось. Домик на полозьях вёз Волоп-Аса и Василиска, Жаба-Премьер и Хинда-Брук ехали на спине Ветхого Дракона, который полз медленно и важно, проваливаясь по локти в блестевший под солнцем снег, приминая брюхом кусты, ломая молодые деревья. Волоп-Ас каждый раз тратил немного волшебных сил на то, чтобы вернуть деревьям прежний вид.

Вечером путешественники уселись у костра так же уютно, как это бывало в чаще зачарованного леса: Василиск высматривал в огне саламандр, Хинда-Брук дремала, погрузившись в многослойную кружевную пену как в ванну. Жаба-Премьер таращился по сторонам и вдруг заметил, что на конёк Волоп-Асова дома села стрекоза. Спросите, откуда зимой в зачарованном лесу стрекозы? Всё очень просто. Точно так же, как министры некогда были людьми, а потом утратили человечий облик, изменились и люди попроще. Многие из скромности стали земляными червями, некоторые – навозными мухами. Кто не утратил гордость, превратился в майского жука. Многие женщины стали уховёртками. А иные романтически настроенные девушки острекозились. Не утратив очертаний фигуры, но приобретя крылья и удивительной формы глаза, девушки-стрекозы получили название «блёззки», по звуку, который они издавали во время полёта и разговора. Блёззок отличали яркая внешность, грация и хищность, свойственная стрекозам, а также меркантильность, обаяние и нелюбовь к размышлениям, свойственная некоторым девушкам.

Жаба-Премьер ждал, что блёззка, примостившаяся на крыше, спустится поближе к огню, влекомая, как всякая насекомая, смесью бесстрашия и любопытства. Девушка-стрекоза пролетала мимо жабы на опасно близком расстоянии, так что Волоп-Асу пришлось повторить манёвр старой волшебницы и снять с жабьего языка блёззку. Оттаяв, Жаба-Премьер забормотал извинения. Девушка-стрекоза старалась обсушиться, не приближаясь к огню, и почистить крылья, не прикасаясь к ним. На шум высунулся из скворечника Жган. Проворно спрыгнув к костру он стал вежливо зазывать девушку в гости, но быстро потерял терпение. Схватил блёззку за руку, потащил за собой. Девушка брыкалась, царапалась и кусалась – без толку. За неё не вступались: в зачарованном лесу не любили таких, как она, за легкомысленность, скандальный нрав, а больше всего – за красоту, которая многим была не по карману. Возмущённый визг блёззки в скворечнике долго не утихал. Терпение придворных почти истощилось, когда дверца скворечника распахнулась. Жган вытолкнул вопящую девушку за порог. Василиск, отличавшийся острым зрением, заметил переломанные крылья и устремил на злодея горящий ненавистью взгляд, тот самый, от которого умирают на месте. Волоп-Ас подобрал хнычущую блёззку и ушёл в дом. Когда дверь за ним закрылась, Жаба-Премьер поднял мёртвое тельце Жгана и поплёлся прочь. Вскоре его не стало видно за деревьями.

– Неожиданно, – обратился к Ветхому Дракону Василиск. – Жабка пожалел жгунишку?

– Пожалел?! О чём ты! – Ветхий Дракон встряхнулся, потоптался и лёг на прежнее место. – Этот вельможа сам казнит, сам милует, а за другими такого права не признаёт.

– Не чаял оказаться в оппозиции к правящей партии, – не без яда проговорил Василиск.

– Все вы одного сорта, правители, – проворчал Ветхий Дракон.

– А Волоп-Ас? Было бы любопытно разузнать, кто он, этот волшебник-бродяга.

Окно дома отворилось, высунулась рука. Из неё посыпались обломки стрекозиных крыльев.

– Она жива? – спросил Василиск, вытянув шею к окну.

– Жива, – послышалось из дома. – Крылья пришлось отрезать.

Ящеры переглянулись. Домик подполз ближе к костру и развернулся окошком к министрам.

– Пусть жаба сходит за своей водой, – сказал Волоп-Ас.

Василиск раскрыл пасть, но ничего не сказал. Он не мог разумно объяснить поведение жабы, зато увидел самого чиновника, пробиравшегося через кусты. Премьер-министр шёл на задних лапах, неся передние лодочкой у самой груди.

– Жабья вода, – крикнул он, не доходя до стоянки. – Мёртвых оживляет, живых умерщвляет.

– Как же ты не помер? – не удержался от подколки Ветхий Дракон.

– Мы, жабы, покрыты особой слизью. Можем в этой воде купаться – ничего нам не сделается.

Из окна высунулась рука с чашкой.

– Как там мелкий пакостник? – с неприязнью спросил Василиск.

Жаба-Премьер аккуратно влил в чашку воду, её оказалось немного.

– Ожил и побежал, куда глаза глядят. Чтоб его, подлеца, волки съели. Если кому интересно, он снова стал своего роста.

– Неудивительно, – пробормотал Волоп-Ас и закрыл окно. На его столе, в блюдце для люкквы сидела блёззка.

– Этот уродец хотел оторвать крылья и летать на них, – пожаловалась она.

– Что ж, отчасти ему это удалось, – ответил волшебник. – Попробуем заново вырастить твои крылья.

Он поил её отваром шиповника, поливал ей спину жабьей водой, заворачивал в кошачью шерсть, но крылья заново не отросли.

– Не горюй, – сказал Волоп-Ас, видя, что ничем не может помочь блёззке. – Человек испортил тебе жизнь, человек и исправит

– Не хочу видеть его!

– Любой человек, которого сама выберешь.

– Как же это получится?

Вместо ответа Волоп-Ас начал рассказывать сказку.

– Жил был один пастух, у которого было две души, два обличья. Одно – доброе, отзывчивое, прекрасное как ясный день. Другое – злое, чёрствое, мрачное как непроглядная ночь. Два сердца стучали в такт, две головы думали о разном, желая друг другу погибели. Пастух мог быть сразу в двух местах... – Волоп-Ас приоткрыл дверь. Блёззка, пересевшая ему на ладонь, увидела костёр и путешественников: Хинду-Брук на спине Ветхого Дракона, Василиска, Жабу-Премьера и Волоп-Аса, который рассказывал сказку.

Почувствовав, как блёззка дёрнулась от страха, волшебник усмехнулся, ссадил девушку-стрекозу в блюдце и закрыл дверь.

– Пастух был когда-то обычным человеком с именем, характером, привычками и всем, что полагается. Волшебство разделило его надвое, сделало двумя неполноценными, наделёнными магией существами, которые враждуют между собой. Такая вот печальная сказка. Но хватит на сегодня, – прервал он себя. – Вот мой план: скворечник будет сценой, а ты – актрисой. Каждый, кто обманется твоей красотой, поплатится свободой. Наловим, как мух, особ королевской крови и богатеньких дурачков. Выберешь самого подходящего, а прочих продадим на базаре или расколдуем да отпустим.

– Они будут мстить, если ты их отпустишь, – с лукавой улыбкой сказала блёззка.

– Было бы неплохо, – со скукой на лице проговорил Волоп-Ас. – Пусть даже убивают. Но пусть убивают другого меня.

Волоп-Ас сплёл из прутьев клетку и подвесил под потолок. Первой жертвой и пленником стал хозяин карт, служивший прекрасной даме по имени Ангелина. Этот не самый плохой царедворец возвращался с охоты и соблазнился не прелестью блёззки, а мягкой кроватью – он хотел выспаться и вернуться ко двору свежим и отдохнувшим.

Промаявшись без сна несколько часов, Мирантен встал, умылся и оделся. Заметив свет в окнах соседнего дома, он выбежал на улицу, постучал в дверь и был приглашён к раннему завтраку.

– Я из деревенских, у нас без церемоний, – сказала птичница, усаживая его за стол. – Тебе, поди, одному-то тоскливо, да и я привыкла есть в компании. Вот, сиротку, дочь браконьера подкармливала, а раньше внучатый племянник столовался, он в дворцовой гвардии служил, вот уж потрескать был горазд, бедолага.

Женщина шмыгнула носом и спрятала лицо в носовой платок.

– А ты ешь, работы впереди много. Тут не принято, чтобы раз в десять дней, вынь да положь, коралл выдавали. Сколько заработаешь – всё твоё. Но и вертеться приходится. Вон, наши куры каким спросом в Ровных Землях пользуются! На-ка, положи в карман. Покормишь свою иволгу, чтоб не отвыкла, – птичница протянула кулак, оттуда посыпались тонкой струйкой зёрна рост-травы.

– Покормлю как-нибудь при случае. Только на должности хранителя камней я не останусь, – сказал Мирантен, пересыпая птичий корм в карман. – Меня серьёзная работа ждёт.

– Это где ж ты такую работу сыскал?

– Не важно. Если спросят, я пошёл проведать, как дела в крепости. Они меня давеча потеряли – надо убедиться, что нашли.

В предрассветной тьме Мирантен возвратился в Приморские земли. Прибежав к каменной стене, он обнаружил у главных ворот вооружённый отряд вальдшнепов под руководством зимородка. Увидав бывшего скорохода, простаки вальдшнепы вскинули ружья, но зимородок прикрикнул на них. Потом он замахал руками Мирантену.

– Иди, иди отсюда. В крепости ты приговорён к смертной казни и изгнанию на Летнюю Дачу. Твои друзья сидят в башне под присмотром придворного метеоролога.

– Спасибо, конечно, но как можно приговорить к изгнанию и казни одновременно? – крикнул Мирантен, отходя подальше от ворот.

– Если появишься в крепости – расстреляют и бросят со скалы в море. Ты должен жить на Летней Даче и никуда оттуда не отлучаться, пока тебя не помилуют.

– Хорошо, договорились, – Мирантен помахал зимородку шапкой. – Но сначала в порт забегу!

– Я этого не слышал, – прокричал в ответ зимородок, повернулся к своим бойцам, отдал команду «вольно» и уселся на чурбачок, с которого вскочил при появлении Мирантена.

Дорога в порт заняла много времени, зато слуги Звездочёта беспрепятственно пропустили парня в башню.

– Все живы-здоровы, – поделился новостями Ма-Го, когда радость от встречи поутихла, а Мирантен рассказал, чем был занят весь вчерашний день. – Нитрай и Звездочёт дрыхнут после работы в обсерватории, голубка с местной поварихой на кухне сплетничают. В коричневом кабинете сшили на нас обвинения в подрыве государственности.

– Мне уже и приговор вынесли: расстрел через помилование. Расскажи лучше, что ты знаешь о драконах.

– Драконов на свете немного, – ответил конюх. – Волшебница Хинда-Брук приютила у себя самого дряхлого. Он рассеян, сонлив и забывчив. Что-то давит на мозг и мучает его. В моих краях говорят, что Хинда-Брук поместила в драконью голову волшебный камень. Ну да это всего лишь сплетни. В Золотой Пустыне гнездятся Жемчужный и Соляной Драконы. Единственный случай, когда драконы уживаются вместе. Правду сказать, они редко видят друг дружку. Соляной Дракон летает повсюду, собирая деньги со всех, до кого докопается. Жемчужный Дракон охраняет соляные копи и следит за добычей жемчуга.

– Ух-ты, на Жадном Острове многие ныряли в поисках жемчужин. Говорят, надо искать в желудке рыбы или в раковине моллюска, – перебил его Мирантен.

– Если самому за жемчугом охотиться, добудешь круглую жемчужину или кривую какую-нибудь. Все монетки, обрати внимание, тонкие, плоские и одинакового размера. У Жемчужного Дракона целая ферма, где их выращивают. Другой жемчуг ценности не имеет. И никому не дозволено выпускать свои монеты.

– А кораллы? Их же используют как плату.

– Кораллами расплачиваются только в нашей крепости, да и то – втихаря. К тому же кораллами заведует другой дракон. Не знал?! Твой любимый придворный метеоролог – Коралловый Дракон. Это он – звездочёт, пустобрёх, конокрад.

Мирантен пришибленно глядел на конюха. Он только сейчас осознал взаимосвязь между кораллами, драконом и ненавистью конюха.

– Почему – конокрад? Он купил лошадь для Приморского Короля.

– Купил?! Обман, шантаж, насилие – вот принцип торговли драконов с людьми. Он присмотрел лошадь заранее, угнал весь табун и поставил условие: вернёт коней, если ему подарят лошадь и коновала впридачу. Торговля людьми в моей стране запрещена, поэтому был составлен контракт, который действителен, пока кобыла жива.

– Да они живут-то лет двадцать, эти лошади.

– Обычные – да. Двадцать пять, даже тридцать лет протянут, но и двадцать лет жалко на гнилое местечко вроде Приморской крепости. А дракон – зверюга хитрая, ему нет выгоды добывать что-либо на короткий срок...

– Так вот чем он наградил тебя, – догадался Мирантен. – Долголетием!

– Коралловый Дракон дал мне огромный срок жизни. И мне, и коняге. Да что проку от его подарка. Когда умирала моя художница, я умолял его, в ногах валялся, просил, чтобы он продлил ей жизнь. Он остался глух: портреты царедворцев висят в галерее – художница больше не нужна, пусть ветер уносит её.

Мирантен не мог усидеть на месте. Он негодовал при мысли о том, что дракон не пожалел хрупкую жизнь любимой девушки Ма-Го. Чтобы не поддаться импульсу и не причинить Коралловому Дракону вреда (это шло вразрез с его неприятием казни за преступления), Мирантен схватил заплечную сумку и куртку, надел вязаную шапку.

– Мне пора в ссылку. Приморский Король щедр ко мне, как всегда, – надо его уважить. Отправляюсь мёрзнуть на Летнюю Дачу.

Конюх обнял друга, посоветовал теплей одеваться. Дал в дорогу связку сушёной рыбы и горшочек люкквенного варенья.

Мирантен не сразу отправился в путь. Сначала он постоял у самого синего моря. Набрал в шапку обкатанных прибоем стекляшек и запихнул в заплечную сумку. Запрокинув голову, поглядел в зимнее бледное небо. У горизонта под облаками небесная лазурь превращалась в оранжево-розовый свет, из которого холмиком торчало утопавшее в море солнце; наискосок бежали густо-сиреневые, словно дым от костра, облака, а выше их пересекали тонкие, белые как от прогоревших поленьев, полосы тумана. Там, где солнце исчезало, пухлые тучи сияли малиново-баклажанным цветом, их бока ослепляли золотом.

Хинда-Брук появилась у дворца Ангелины внезапно, перед обедом. Один из её спутников вызвал нешуточный переполох среди домашней птицы. Птичнице пришлось побегать по двору, ловя воинственно взъерошенных кур. Невесть кем пущенный слух о ядовитых тварях, прибывших вместе со старой волшебницей из зачарованного леса, облетел дворец за считанные минуты. Послы и придворные заперлись у себя в спальнях. Слуги спрятались в кладовых, среди ларей и корзин. Ангелина пыталась уговорить гостей оставить домик на полозьях и осчастливить дворец визитом ни один не согласился. Василиска и Жабу-Премьера оскорбило невежество обитателей дворца, оба чиновника слышать не хотели ни о каких приёмах. Ветхий Дракон уверял, что ему и на дворе хорошо, а Волоп-Ас с блёззкой, не входившие в список придворных Хинды-Брук, и вовсе не показались на глаза прекрасной даме. Старая волшебница одна отправилась во дворец.

Когда церемония приветствия закончилась, Ангелина осмелилась спросить, отчего среди сопровождающих Хинду-Брук не видно Масляного Дракона.

– Дорогая моя, – строгим и неправдоподобно звонким для её возраста голосом начала гостья. – Государыне не подобает прощать измену. Я казнила Масляного Дракона. Если считаешь эту меру несправедливой, то у меня есть утешение: в домике на полозьях сидят по клеткам твои подданные. Не благодари, я знаю, что дважды облагодетельствовала тебя. Но я поступила так не из вежливости. Как старшая прекрасная дама – младшей, я обязана преподать тебе урок.

Ангелина четыре раза порывалась возразить, но ровная речь Хинды-Брук и не терпящий возражений взгляд каждый раз не давали этого сделать. Мысль об уроке будоражила и нервировала Ангелину, но счастливое избавление от свирепого неуправляемого дракона да ещё живые граждане впридачу – всё это мирило гордячку с необходимостью принять роль благодарной ученицы.

Хинда-Брук осмотрела дворец, этаж за этажом, делая замечания по обустройству и порядкам: это не так, то – не эдак, сё – наперекосяк.

– Всё ты перестроила, а уж как хорошо раньше было заведено! Танцевальный зал. Пф! Зачем тебе танцы? Ты же вдова. Платьев вон сколько! Перед кем щеголять? Не о том ты думаешь, сразу видно, – выговаривала старая волшебница Ангелине. – У тебя в землях раздрай, а ты поссорилась с Королём Жадного Острова и осталась без его покровительства.

Ангелина обессиленно выдохнула и всхлипнула.

– Я очень раскаиваюсь, – пролепетала она. – Мне нужны помощь и мудрый совет.

– Поэтому я и пришла, – неожиданно добрым голосом ответила старая волшебница.

Прекрасные дамы пришли в Башню Погоды. Они уселись на изразцовый тёплый пол (зимой пол специально подогревали хитро устроенной печью). Вид из четырёх окон на густой бескрайний лес вызывал умиротворение, а вот физиономия хозяйки дворца – напротив, выражала тревогу. Ангелина ненавидела критику, поучения, а более всего – страшные прогнозы на будущее. Её гостья, похоже, собиралась посвятить разговор именно этому.

– Ты привыкла, дорогая моя, что мои земли – непроходимый, зачарованный лес, где живут диковинные существа. Не так давно всё было иначе: дворец, в котором мы находимся, окружали плодородные поля, а не безобразные заросли. Три удела были едиными землями Мрамли. Триста лет я в них правила, но по молодости, по неопытности позволяла себе жить в удовольствие, пренебрегая государственными делами. Сначала Шерстяной Дракон, мой лукавый царедворец, отщипнул горную область, называемую Луга. Потом твой будущий (ныне покойный) супруг, занимавший пост первого советника, разграничил поля от лесов, как он говорил: «весьма условно». Расщеплялись земли расщеплялись имена людей. Знаешь, что за этим следует? Нашествие Комарингов и полное запустение. Моя гордыня не позволила просить Короля Жадного Острова о помощи. Комаринги подобрались к границам, и посмотри, во что превратились мои земли и мои подданные! Думаешь, Жаба и Василиск не были раньше людьми? Слышала, наверное, разговоры, будто в Старой Пустыне живут говорящие змеи, из которых выводятся драконы? Не волшебство дало тварям разум. Наоборот, оно отняло у людей истинный облик.

Хинда-Брук замолчала, разочарованная молчанием собеседницы. Та подавленно смотрела в окно.

– А что у вас за избушка такая? – спросила Ангелина, будто и не слушала вовсе.

– Я специально привезла расщеплённого, чтобы показать, с кем ты имела дело в разрушенном замке.

Старая волшебница поднялась, расправила бесчисленные кружева и направилась к выходу.

– Несчастье расщеплённых в том, что они стремятся к самоуничтожению, – рассказывала на ходу Хинда-Брук. – Одна половинка в конце концов убивает другую, но и сама долго не живёт. Развалившаяся надвое личность может проходить границы без штрафа, а также обладает мощной магической силой. Наивно было с твоей стороны пытаться справиться с подобной парой существ. Удача, дорогая моя, что ты общалась с позитивной половинкой, пока злонамеренная ловила селян по перелескам. Поразительно, как одинаково скучны в злодействах и как дивно разнообразны в добрых делах расщеплённые! Мой насобирал не меньше десяти местных жителей. Уверена, что обитатель разрушенного замка наловил больше, но сохранил всем жизнь в надежде продать их.

Воспользовавшись хитроумным механизмом, прекрасные дамы спустились и вышли во двор. У домика на полозьях Хинда-Брук тихо позвала: «Васька, Васька». В окне показалось острое ухо.

– Уложи всех спать, –выждав немного, старая волшебница повела Ангелину в обход дракона к тыльной стороне дома. Там, привалившись к стене, сидел человек. Он не спал, но и пошевелиться не мог.

– Так... запомним это лицо, – бормотала Хинда-Брук. – А сейчас зайдём в дом... и... снова видим того же несчастного. И всех его жертв, уменьшенных и спящих в клетках.

У Ангелины на глазах показались слёзы.

– Василий, – подвинув жабьи лапы спящего Премьер-Министра, старшая прекрасная дама обратилась к своему подданному. – Надолго сон?

– Несколько минут осталось, моя повелительница, – ответил Василиск, церемонно кланяясь.

– Тогда надо торопиться, – волшебница повернулась к Ангелине. – Снимем клетки и положим людей... а хотя бы в танцевальном зале. Потому что одно волшебство убивает другое, так уж устроен наш мир. Проснувшись, люди станут своего роста.

Хинда-Брук принялась снимать клетки и вешать их на хвост и уши Василиску.

– А как же те, которых пленил хозяин разрушенного замка? Они увеличатся в своих клетках! – воскликнула Ангелина и всплеснула руками, руки она до этого держала сложенными на животе, ибо не в её привычках было делать что-то самой.

– Дорогая госпожа, в замке пленники не спят, – возразил Василиск. – Даже у вас во дворце никто не заснул.

Ловко перебирая лапами, он выскочил во двор и направился к крыльцу. Навстречу ему вышла птичница, она с полуслова поняла задачу, кликнула служанок. К домику на полозьях устремилась толпа женщин, они прикрывали лица рукавами. Василиск повернулся к ним хвостом, чтобы не обнаружить перед ними обиду. Придворный Хинды-Брук не осознавал, насколько пугающе он выглядел. На широкой морде помещались массивный клюв грифа, ноздри змеи, круглые козьи глаза и треугольные уши, у основания скрытые изумрудной, в цвет глаз, шерстью. Две лапы как у крупной ящерицы тащили бочкообразный, зелёный с серым отливом корпус и короткий толстый хвост, поросший редкими перьями в масть шерсти. По бокам тело прикрывали пёстрые недоразвитые петушиные крылья.

Как только домик Волоп-Аса опустел, Хинда-Брук подозвала Василиска.

– Убей Волоп-Аса, – велела она тихо. – Спишем на борьбу добра и зла.

Придворный направился к той половине, которая в оцепенении бодрствовала за домиком. С притолоки на кружевной воротник старой волшебницы спрыгнула блёззка. Она спала, когда чародействовал Василиск, а теперь проснулась и услышала о злодеянии, которое замыслила Хинда-Брук. Блёззка сначала хотела укусить её за шею, но это оказалось невозможным из-за плотно прилегавших к шее кружев. Тогда блёззка решила подождать, когда наступит благоприятный момент для мести.

В сумерках к разрушенному замку отправились Хинда-Брук на Ветхом Драконе, Ангелина на златоглавом корольке и служанки на разнопёрых птицах. Ни моста, ни изгороди, ни рва вокруг строения не было. Окна были распахнуты, двери настежь открыты. Внутри, неподалёку друг от друга, лежали два бездыханных тела, одинаковые на вид. Служанки разбежались по замку и вскоре нашли кучку клеток с оголодавшими, замёрзшими, но живыми пленниками. Едва селяне выбрались из клеток, Хинда-Брук расколдовала их, накормив питательной пыльцой, которую сотворила из песка и пыли под ногами.

Птичница осмелилась передать госпоже слова Мирантена о том, что он не будет служить во дворце.

– Что ж, я разочарована, – только и сказала Ангелина. Она не любила заострять внимание на неприятных новостях. А вот Хинда-Брук подробно расспросила птичницу о несостоявшемся хозяине драгоценных камней.

– Дорогая моя, – обратилась старая волшебница к Ангелине. – Похоже, я нашла способ спасти твои земли от окончательного разорения. Нужна пограничная грамота, вышьешь для меня?

Ангелина кисло улыбнулась и велела служанкам приступить к вышивке. Получив разрешение на выезд, Хинда-Брук с преувеличенной заботой попрощалась с Ангелиной и снова села в седло. Она собиралась совершить небольшой перелёт до Приморский Крепости. Птичница на гусыне поехала по деревням: надо было кому-то поручить заботу о курах, пока при дворе гостил Василиск.

Ветхий Дракон давно не летал. Он и ходил-то с трудом. Преодолев границу, он так утомился, что пришлось поневоле приземлиться сразу за лесом, разделявшим два государства. Место, где грузно шлёпнулся Ветхий Дракон, было на редкость живописным: заснеженное поле, смешанный лес, где каждая веточка накрыта тонким слоем снега, еле видные за лесом горы. Ветхий Дракон зарылся носом в снег и отказывался любоваться природой, подозревая, что для этого придётся снова подняться в воздух. Хинда-Брук не рассчитывала тратить волшебные силы без особой нужды, поэтому то уговорами, то бранью побуждала Ветхого Дракона двигаться дальше. Они препирались, мёрзли, отчаивались, и не было рядом никого, кто бы намекнул пожилой прекрасной даме, что она потратила сил и времени больше, чем взяло бы маленькое волшебство. Ветхий Дракон быстро слабел от голода и холода, а до просторного и тёплого укрытия было совсем недалеко.

По полю проскакал всадник. Раздражённо вздохнув, Хинда-Брук подняла метель, которая понесла её вслед за всадником. Взгляду старой волшебницы открылся просторная одноэтажная деревянная усадьба щедро украшенная везде, где возможно, резьбой.

– Метель! Метель! – радовались обитатели Летней Дачи. Их жизнерадостные личики смотрели в окна и высовывались из-за приоткрытой двери.

Снежный вихрь крутился за спиной Ма-Го, который только-только прискакал к даче, спешился и снимал седло с лошади, чтобы укрыть её тёплой попоной, которую уже несли услужливые ласточки. Позади конюха возникла миниатюрная пожилая женщина, окружённая тьмой наступающей ночи, вся в снегу, с вьющейся позёмкой под ногами, укутанная в белую шубу, обрызганная пеной из кружев.

– Мирантен! Плохие новости: голубку посадили в колодец за то, что она кинула огрызком в одного из дронтов, – крикнул Ма-Го и повёл лошадь в поводу, с ней нужно было немного пройтись после галопа.

– Действительно, скверно, – отозвался Мирантен. – Эта дама с тобой?

Конюх оглянулся.

– Нет, я видел её с драконом пару минут назад.

– И где дракон?

Хинда-Брук высокомерно оглядела высыпавших на крыльцо коноплянок и ласточек, поплотнее запахнула шубу. Поднялся снежный вихрь и умчал её в сторону леса. Свист ветра стал тише, потом усилился; взметнув белые буруны, метель обрушилась на Летнюю Дачу, забивая стёкла липкими снежками. Когда вихрь улёгся, все увидели неподвижную тушу, лежащую мордой на пороге. Когда драконы окончательно теряют человечий облик, их вид особенно безобразен: длинное змееподобное тело покрыто бурой кожей, десять лап, хвост и шея обезображены длинной редкой шерстью; крылья велики, они могут скрыть хозяина полностью; голова с бородой похожа на коровью и рыбью одновременно. Дракон Хинды-Брук, однако, от холода стал серым – одного цвета с собственной шерстью. Поскольку он не шевелился, старой волшебнице пришлось потратить ещё немного сил, чтобы ветром его перенесло внутрь Летней Дачи. Вышивальщицы и горничные, сосланные по тем или иным причинам сюда, подхватили стулья со своим рукоделием на спинках и разбежались – Ветхий Дракон занял всю гостиную, разломав четыре столика и придавив пузом десять чайников со свежим чаем и двадцать корзинок с горячими пирожками. Сложно сказать, что согрело его быстрей: одеяла, которыми он был тут же укрыт, или закуска под брюхом. Однозначно, через пару часов Ветхий Дракон был как прежде бур и необычайно бодр. И всё же его нельзя было счесть готовым к путешествию.

Хинда-Брук договорилась с Ма-Го, что поедет в крепость на лошади, а объяснит появление всадника ночью в поле своим искусством ворожить. С Мирантеном Хинда-Брук тоже собиралась договориться, чтобы тот присмотрел за драконом в обмен на то, что она заступится за голубку, но парень неожиданно отказался.

– Нельзя просить о свободе, когда она и так принадлежит человеку, – ответил он.

– Хочешь, чтобы они сами извинились и отпустили её? – не поверил Ма-Го.

– Именно так. Приморский Король должен соблюдать законы, которые сам принял. Всем известно, что бросить огрызок – мелкое хулиганство, а не преступление, за которое бросают в колодец.

Покачав головой, Ма-Го отправился чистить и седлать лошадь.

– О драконе я позабочусь, – обратился Мирантен к старой волшебнице.

– Он меня убить собирается, – вставил Ветхий Дракон. – Мне птички насвистели.

– Я не проливаю крови, это одно из моих правил, – возразил Мирантен.

– Не слишком ли много правил ты установил для себя? – улыбнулась Хинда-Брук.

– Без них нельзя. Некоторые идеи и убеждения – как канаты на корабле. Нет убеждений – нечем поднять парус, полное бездействие. Ненадёжные идеи лопаются как гнилые верёвки – человека словно лодку несёт в неизвестность. Правила и принципы помогают легко и быстро управлять парусом и плыть, куда нужно.

– Представляю, до чего бы ты додумался, если б Король Жадного Острова дал тебе крысу вместо кораблика.

Мирантен глянул на Хинду-Брук исподлобья.

– Не обращай внимания, – поспешила оговориться та. – Твой благородный покровитель не способен подложить ни крысу, ни свинью. Из почтения к нему я хочу подарить тебе одну вещь. На её создание ушло столько сил! Видишь, из-за этого я вся покрылась кружевами. Ещё немного, и я превращусь в старую тряпичную куклу.

С этими словами старая волшебница протянула Мирантену шкатулку, отделанную рогом и чёрным перламутром.

– Разобраться в устройстве тебе не составит труда. Не забудь: того, кто заглянет внутрь, шкатулка сведёт с ума. А теперь – в путь. Мне предстоит ни свет, ни заря отведать приморского гостеприимства.

Ма-Го подвёл лошадь к крыльцу, помог Хинде-Брук сесть в седло. С воротника волшебницы упала крупная подвеска. Мирантен поднял её, но отдавать волшебнице не стал: подвеска оказалась живым существом, малюсенькой девушкой, которая до смерти замёрзла, но не переставала шептать: «Старуха-убийца». Хинда-Брук на прощание улыбнулась обитателям Летней Дачи и отправилась в сопровождении конюха в Приморскую крепость.

Время задремало на подоконниках Летней Дачи. Коноплянки и ласточки хлопотали по хозяйству. Ветхий Дракон выбрался из гостиной, раскопал снег у задней стены дома. Девушки натаскали еловых веток для подстилки и устроили ему уютное гнездо из покрывал и подушек – там ящер принимал заботы о своём здоровье. Блёззка сделалась всеобщей любимицей: девушки наряжали её, играли как с живой куклой, а блёззка пряталась от них повсюду. Однажды она чуть не утонула в люкквенном варенье – еле успели вытащить из банки. А потом стрекоза и вовсе пропала. Мирантен обнаружил склад печенья внутри гафельной шхуны, но вмешиваться не стал. Он безуспешно пытался решить задачи, которые сам себе задал; заставить Приморского Короля освободить повариху была самой простой из них. Парень несколько раз в день приходил проведать Ветхого Дракона. Обычно дряхлый ящер либо спал, либо пил чай из самовара и не вслушивался в речь собеседника, но Мирантену так было легче, чем в одиночестве слоняться по пустым комнатам, выдумывая одну идею абсурдней другой. Парень ругал себя за глупость, по которой попался зимородку на глаза, за бесхитростность, с которой согласился на ссылку, за упрямство, из-за которого голубка осталась сидеть в колодце. Отчаяние постепенно овладевало им. Мирантен как будто забыл, кто он такой.

Зима улетала на крыльях из тонких прутьев, а он ни разу не побродил по дремлющему под снегом лесу, не прошёлся по скале вдоль моря, не побывал в гостях у друзей. Да и захотят ли они видеть его после последнего разговора с конюхом? Эта мысль изводила, придавливала к земле. Когда становилось нестерпимо грустно, Мирантен залезал на лапу Ветхого Дракона (а тот был не против), прислонялся головой к его голове, и тоска отступала.

Ласточки и коноплянки постоянно сменялись: у одних выходил срок наказания, другие являлись прямиком из крепости, чтобы переждать гнев Приморского Короля и не попасть в колодец. Мирантен не общался с ними: во-первых, он запретил себе иные занятия, кроме поиска ответов на вопросы; во-вторых, он и так слышал щебет из гостиной и не горел желанием узнать, красив ли тот дрозд, суров ли этот дронт, женат или холост такой-то зимородок. Но вот нашлась коноплянка, которая настойчиво попадалась Мирантену на глаза. Она начала порядком раздражать парня своим видом. У всех – коса, у неё – десять косичек, завязанных бубликом; у всех – косынка, у неё – кусок пледа с прищепками по краям; у всех – платье до пола, а у этой девицы не то, что щиколотки, коленки бывали видны! Мирантен часто уходил на неотапливаемую веранду покумекать над шкатулкой. Никто не стремился нарушить его уединение, а коноплянка то принималась расчищать снег под окнами веранды, то усаживалась в дверях картошку чистить, то с вышивкой в руках подбиралась поближе. Парень не выгонял её, потому что сам временами не сидел, уткнувшись в гриву Ветхого Дракона, – всем здесь было нелегко. Настал день, когда она пришла и села напротив парня.

– Купцы тута рыскают. И по нашим и соседским землям. Уже многа дней. Чиста разбойники, всё ищут чё-та, – заговорила ни с того ни с сего коноплянка, словно давно они были давно знакомы.

– Что им нужно? И что тебе от меня нужно?

– Мне?! Ничё не нужна. Я думала, тебе интересна узнать новости. Маму уже отпустили. Она говорит, в колодце сидеть ужасна. Непонятна, как люди внутре выживают. Мама уволилась со службы, живёт в порту. Они с поварихой Звездочёта – лучшие подруги. Нитрай злобный такой, всё-та меня поучает. Запретил с тобой заговаривать – вдруг ты чем-та важным занят. А ты над златом чахнешь. Или что там у тебя в шкатулке?

– Во даёшь!!! Сразу не могла сказать, кто такая?! – рассердился Мирантен.

– Я думала, парни первые должны знакомиться с девушками.

– Мама на меня сильно обиделась? – Мирантен как всегда пропустил мимо ушей неудобный вопрос.

– Она тебя вообще-та хвалит, а ругает тех, которые в колодец её упекли. Нет, она не обиделась, толька считает, что Хинду-Брук нельзя было в крепость пускать. Хинда-Брук сразу взялась за Приморского Короля, чё-та он ей большой чёрный зал отдал и слушается во всём. Отменил границу с Лугами, объявил их частью государства Мрамли, которым когда-та сама Хинда-Брук управляла.

– Ничего себе... – протянул Мирантен. – Так он и земли Ангелины попытается захватить.

– Ты куда? – изумилась коноплянка, видя, что парень запихнул шкатулку в карман и направился к выходу.

– Иди в гостиную, там твоё место, – велел Мирантен, опасаясь, что девица увяжется за ним; приглядевшись к огорчённому лицу коноплянки, он почувствовал укол совести. – Знаешь что, я доверю тебе самую драгоценную вещь на свете. В моей комнате в заплечной сумке лежит модель гафельной шхуны. Пока меня не будет, пусть шхуна хранится у тебя. Вот, чтобы не вызывать подозрений, иди и вышивай со всеми в гостиной. Ясно тебе?

Девушка кивнула и побежала, но не в гостиную, а к спальням. Мирантен усмехнулся про себя: «Выслушать и сделать по-своему, ага. Что ж, справлюсь без кораблика, это ведь мой пропуск ко двору, не более». Парень отправился на улицу.

Ветхий Дракон лежал в гнезде. Он не спал, но и бодрым назвать его было трудно. Чтобы не испугать ящера, Мирантен начал издалека: поделился новостями о купцах, заполонивших Приморские и соседние земли. Известие вызвало неожиданную реакцию. Ветхий Дракон забеспокоился, вылез из-под одеял и на трясущихся лапах стал выбираться из гнезда.

– Постой, куда ты собрался? – воскликнул Мирантен.

– Существует нелепый миф о драгоценном камне в голове у драконов. Вот за этим мифическим сокровищем они и охотятся. Оставаться на виду опасно.

– Если это миф, то никакого камня нет?

– В строении черепа не предусмотрен... – Ветхий Дракон закашлялся. – У меня в голове была опухоль. Хинда-Брук приложила к ней некий предмет, который подавляет рост. Подозреваю, что простуда не проходит именно из-за него.

Мирантен вздохнул. Слишком много совпадений: сплетни из Царства Смелых Наездников; сонливость и рассеянность дракона; умиротворение, которое охватывало самого парня, едва он прислонял голову к массивному загривку ящера. Похоже, в черепе Ветхого Дракона сидел недостающий оберег из ожерелья Лиам.

– Если Хинда-Брук пожертвовала драгоценный камень, чтобы остановить рост опухоли, то значит, она дорожит тобой. Как же она могла бросить тебя ночью в заснеженном поле?

– Не бросала она. Волшебница всё-таки, сама заморозит, сама отогреет. Страдаю ли я при этом, её не заботит. Жив – и ладно.

– Мне нужно знать, чего она добивается.

– Править хочет, неужели не ясно? Дождалась, пока у Ангелины драконы кончатся (последнего прибила сама), притворилась союзницей и оставила при дворе своих министров. Они там быстро наведут свои порядки. Теперь Приморскому Королю голову заморочит, его двор под себя подомнёт. При этом ей совершенно неважно, если кто-то пострадает: один человек, сотня людей, тысяча.

– От драконов люди тоже гибнут. Хинда-Брук не рассказывала, как работает шкатулка?

– Она не сама её делала. Шкатулку подарил Король Жадного Острова, когда Хинда-Брук просила оградить Мрамли от нашествия Комарингов. Шкатулка может что-то сотворить со всеми волшебными силами разом, только прекрасной даме это невыгодно. Она хотела беззаботно править, поэтому драконы с их властью, полученной не от простых людей, были ой как нужны. Так и провалялся дар Короля Жадного Острова, ни разу не использованный по назначению. Очень редко какой-нибудь непоседа открывал шкатулку, но тут же сходил с ума, бросал всё и сбегал неизвестно куда. Старая волшебница надеялась отделаться от тебя с помощью этой вещицы. А ты загляни внутрь всё-таки, – сказав это, Ветхий Дракон улёгся на дно гнезда и закрыл глаза лапами.

«Может, и ты мечтаешь отделаться от меня? – подумал Мирантен. – Впрочем, медлить нет смысла: другого способа открыть шкатулку всё равно нет. Я знаю, Король Жадного Острова не создал бы заведомо плохую вещь. Просто раньше с ней неправильно обращались...» Мирантен осторожно приподнял крышку. Внутри шкатулки вился крошечный рой Комарингов. Они были голодны и злы. Особого ума в них не наблюдалось. Но главное, они были бессильны. Мирантен закрыл шкатулку и спрятал в карман.

– Всё, открывай глаза, – сказал он громко.

– Заглянул? – спросил Ветхий Дракон из-под лап. – И не свихнулся?! Я знал!

На радостях он поднялся на задние лапы, задрал высоко голову, но тут же замер, раскрыв пасть. Он увидел, что к Летней Даче с разных сторон подобрались подозрительные личности. Выглядели они как обычные купцы, которых не счесть в порту. Кто-то держал в руках кривую саблю, кто-то – длинные ножи, кто-то угрожал дубинкой. Увидев, что их заметили, купцы-душегубы ринулись в наступление.

– Разбей ему голову! Достань камень! – слышалось со всех сторон.

Мирантену стало страшно: сейчас у него на глазах совершится убийство, а он ничего не сможет поделать! Мысль о том, что пропадёт недостающее звено в ожерелье Лиам, промелькнула беспокойной мошкой. Её проглотила птица-мысль: пусть пропадут все сокровища мира, кому они нужны, если ради них люди готовы убивать!

– Не смейте его трогать! Дракон под моей защитой! – закричал парень так громко, как только мог.

Атака захлебнулась в паре шагов от него, но не потому, что нападавшие испугались выпученных глаз и грозного тона. Они увидели рядом с Мирантеном Короля Жадного Острова в доспехах, в шлеме с опущенным забралом и с двуручным мечом на изготовку. Топот и вопли угасли, даже ветер перестал дуть. У Летней Дачи некоторое время было тихо, если не считать сопения: купцы-душегубы не привыкли к пробежкам, надутые животы и внезапно отяжелевшие руки утомляли их сверх меры. Потом купцы начали расходиться. Некоторые брели в сторону приграничного леса, иные – в сторону Лугов.

– Я чувствую удивительный прилив сил, – заявил вдруг Ветхий Дракон и вылез из гнезда; ни один мускул у него не дрожал. – Думаю, Ваше Величество не откажется от короткого путешествия в порт?

Король Жадного Острова вложил меч в ножны и поднял забрало. Он улыбался. Подмигнув Мирантену, Король Жадного Острова вскочил на спину дракону.

– Поверить не могу. Он так быстро пришёл на выручку! – прошептал Мирантен, у которого от восторга пропал голос.

– Наверное, потому что ты совершил маленький подвиг, – Ветхий Дракон закашлялся, взмахнул крыльями и, схватив парня передними лапами, взлетел.

С Ветхим Драконом расстались на площади в порту. Подданный Хинды-Брук отправился в Приморскую крепость, где передал конюху наскоро вышитое на куске рукава предупреждение: «Остерегайся старухи». Мирантен проводил Короля Жадного Острова до причала. Они шли рядом, и парню казалось, что от одного присутствия Короля многие удивительные, таинственные вещи становятся понятными и очевидными.

За множеством мачт не было видно горизонта. Настала пора прощаться. Король Жадного Острова смотрел на бывшего босяка с улыбкой. Тому подумалось, что не зазорно обратиться к своему покровителю с просьбой.

– Я хочу перейти в мир своего сна, – сказал он и тут же почувствовал, как кто-то взял его за локоть. Парень обернулся.

– Я с тобой, – тихо проговорил Нитрай. – В счёт долга за мебель, ты мне обязан!

– Мы готовы, – подтвердил Мирантен и взглянул на Короля Жадного Острова. Однако напротив него стояла статуя рыцаря. Статуя была здесь и в тот день, когда босяк приплыл на «Анригге», и все последующие дни, и сегодня – тоже. Мирантен в тревоге оглянулся на Нитрая.

– Нормально всё, – заверил тот. – Ты же не ждёшь, что статуя тебе ответит? Пойдём. После того как Король Жадного Острова услышал твою просьбу, будет совсем не трудно.

– Он меня услышал, я рад. Но как перейти из этого мира в другой? Может, посоветуешь?

– Я говорил, что получил от дракона в дар полезное умение?

– Говорил-говорил. Не тяни.

– Ну-с, давай воссоздадим условия для перехода, – Нитрай потёр руки и огляделся в поисках удобного сидения, но кроме цепей между столбиками ничего не нашёл, пришлось сесть на цепь. – Раньше ты не бывал в том мире иначе, как во сне, правильно? При каких обстоятельствах засыпал, что случалось днём раньше, в каком месте и в какое время спал, что ел перед сном, о чём думал?

– Всегда по-разному.

– Надо найти определяющий фактор. Что-то, что объединяет все случаи, когда тебя посещали сновидения. Вдруг место, которое снится, существует и в нашем мире? Тогда надо найти повторяющиеся предметы и вычислить, где оно.

– Погоди, дай, сам попробую, – перебил Мирантен. – Тюрьма внутри нас; страха нет; свободу не навязать; исчезнуть бесследно нельзя.

– Что ты городишь?! – вскричал Нитрай, желая прервать вопиюще невнятную речь парня.

– Извлекаю из головы главное, – ответил Мирантен. – Ищу мысль, которая станет определяющим фактором. Если нельзя исчезнуть бесследно, то куда пропадает мир, который мне снится? И если человек растворился, а границы остались, то чтобы человек остался, надо...

Нитрай изумлённо моргал.

– Смотри! Граница тает, размыва-а-ается, – Мирантен провёл большим пальцем вдоль леса мачт к небу. Ладонью – вдоль горизонта.

– Что-то у меня перед глазами всё поплыло, – неуверенно проговорил Нитрай. Горизонт вогнулся, море стало крошечным, слева надвинулся сосновый лес, справа накренилась, угрожая повалиться на Нитрая, Приморская крепость. Коренастая фигура Мирантена, наоборот, исчезала: выгоревшие до светло-коричневого оттенка волосы слились с мачтами, веснушчатое загорелое лицо растаяло в брусчатке, остались только широкие кисти рук, плававшие в пространстве и дирижировавшие изменениями видимого мира.

– Но ты учти, – предупредил слуга Звездочёта. – Я возвращаться не намерен. Меня устроит жизнь торговца антиквариатом.

– Да? Значит, и твои воспоминания должны быть размыты, – парень бережно надавил ему на лоб подушечкой большого пальца. Нитрай, которому уже виделись каменные своды над головой, непроизвольно чихнул, зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел себя на стуле за прилавком магазина.

– Что-то я разболелся, – прокряхтел он и достал носовой платок из кармана брюк.

– Идите домой, – посоветовал ему коллега, молодой продавец.

В помещении было зябко из-за кондиционера. Яркий свет металлогалогенных ламп только усиливал ощущение прохлады.

Примечания к пятой части: Есть два вида искажения личности под воздействием волшебства. Первое – обратимо, второе – безнадёжно, потому что происходит по желанию человека, а не вследствие его поведения. В том мире, где живёт Мирантен, человек быстро утрачивает собственный облик, если становится драконом по сути. Мирантен видит людей такими, какими они сами себя воспринимают, а не тем, во что они превратились. Босяк с Жадного Острова не подвержен ограничениям извне, для него и границ между землями не существует. Это вовсе не случайно, ибо следует из его натуры, столь тщательно скрываемого Звездочётом, который благодаря Королю Жадного Острова становится всё ближе и ближе к своему прежнему, человеческому образу. Ещё немного, и вместо звания «Коралловый Дракон», к придворному метеорологу вернётся прежнее имя. Но Звездочёт – исключение из правила, обычно человек либо страдает расслоением души под давлением Комарингов, либо аккумулирует в себе магию и превращается в существо разумное, способное к волшебству, но не похожее на себе подобных – в жабу, василиска, дракона. Пройти обратный путь в этом случае проще, чем излечиться от необратимого расщепления души, зато и процесс идёт быстрее – некоторые не замечают, как становятся непримиримыми защитниками неограниченной власти, военного насилия, главенства идеи над разумом и свободой. Превращение в отвратительное чудище не очевидно тому, с кем происходит метаморфоза. Ему кажется, что он во всём прав, влияние Комарингов ослепляет и сбивает с толку несчастного, который наивно полагает, будто его собственная правота и есть абсолютная и непогрешимая истина.

Часть шестая

«Дождливый, дождливый, холодный город. Он когда-нибудь доканает меня» – бормотала Мила и ускоряла шаг, проходя мимо окон кофеен, чайных домов, ресторанов. Она не хотела видеть тех, кто сидел в тепле, в компании, в душевном спокойствии, не хотела завидовать им. В жизни Милы не произошло ни трагедии, ни драмы. У неё была квартира, семья, друзья в соц-сетях, жизнерадостные одногруппники – ни одной причины ныть и жаловаться. Поэтому она не ныла и не жаловалась, а ходила и ходила по улицам, вымокая под дождём, прогуливая пары, злясь на себя и на маму (за то, что её родила). Изредка из-за туч выглядывало солнце, бесцветный город подсушивался и начинал дышать пыльными красками – в такие дни время бежало по стометровке Мёбиуса легко и стремительно. Всё остальное время Милой владело уныние. Она не видела смысла в жизни. Она говорила себе: «Я никогда не встречу своего героя». С витрин на Милу глядели манекены с преувеличенно длинными ресницами. В их пустых глазах было больше участия, чем в глазах живых людей. Случалось, взгляд девушки упирался в витрину антикварного магазина, где стояли рыцарские латы, и Миле становилось до слёз тоскливо. Настолько тоскливо, что она была готова заговорить с воображаемым рыцарем за стеклом. Отчего же могла страдать молодая здоровая барышня? Она задыхалась от однообразия событий, то повторяющихся дней, от определённости и предсказуемости. Бредя мимо строительной сетки в подземном переходе, Мила представляла, как параллельно с ней плывёт, выпрыгивая на поверхность, песчаный дельфин и выпускает струйки пыли из ноздри. Проходя мимо ограды частного сада, она притворялась, будто заметила в кованых цветочных завитках лукавую обезьянью головку. Городу катастрофически не хватало чудес, он был мрачным, грязным, недобрым. От пьяных людей разило горем, курильщики сутулились около урн, бомжи были вежливей прилично одетых, спешащих прохожих. Город демонстрировал своим обитателям нарочитую отстранённость, которую чувствовал каждый, однако Мила никак не могла привыкнуть к этому. Когда-то она любила свою малую родину, любила маму с папой и старшую сестру. Потом она превратилась из ребёнка в «угловатого подростка», возненавидела идеальную (по словам родителей), во всём превосходившую её сестру, да и отношения с предками тоже испортились. Город перелинял вместе с Милой, он стал крупней, агрессивней. Мила скучала по временам своего детства, по мягким снежным зимам и солнечным вёснам. Ей вспоминались радушные горожане и восторженные приезжие, двухсотлетние усадьбы и пятисотлетние церкви, государственные и частные музеи. Вязы-современники любимого Милой поэта, булочные-пекарни, старинные аптеки в стиле ар-нуво – всё это кануло в прошлое. Художественный салон около дома закрылся, вместо него появился винный магазин. Ремонтные мастерские и цветочные палатки пропали, вытесненные автосалонами и филиалами банков. На месте парка вырос огромный торговый центр, покупки в котором Миле были, признаться, не по карману. Бесчисленные бутики дразнили яркой рекламой. Можно было не обращать на них внимание, но все эти «Салоны красоты», «Подарки для любимой», «Дома мод» говорили ей об одном: ты не красива, ты не любима, ты устарела и твой уютный мирок умер вместе с вышедшей из моды привычкой читать, сидя на скамейке в парке.

«Как нелепо, – думала Мила. – Тот, кто приехал сюда на заработки, ругает город, как будто он виноват, что приезжим неуютно. Тот, кто купил модный автомобиль, считает пешеходов нищими, но не распространяет это на себя, когда вылезает из авто. Тот, кто приобрёл квартиру, считает себя местным, ему невдомёк, что коренных жителей почти не осталось». Ощущение жести, подпиравшей изнутри горло, мучило Милу. Голова разбухала от внутренних диалогов. Но она не могла остановиться, кружила и кружила по знакомым районам, как больная рыба по поверхности пруда. Со стороны могло показаться, что девушку подтачивало одиночество, однако Мила и среди людей чувствовала себя стеснённо. В продуктовом магазине она сторонилась промоутеров, уговаривавших попробовать новый продукт. Пожалуй, в её мнительности был виноват отец, он тоже никому не доверял. «Государство формирует рабов посредством пищи, – твердил он дочерям. – Попомните моё слово: кто ест дешевый сыр, тому самая простенькая мышеловка сломает хребет». У Милы хватало ума, чтобы не лопать фаст-фуд, но не было денег на здоровое питание, поэтому она пила кефир и ела крабовые палочки, питая организм бифидобактериями и фосфором, к тому же всё это было удобно поглощать на ходу. Миле было необходимо двигаться, постоянно двигаться. И думать, казня себя за бесполезное существование. Мысленно спорить с родителями. Пытаться понять, почему же всё так беспросветно в жизни.

Чёрно-белая действительность, сквозь которую пробивались тусклые вспышки эмоций, казалась Миле тошнотворной. «Плитка для вас», «Дом мод», «Мир антенн» – ничего общего с той картиной мира, которая устроила бы её. Один антикварный магазин и был способен привлечь внимание. Старые вещи, как будто тёплые от многократного прикосновения человеческих рук, нравились девушке. Они прятались за стеклом под винтажным полукруглым тентом. Они тоже не разделяли стремления ныне живущих к сверкающей новизне. Мила часто останавливалась у витрины, разглядывала граммофон и телефонный аппарат, которому одному и подходила фраза «повесить трубку». Всё это безнадёжно устарело и никогда уже не будет востребовано суетной многомиллионной толпой. Мила мысленно обращалась к вещам: «Лежите, никому не нужные; вас купят для антуража, а пользоваться не будут; служить верой-правдой – теперь не про вас. Вера, правда, рыцарство вышли из моды, не так ли, мой дорогой рыцарь?» Как ни странно, уверенности в том, что рыцарь поддержал бы её мысль, будь он внутри выставленных на обозрение лат, не возникло. Однажды закравшаяся мысль о таинственном собеседнике подарила девушке ощущение разделённой тайны. Миле хотелось возвращаться к антикварному магазину снова и снова. Немного стесняясь того, как она выглядит со стороны, она часто подходила к витрине, касалась стекла, одними губами шептала: «Ты там?» И понимала – да, там. На головы прохожих сыпался мокрый снег. Мила навещала воображаемого рыцаря каждый день. Улыбаясь в душе, она думала о нём: «Никогда не солжёшь, не предашь. Будешь всегда на моей стороне. Станешь сражаться за меня и никогда не бросишь одну. Услышишь, поймёшь и примешь меня такой, какая я есть. Ты идеален и прекрасен. Я сама тебя выдумала». С последним, она чувствовала, рыцарь был не согласен. «Хорошо. Завтра я вернусь, и мы поговорим», – обещала Мила каждый раз на прощание. Жить с этим чудом в душе, с островком понимания посреди города-моря, чуждой ей стихии, – вот чего ей по-настоящему недоставало. Жаль, что меньше чем через час девушка теряла дивное спокойствие, её внимание заполняла привычная суета, а потом добавлялся и привычный сплин. Чудо длилось недолго.

Однажды над городом поднялось солнце, ни одна туча не встала на его пути. Можно петь, танцевать, сесть на велосипед и лететь по улицам, улыбаясь всем подряд. Как кстати подвернулся знакомый антикварный! Мила почувствовала благодарность. Кому? Она и сама не знала. Нырнув в полукруглую тень, достала расческу, пригладила волосы, всмотрелась в отражение: с другой стороны витрины кто-то глядел на неё. Справившись с испугом, она убедила себя не бояться рыцарских лат – не первый раз видит их. А может, и первый – раньше она не приглядывалась пристально, и лишь теперь разглядела, что серо-синюю бликующую поверхность нагрудных доспехов испещряло чернение, на локтях торчали шипы, забрало было поднято. Мила снова вздрогнула: внутри кто-то был! Он все-таки был там! Колечки кольчужного оголовья обрамляли лицо. Борода и усы были настолько ладно уложены, что казались нарисованными. «Привет», – сказала Мила и не услышала звука собственного голоса. Сон о солнечном утре, хорошем настроении и загадочном рыцаре прервался. На улице было пасмурно, туман скрывал макушки высотных зданий – как всегда беспросветно-уныло! Переживая горчайшее разочарование, Мила протёрла глаза и села в постели. Конечно, можно было попробовать вернуться туда, где она проснулась счастливой, или начать наконец-то жить в этом мире: сходить на пары, купить для разнообразия салат и минералку, позвать подругу на выставку (полгода собирались), присоединиться к одногруппникам, когда те опять соберутся в кино. Мила выбрала третий, самый тухлый вариант отправилась бродить по городу.  Воздух горчил от сырости. Прохожие вокруг кашляли и чихали. Ноги Милы мёрзли в резиновых сапогах, голова кружилась. Температура? Может быть. Временами Миле казалось, что она может потерять равновесие, тогда она прислонялась лбом к холодной витрине какого-нибудь бутика и стояла, пока кожа лба не начинала болеть. Одна из витрин помогла лучше прочих: прошло не только головокружение – грустные мысли отступили на второй план. «Что ж мне так спокойно, как покойнику в гробу? – спросила себя Мила, подняла глаза и улыбнулась. – Конечно! До боли знакомое место. Антикварный магазин». Латные доспехи по-прежнему охраняли сокровища, но было что-то ещё, что-то новое. Задняя стенка витрины, не позволявшая разглядеть интерьер магазина, стала прозрачной. Мила с любопытством рассматривала людей за прилавком. Старый продавец показался ей суетливым и неинтересным. Его напарник, наоборот, привлёк внимание скульптурной неподвижностью. Высокий, очень худой, бледный (на фоне бледной кожи тёмная шевелюра выглядела почти чёрной) юноша был одет в деловой костюм с белой рубашкой без галстука. Стрижка аккуратно уложена, лицо идеально выбрито. Мила слегка удивилась тому, как сильно контрастировали широкие кисти рук с общей худобой продавца, отрешённо глядевшего в пространство перед собой. В магазине находилась парочка покупателей, но они выглядели слишком заурядно, чтобы заинтересовать девушку.

С того дня сплин как рукой сняло. Пустые дни наполнились ожиданием. Мила развлекала себя мелкими домашними делами, прогулки она оставляла на вечер. Проходя улицу за улицей, она избегала место, где стоял антикварный. Не то, чтобы совсем уж избегала, она непременно бывала там, но не чаще одного раза в день. Это было событием, своеобразной конфеткой, отказаться от которой невозможно, а злоупотреблять – совестно. У витрины антикварного девушка замирала и всматривалась в полутёмное помещение, пока не находила взглядом молодого продавца. Она могла смотреть на него бесконечно долго, однако стоило ему поднять взгляд, как невидимая струнка звонко лопалась, и девушка торопилась отойти от витрины. Купить в магазине она ничего не могла, спросить о какой-то определённой вещи – знаний не хватало, так что приходилось под белым флагом шагать домой. Юноша из антикварного даже снился ей. Например, ей снилось, как они вдвоем сидели в кафе; он складывал из салфетки кораблик, она говорила о каких-то простых наивных вещах, рассказывала о себе, о родных. Спросила: почему ей кажется, будто они живут не в одном городе, а в разных вселенных? Юноша улыбнулся дружелюбно: «Мне часто снится твой город. Раньше я всё время пытался проснуться в нём. Думал, что смогу открыть дверь и выйти в твой мир, но скажи, куда бы я делся в своём мире?» «Ты бы умер там?» – ахнула Мила, пугаясь собственного вопроса, самой мысли о том, что может потерять человека, с которым едва успела познакомиться. «Дело не в этом. Нет какого-то особого мира, в котором ты живёшь». Паника охватила Милу. «Неужели меня нет?!» – она закачалась, потеряла равновесие. Исчезли бумажный кораблик, кафе и парень, который отвечал ей: «Всё зависит от восприятия», – но его слова размылись, рассеялись. Сознание рывком вернуло Милу в реальность. Девушка лежала как труп. Она понимала, что не спит, но пошевелиться ей не удавалось.

Придя в чувства, она вскочила с кровати, умылась с особым усердием и побежала на учёбу. Наверстать упущенное было не поздно. Две недели усердного труда, и она догнала одногруппников во всём, кроме лабораторных работ – с этими пришлось повозиться подольше. Мила успешно сдала зачёты и экзамены, отгуляла каникулы и, как многие, переболела гриппом.

Холода отступили было, но снова вцепились в город с утроенной силой. Милу начала одолевать привычная тоска, делавшая мир тусклым и серым. Надвигалась рутина нового учебного полугодия, предчувствие неотвратимой и бесполезно-однообразной жизни удручало и лишало желания шевелиться. Теперь девушке снилось, будто она пытается сбежать от монохромной действительности через дверь антикварного магазина. Во сне она открывала дверь, но на пороге сталкивалась с молодым человеком, который собрался выйти наружу. В одном из снов он вышел на порог, чтобы передать ей что-то. У неё в руках очутилась драгоценная вещь, которую нужно было непременно спрятать. Мила развернулась прочь от магазина и побежала, не глядя по сторонам, уворачиваясь от прохожих. Расстегнув пальто, спрятала нечаянное сокровище, которое не посмела разглядеть. Она ведь не купила его. И на подарок мало похоже. Как только эта мысль возникла в сознании, бежать дальше стало невозможно. Мила остановилась. Жаль, нестерпимо жаль отдавать эту вещь. Сверху посыпался мелкий пушистый снег. «Наверное, зябко», – подумала Мила, подняла воротник и поняла, что спит.

Ощутив всю себя, с ног до головы, она догадалась, что сжимает в руке пуговицу ночной рубашки. «Драгоценность, как же, – поддразнила она себя и внезапно приняла решение сегодня же зайти в антикварный магазин. – Ничего необычного или опасного нет в том, чтобы зайти в магазин в центре города. В самом деле, смешно бояться». Однако когда Мила пришла на место, на закрытой двери висело объявление: «Переоценка». Горькое, злорадное, обидное чувство охватило девушку. Именно сейчас! Именно тогда, когда она набралась смелости и пришла.

Из-за инфо-столба выглянула собака. Заметив её краем глаза, Мила шарахнулась в сторону, наступила на ногу прохожему. Пробормотав извинения, девушка вернулась к двери магазина. Прохожий не выказал обиду и не поторопился уйти. Напротив – он остался и подозвал собаку. Псина слабо вильнула хвостом, сделала несколько шагов вперёд, то и дело поднимая на Милу виноватые глаза и быстро отводя взгляд в сторону. Мила пригляделась к прохожему: батюшки, это же тот самый продавец! Одет он был непривычно: на нём были замшевые туфли, какое-то подобие спортивных штанов и куртка из меха неизвестного, но очень пушистого зверя. И ещё продавец был загорелым, а не бледным, но возможно, двойное стекло витрины искажало истинные цвета.

Молодой человек погладил собаку и подмигнул Миле.

– Ну, пойдём, – нерешительно предложила девушка. Они двинулись прочь от антикварного магазина. Собака поплелась за ними. Мила зашла в продуктовый, купила пару сосисок. Собака покорно склонила голову, когда перед ней положили угощение, но есть не стала. Мирантен подумал: «В этом сне у меня должны быть деньги. Какие-нибудь забавные, не похожие на монеты». Он зашёл в магазин, набрал больших красивых упаковок, с потоком покупателей подошёл к кассе, расплатился карточкой. Мила ждала его на улице. Собака ушла, налетевшие голуби самозабвенно клевали сосиски через кожуру.

– Сможешь что-нибудь приготовить? – спросил Мирантен, выйдя из продуктового с двумя огромными сумками. Мила кивнула. Обычно она не приглашала парней в дом, но это был необычный гость – тот самый парень из антикварного!

Пока они шли, Мила молчала. От волнения у неё слегка дрожали руки. «Сложно поверить в неудачу с переоценкой, хотя... Если привыкнуть к обломам, то они и не удивляют, – думала она. – Гораздо сложнее поверить в везение. Потому что нереально встретить на улице вот так, запросто, человека, с которым мечтаешь познакомиться».

Мирантен наблюдал, как девушка суетилась, раскладывая покупки. Некоторые ящики светились изнутри, из иных обдавало холодом, а в одном шкафу был спрятан жар. Теперь Мила говорила без остановки

– Ух, сколько вкусностей! В доме никогда столько не было, мама зарабатывала много, но из еды покупала только самое необходимое – она копила на квартиру за рубежом. Отец всю жизнь трудился в конструкторском бюро, не увольнялся даже тогда, когда не платили, на финансовую помощь с его стороны мы и не рассчитывали. Старшая сестра, – тут Мила надулась и начала передразнивать. – «Почему ты опять не делаешь уроки? Заметь, Алла учится на одни пятёрки». Или вот ещё: «Надо быть вежливой и послушной, бери пример с сестры!» Ну, Алла зарабатывала репетиторством и все деньги тратила, конечно же, на на себя. Ладно, что мы всё об одном и том же. Завтра опять похолодает, лужи замёрзнут, дворники начнут посыпать тротуары гадкой химией.

Мирантен вскользь заметил, что на острове, где он появился на свет, было всегда тепло, а в Приморские земли зима приходит регулярно, она короткая и снежная.

– Так ты из Приморского края? Ммм... Обожаю курицу, – Мила объяснила, что в микроволновке в режиме «умный повар» выпекался цыплёнок. Этим она постаралась скрыть разочарование. «В конце концов, – подумала она, – ничего страшного нет в том, что человек приехал издалека. Может там, где он жил, тоже были библиотеки, театры и концерты камерной музыки. Наверняка были, жаль, нет гарантии, что он всем этим интересовался».

Мирантен не знал, о чём рассказать, чтобы снова не вызвать гримаску недовольства на лице девушки. На стене висела большая фотография. Заметив её, Мирантен воскликнул:

– Я был на его корабле! – и невольно осёкся, как как не знал имени капитана.

– Это Гагарин.

В разговоре образовалась пауза. Парень размышлял: зачем ему столько бытовых подробностей из мира сна? Может ли быть в словах девушки скрытый смысл? К чему прислушиваться? О чём расспрашивать?

На столе лежала стопка салфеток. Мирантен взял одну и сложил незатейливую фигурку. Мила перестала хлопотать и уставилась на кораблик в его руках.

– Послушай, я же видела тебя во сне! Мне снилось, что ты делал кораблик, – сказала она и мысленно выругала себя за то, что не совладала с голосом, который выдал её нечаянной хрипотцой. Парень мог подумать, что она придаёт слишком большое значение его персоне!

Мирантен поднял на девушку ясный, дружелюбный взгляд.

– Деревянный кораблик? С мачтой и парусами?

– Нет, бумажный. Точь-в-точь такой, как сейчас.

– А-а-а, – Мирантен заметно погрустнел. – Это не то. Это как любить блюдо из курицы, а не саму птичку.

– Не поверишь, у меня была курица! Родители отправляли нас с сестрой на лето в деревню, – Мила задумалась. – У меня было странное детство. Меня не баловали, я всегда жила с ощущением, что они вот-вот увидят что-то такое и отругают. Удивительно, что родители разрешили держать цыплёнка. Правда, с ним неудачно получилось: старшая сестра затискала, пока я корпела над сочинением. Мама даже на каникулах умудрялась нагрузить меня заданиями. Мне не разрешали распоряжаться своим временем. Посидеть, подумать, помечтать. Или посидеть, не думая. Или полежать без полезной книжки в руке.

– Она заботилась о тебе.

– Неправда! Каждый из них заботился о себе. Папа всё время был недоволен своим положением, ругал правительство, людей, всё на свете. Мама и сестра обсуждали каки-то темы, которые от меня скрывали. Такое впечатление, что у них было тайное общество, куда мне не давали ходу. И что злит меня сильнее всего, полгода назад мама сказала: «Сделай фото на визу. Мы подаём документы и уезжаем. Мила, не спорь, мы с отцом и Аллой считаем, что так будет правильно». Я тогда чисто из вредности сказала, что мне уже восемнадцать, и я сама решаю, что правильно. В общем, я заявила, что никуда не уеду. Папа неожиданно поддержал меня, и...

Не договорив, Мила с усердием принялась за сервировку стола, тем более что запищал один из шкафов. Цыплёнок был готов, но Мирантену расхотелось есть.

Он размышлял и сравнивал. Во внешности Милы ни одна черта не напоминала дочку Хап-Пальца. Мелкорослая, угловатая, худая Кари-Ца была смуглой, темноглазой, а уж цвет её волос определить было невозможно – клочок спутанной грязной шёрстки. Тёмно-русые волосы Милы блестели как дорогая ткань, рост был выше среднего, фигура сложена гармонично, слабые руки двигались с изяществом, чистая белая кожа выглядела холёной. Характеры девушек разительно отличались. Самоуверенная, насмешливая Кари-Ца понимала своего отца, верно служила Ангелине, к тому же оказалась заботливым другом. Мирантен усмехнулся про себя, вспомнив, как она выбросила обратный оберег в лужу, чтобы избавить парня от дурного влияния. Эту кроху, разъезжавшую на курице, он готов был до последнего разыскивать её.

В противоположность Кари-Це, Мила застыла в восприятии мира, она не желала сдвинуться с места, чтобы изменить жизнь к лучшему, лень поработила её. Хотелось сбежать от этой нежной, ухоженной, тихой, благовоспитанной девушки, зацикленной на своих проблемах.

Мама ругала нашу медицину, – продолжала Мила, наблюдая, как таяла стопка салфеток и росла бумажная флотилия на краю стола. – Отец возмущался, что в стране нет порядка. А сестре вообще было всё равно. Вот, поехали искать, где лучше. Я так не могу.

– Ты уверена, что твои родные без потерь добрались до нового места? – спросил парень, не поднимая глаз.

Мила фыркнула.

– Нормально они добрались. Переводят каждый месяц деньги, чтобы я платила квартиру, свет и газ. Изредка звонят по скайпу, интересуются, как у меня дела. Живётся там, конечно, не сладко, но ими драконов не кормят. Цивилизованная страна, не то что у нас, – Мила спохватилась. – Ты не подумай, я люблю Родину. Просто не так, как другие граждане. Я люблю её историю, природу, культурное наследие. А для народа Родина – это царь. Народ поклоняется тому, кто сел на трон. Какой бы человек не пробился наверх, его будут любить и уважать. Не потому, что он достоин этого, а потому что он на троне. Да, у нас проводят выборы, но голосуя за того, кто следующим вскарабкается на верхушку айсберга, мы не можем повлиять на подводную часть или удалить всё, что прилипло к трону. На бумаге у нас демократический строй, а на деле – феодальный, средневековый.

– Скажи, в твоём мире есть существа, которые выкачивают силы из людей, взамен награждая иллюзией благополучия и счастья? – спросил, наконец, Мирантен.

– Они именно такие. Хорошее определение. Людьми их не назовёшь. Выкачивают из страны ресурсы, а гражданам врут, что жить стало лучше, жить стало веселее.

– Они невидимы?

– Считай, что невидимы. Обычному человеку их на улице не встретить, вопрос не задать. Эти существа управляют страной, хотя в управлении ничего не смыслят. Прячутся на спец.дачах, загораживаются от народа спец.охраной. Строят направо-налево золотые дворцы, в которых и пожить-то не успевают. Жадные, алчные.

– Люди от них погибают?

– Ну, например, за то, что я тебе на кухне всё это рассказала, мне ничего не будет. И ты тоже жив останешься. Это так называемая «свобода слова». Но если я крикну всё то же самое на площади, напишу плакат или, не дай бог, сниму репортаж, меня сразу же арестуют, будут надо мной издеваться, а потом повесят в тюрьме на резинке от собственных трусов. Так что – да, от них погибают.

– Понятно. Надо менять реальность.

– Насмешил, – Мила невесело улыбнулась. – Представь, что я пожертвую жизнью, чтобы объяснить людям необходимость менять, как ты говоришь, реальность. Мне элементарно не поверят, потому что зомбоящик говорит им другое, каждый день и на разные лады. Если меня убьют, я не увижу, как мир изменился, стал чище и лучше. А мне бы хотелось увидеть.

– Ты боишься смерти?

– Да, боюсь. Что тут удивительного? Я не хочу перестать дышать. Мне страшно подумать о той минуте, когда я перестану существовать. Ведь я ничего больше не почувствую, не узнаю. Не увижу, что будет дальше...

Странно. Тебя не беспокоит, что ты не видела всего, что было до тебя? Представь, появлялись города, строились храмы, создавались шедевры, и всё это – без тебя.

– Ты прав, мне жаль, что я не застала процветание своей Родины, пропустила время, когда изобретались спутники, когда предки блистали при императорском дворе, когда были открыты новые земли. Я ненавижу людей, которые сегодня правят страной. Они убогие внешне, подлые внутри. Они делают мерзость за мерзостью, губят страну и народ. А самое главное, что и моя жизнь может прерваться, если я случайно попаду под колёса их машин или на их войну. С нынешним положением вещей это неизбежно.

– Хочешь, научу тебя бороться с ужасом неизбежного? – Мирантен улыбнулся, словно не раз проделывал этот трюк. – Вот представь. Ты стоишь в толпе напротив огромного беспощадного чудовища. Оно надвигается на тебя. Если отступишь и побежишь, оно неминуемо догонит и проглотит тебя. Кто-то валяется у чудовища в ногах, рыдает и молит о пощаде – бесполезно. Оно непреклонно. Разве ты станешь паниковать и плакать, зная, что слезами его не разжалобить? Нет! Ты гордо выпрямишься, ты рассмеёшься ему в лицо. Ты ему покажешь! И это не будет выглядеть жалко, потому что ты будешь сражаться отважно, вдохновенно, без устали.

– Я смогу победить? – затаив дыхание, спросила Мила.

– Конечно. Ведь ты не будешь бояться.

– А если оно меня слопает?

– Люди за твоей спиной увидят жизнь без страха. Они подхватят идею, поверят в свою силу. А за ними воспрянут и остальные. Послушай, – проговорил парень тихо и ласково. – Почему ты забываешь о том, что внутри тебя – живая душа? Как вообще можно забыть о ней? С живой душой бояться смерти нелепо.

Яркий луч осветил кухню. Первый раз за хмурую, холодную весну на город с задором глядело солнце. Мирантен примерял на себя только что сказанные слова. Как же он сразу не сообразил, что они предназначались не девушке, а ему самому! Именно ему не хватало мужества восстать против Комарингов. Ему следовало сбросить их иго и освободить людей всех земель от волшебного рабства.

Мирантен бесшумно поднялся и вышел из кухни. Выбравшись из квартиры, он ускорил шаг и по лестнице нёсся во всю прыть.

– Предположим, – бормотал он, выбегая на улицу. – Я подбодрил себя и решил действовать. Не проще ли начать с этого мира? В нём нет волшебства, я с этими «всесильными» буду на равных. Я смогу установить здесь правильный миропорядок. Или это – самообман?

Пробежав пару кварталов, он остановился у того инфо-столба, где встретил Милу. Оглядевшись, увидел рыцаря в витрине антикварного магазина.

– Я такой же, как эта девушка: ною, рассуждаю и ничего не делаю! Если останусь здесь, то потрачу уйму времени, изучая целый мир. Утону, разбираясь в его людях, в его ценностях, и никогда не разыщу Кари-Цу... Да что ж я за человек! – воскликнул он, рассердившись сам на себя; собака, прятавшаяся за столбом, поторопилась отбежать прочь. – Надо действовать, идти в атаку, а я уговариваю себя не бежать с поля боя!

Мила собиралась рассказать Мирантену о своих снах: как внутри рыцарских доспехов в витрине антикварного магазина она увидела кого-то очень знакомого и близкого; не то, чтобы она знала его в лицо, а просто возникло такое ощущение, что это – не случайная встреча. Но окружающие предметы плыли у неё перед глазами. Наверное, всему виной было солнце, ослепившее её на мгновение. Или слёзы, которые выступили при мысли о том, что придётся когда-нибудь умереть, но может быть, не даром. Мила опустила голову и постаралась незаметно вытереть глаза. Она услышала, как в подъезде что-то грохнуло, похоже, захлопнулась дверь. Девушка подняла голову. Она была на кухне одна. Не догадываясь о том, что произошло, она выбежала на улицу: непривычно мало народу, Мирантена нигде не видно. Мила прошлась по соседним улицам, не веря, что он мог исчезнуть, ничего не сказав. Объявление о переоценке с двери антикварного пропало, но дверь была закрыта.

Мила металась по городу до позднего вечера, то заходя домой, то снова выбегая наружу – безрезультатно. Не понимая и не принимая случившееся, она вернулась в квартиру и, не раздеваясь, легла на кровать поверх одеяла. Что она сказала не так? Что не так сделала? Голова кружилась, поворачивая Землю вокруг кровати, роняя Милу в бесконечное пространство.

Ей приснился старинный город: высокие тёмные двери, обшитые тёмным деревом, вычурные дверные замки. По улице двигалось праздничное шествие. Впереди, на слоне ехал кто-то прекрасный, возможно, именно его она ждала всю жизнь; нарядно одетые и украшенные цветочными гирляндами люди пели гимны. Лицо её избранника божественно красиво. Оно было фиолетовым. Нет, золотым! Взгляд полон любви и сочувствия. Очень знакомое лицо. Мила почему-то убежала прочь. Вместе с Мирантеном она поднялась на безлесный холм, залитый неярким солнечным светом. Вдвоём они шуршали жёлто-бурыми листьями, густо засыпавшими бетонные плиты недостроенной плотины. Мила знала, что они сбежали и теперь бесцельно, свободно шагают куда-то. Перед ней возникло золотое лицо. Мирантена больше не было рядом. Ничего больше не было. На Милу накатила тоска смертная. Невысказанной мыслью пронизало весь сон: «Я люблю тебя. Каждого из вас люблю». Мила услышала стук собственного сердца. Ей захотелось задать вопрос, но золотое лицо растаяло, удержать его было невозможно.

Мила проснулась. Она видела сквозь слёзы окружающие предметы. Жизнь больше не казалась ей чёрно-белой.

Примечания к шестой части: Если пытливый ум читателя уже раскрыл секрет Короля Жадного Острова, то это примечание не удивит и не расскажет читателю ничего нового. Во сне, в собственном воображении и в мечтах мы можем видеть Короля Жадного Острова своим другом, направляющим, советчиком. Мы обращаемся к Нему с просьбами и верим, что просьбы будут услышаны. Единственное, чего мы не можем, – быть с Королём Жадного Острова на равных. Разумеется, пока Он сам этого не захочет. Ведь и у Него есть свободная воля, а также много разных миров, в которых Он её реализует.

Создавая мир, Король Жадного Острова закладывает в него добро и зло, волшебство и рационализм, неизменные законы для неодушевлённых предметов и непрерывную изменчивость живого. От того, как развивается мир, зависит, разовьётся ли царство растений, установится ли тирания рептилий, восторжествует ли разумная форма существования животных. Там, где живёт Мирантен, деятельность людей вызвала к жизни Комарингов, поэтому лишь сами люди могут избавиться от этих паразитов.

Часть седьмая

Мирантен открыл глаза. Узкие каменные стены, высокий потолок – парень понял, что проснулся в своей комнате, в Приморской крепости. Ноги покалывало, руки были вялы. Мирантен покрутил кистями рук, сжал и разжал кулаки, осторожно поднялся с тюфяка и начал разминаться. Перед его мысленным взором вставали картины из прежней жизни на острове. Как он бегал по залитым солнцем улицам, как ел у костра жареную рыбу, как купался в море, как сидел на валунах и смотрел на чаек. Какое счастье было повстречать Короля Жадного Острова! Не страшно, что не сбылась мечта увидеть кораблики в королевской лавке. Парень готов был простоять весь вечер у ворот виллы-музея, чтобы подобрать деревянные стружки и обрывки верёвок. Там, в тени деревьев, его покровитель раздумывал над чем-то, держа в руках ладью. «Кому предназначалась ладья? Тот человек уже покинул остров? Если так, то куда, интересно, он отправился?» – раздумывал Мирантен.

Откуда ему было знать, что Король Жадного Острова в тот вечер держал в руках модель прошлого, а не будущего. Король помнил каждый случай, когда люди просили о покровительстве, о заступничестве, о спасении, – он всегда приходил на помощь. Но однажды просьбы угасли: Комаринги напали на мир с неистовой беспощадностью, никто из людей не смог противостоять им. Увидев, что от процветающей страны, носившей название Славные Земли, не осталось камня на камне Купцы из Города взмолились: Купеческий Город оставался единственным обитаемым местом между морем, полным солёной воды, и «морем», полным бескрайнего одиночества и песка. Они, как помнил Король Жадного Острова, не желали сдаваться сводящему с ума волшебству. И за это получили в дар шкатулку. С её помощью нашествие Комарингов приостановилось, а город получил прозвание Вечный. Увы! Одержав победу, купцы не стали церемониться с волшебной вещицей. С её помощью они принялись расправляться с конкурентами и врагами. Предпоследний обладатель шкатулки был отъявленным злодеем, губившим людей ради забавы. Вот тогда-то Король Жадного Острова отправил за шкатулкой одного своих героев. Тот предстал перед негодяем в жалком виде: в рваном плаще и нищенской одежде. Сказал, что скитался по Старой Пустыне в поисках чуда. Спросил, куда ему направиться далее.

– В Старых песках чудес не найдёшь. Вот в Новой Пустыне есть кое-что удивительное. Там стоит монастырь св. Комарингов, он весьма непрост, – принялся разглагольствовать купец. Он возник на голом месте, и все спешили жертвовать средства на его возведение, хотя никто не мог объяснить, чем это выгодно и на кой сдалась такая благотворительность. В Новые пески отправились лучшие архитекторы на самых выносливых верблюдах. Все они как в воду канули. Рабочие на лошадях поехали туда же: кому сон вещий приснился, кому – откровение во время молитвы снизошло. А были и такие, кто из любопытства вслед за другими потянулся. И снова – молчком, будто и не уезжал никто. Из Города, скажу тебе, ни один купец не тронулся, все только наблюдали, что дальше будет. За морем стали поговаривать, видно, что на строительстве монастыря можно неплохо заработать. Из дальних мест понаехали всевозможные мастера, караван наняли (мой предок караван снаряжал) – за рабочим людом в пески ушли. Ни слуху, ни духу опять. Много времени прошло, прежде чем монастырь начал людишек «выплёвывать». Торговля в те годы шла очень бойко, для купцов было привычным делом задерживаться в лавках до темноты. И вот видят они как-то раз: плетутся через городские ворота верблюды, на вид все какие-то неухоженные, будто год не кормленные, а на них – люди, обожжённые солнцем, изнурённые. Все, как говорится, худые что твой скелет, и безумно пить хотят. Помнится, многие наварились в тот вечер на простой-то воде.

Давясь от беззвучного смеха, купец закачался вперёд-назад.

– Потом караван вернулся. Те из мастеров, которые с верблюдов на ходу не падали, требовали сразу еду. И не воду к еде, а чего покрепче. Другие слова вымолвить не могли, с ними уже доктора разбирались. Всем этим горе-путешественникам устроили навес посреди городской площади. Двое суток Город не закрывал ворота. Вернулись и мастеровые, и рабочие, и учёные люди. Площадь была переполнена приезжими, которые всё пили да ели. Предок мой говорил своему внуку, моему деду, а тот уж – мне, что горожане всем остались довольны, кроме одного: приезжие ничего о монастыре рассказать не могли. Помнили, как уезжали да как возвращались, и всё.

– Ты знаешь, что с ними произошло в пустыне?

Конечно! – тусклые глазки купца самодовольно блеснули. – Я один и знаю.

Он полез в карман, нащупал и достал шкатулку величиной с грецкий орех. Повертев её в пухлых пальцах, спрятал обратно.

– Всё здесь... За то, чтобы увидеть секрет Комарингов, люди платят бешеные деньги. Дело стоит того. То, что внутри шкатулки ключ ко многим загадкам монастыря. Хочешь взглянуть?

Купец уставился немигающим взглядом на собеседника, от чьего ответа зависел исход встречи: если человек наивно пожелает узнать секрет, купец потребует непомерно большое вознаграждение, а получив его, позволит заглянуть внутрь шкатулки, отчего человек потеряет рассудок и убежит, не заботясь об имуществе, а владелец шкатулки всего лишь присмотрит за его вещами – это даже не грабёж, а просто рачительность и проявление любви к ближнему. Если же странник попытается отнять волшебную вещицу, то купец ею же и защитится от нападающего, правда, прибыли тогде уж не получит. В любом случае, в убытке он не останется.

– Ни бешеных, ни здоровых денег у меня нет, – сказал странник небрежно. – Руки, ноги, голова, да ещё вот этот старый клинок, который не стоит и монетки, – вот моё богатство.

Купец, однако же, был не из тех, кто обманывается нарочитой искренностью. Он знал, что клинок в умелых руках стоит подчас дороже денег.

– С оплатой не тороплю. Ведь ты знаешь, что у меня – самая дивная вещь из всех, что есть на свете. Если ты действительно ищешь чудо из чудес, то сам поторопишься и расстараешься достать то, что я захочу.

– Чего же ты хочешь? – не скрывая иронии спросил странник.

– Дом с землёй в твоей стране, три тысячи монет, коня или вместо коня девушку. Подпишем договор. Попытаешься меня обмануть, расторгаю договор и ничего тебе не возвращаю, – без церемоний выложил коварный торговец. – Деньги и животное – вперёд! Далее, шкатулку будешь смотреть из моих рук, пока глаза не отведёшь, или не зажмуришься, или не лопнут они, твои гляделки. Открою всего один раз. Если отскочишь, отвернёшься, закашляешься – пеняй на себя. Всякое там «соринка в глаз попала», «слёзы помешали» не принимаю и второй раз заглянуть не дам.

Странник слушал серьёзно, но несколько рассеянно. Похоже, история, сочинённая предприимчивым злодеем, не увлекла его.

– Плут ты, братец – задумчиво сказал он.

Купец засмеялся, поглаживая карманы.

– Знал бы ты, скольких простаков облапошил мой предок, – сказал он, впадая в доверительный тон. – Прежде-то люди поглупее были. А ты – дельный человек, тебя обманывать не стану: одного взгляда внутрь шкатулки на всю жизнь хватит. В монастырь Комарингов соваться-то нечего. Пока доберёшься туда, уже не в ладу с собой будешь! Да сам монастырь немало сил из тебя выпьет. Одно прикосновение Комарингов смертельно, веришь ты в них или нет. Так что безопаснее через шкатулку смотреть, что в монастыре делается, как всё обустроено, чем монашки заняты. Прямо отсюда и поглядишь, что там интересного. А главное, шкатулка покажет, где по всему миру клады зарыты. Ты, конечно, спросишь, отчего я сам эти сокровища не добуду, а я тебе отвечу: я не жадный, мне дома и мешка монет хватит, да и недосуг по всему свету разъезжать, опасностям себя подвергать, особенно на обратном пути, к тому же лавку оставить не на кого. А вы, странники, отовсюду в наш Город едете, вам сподручнее денежку заплатить, а место, где богатство схоронено, поближе к своему дому выбрать. Ну, как? Раскошелишься ради собственного будущего?

– Может, просто отдашь мне шкатулку? – со скукой на лице предложил странник. – Или продай. Назови цену.

– Да чтоб ты сдох! – рявкнул купец, раздосадованный тем, что сделка не удалась. Он приготовился сунуть в лицо собеседнику раскрытую шкатулку.

– Договорились, – миролюбиво отозвался странник. Лёг и умер. Он рисковал быть растерзанным псами, отравленным ядом, проколотым ножом, разрубленным саблей, но всегда берёг свою жизнь, сражался за неё – он знал, что наступит день, когда придётся ценой жизни исполнить волю Короля Жадного Острова.

Купец для верности перерезал страннику горло. Потом обшарил дырявые карманы – поживиться было нечем. Выпрямившись, он назидательно и благодушно произнёс над телом: «Если не могу отдать шкатулку в чужие руки, моей вины в том нет». Отвернувшись от мёртвого, он схватился за горло в тщетной попытке вздохнуть. Перед ним стоял тот же странник, живой и невредимый. Легко коснувшись груди вероломного купца, он остановил паниковавшее сердце. Без пульса, с посеревшим лицом торговец повалился на землю. Через несколько минут жизнь оставила его. Бледный, едва живой, расщеплённый герой наклонился к убитому, забрал шкатулку и поплёлся в порт, где ожидала его ладья.

Эти события Король Жадного Острова вспоминал, сидя в саду виллы-музея. Ладья в его руках была горьким напоминанием о том, что люди не всегда способны оценить величину жертвы, которую собираются принести. Для Короля Жадного Острова жизнь героя была важнее шкатулки, но человек предпочёл исполнить долг во что бы то ни стало. Сердце человеческое неукротимо, оно может погружаться в пучины подлости, как это случилось с купцом, и подниматься к благородству: герой нарочно подверг себя расщеплению, чтобы с помощью силы, хитрости, обмана или магии (уж как получится) заполучить нужный предмет. Действовать против воли людей было не в правилах этого мира. Но разве в правилах Короля Жадного Острова бездействовать? Разве нельзя незримо помогать, направлять, поддерживать? Король перебирал в уме способы оградить верных людей от ненужного геройства, а Мирантен стоял у ворот и ждал, когда придёт его черёд послужить Королю.

– Мирантен! Где тебя носило? – Ма-Го был рад видеть парня, но не мог не отругать. – Из-за тебя конюшня превратилась в скотный двор! Смотри, к лошади и курице прибавился зверь покрупнее. Он – твой большой почитатель.

Мирантен шагнул за широкие ворота конюшни, разделявшие новый дощатый забор на равные части. В теньке на горке тюфяков поверх соломенной подстилки спал Ветхий Дракон. Череп его был лыс и обезображен швами.

– Всё-таки раскроили голову, – огорчился Мирантен.

– А ты как хотел? Чтобы вырезать опухоль, надо сделать трепанацию черепа. Заодно я достал камень и спрятал в надёжном месте – у себя под подушкой. Жизнь, не поверишь, стала сказкой! Каждую ночь вижу сон, что моя художница вернулась. Правда, она по-прежнему любит ветер.

Мирантен испытующе поглядел на Ма-Го. Тот попросил знаком подождать, скрылся в «соломенном кабинете» и вскоре принёс камень, завёрнутый в тряпочку.

– Внутрь не приглашаю. У меня там полно заразных больных. По деревням ходит опасная лихорадка. Будь осторожен. Вот, погрызёшь по дороге, – Ма-Го протянул ему кулёк с пряниками. – Ты догадываешься, как долго тебя не было?

– Три дня? Неделю?

– Ровно год. Многое изменилось за это время. Комаринги вьются над зачарованным лесом Хинды-Брук. Люди целыми сёлами бегут из владений Ангелины. Из Приморских земель многие переселились в Ровные. Говорят, не сегодня – завтра наступит конец.

– Боишься?

– А чего мне бояться? Я делом занят. Пока люди болеют – лечить буду. А придёт время – помирать буду.

Мирантен упрямо покачал головой.

– Нет, друг. Пока тебе такие чудесные сны снятся, не вздумай помирать! Я побегу драконов созывать, потом – к Фана-Грибе.

– Не трудись. Звездочёт зол на тебя, на порог не пустит. А Жемчужный с Соляным сами прилетят, как только разнесётся весть о том, что ты вернулся. Если хотя бы один дрозд тебя видел...

– С нетерпением буду ждать. Скажи лысому ящуру, чтоб полз на Летнюю Дачу. Там его плюшками накормят.

Ма-Го, не по наслышке знакомый с ящуром, – регулярно лечил от этой болячки коров в деревнях, – от души посмеялся. Но Ветхого Дракона всё же разбудил, рассказал о возвращении Мирантена, посоветовал отправиться на Летнюю Дачу, пока не стемнело.

Весенний вечер был приятным, ясным. Деревья тянули к небу тонкие ветви. Сквозь их частокол светило красное, как кондитерская вишня, солнце. Оно обещало тепло когда-нибудь потом, в будущем, а сейчас даже не согревало. Мирантен бежал знакомой дорогой в Луга, он собирался договориться с Шерстяным Драконом о встрече в летней резиденции Приморского Короля. Старик-дракон был рад видеть парня.

– Сомневаюсь я, что из твоей затеи выйдет что-нибудь путное, – сказал он, выслушав предложение Мирантена. – В моей жизни вряд ли удастся что-либо изменить. Но посмотреть на шкатулку было бы любопытно. И для тебя польза: не расколдуешь, так покажешь миру, что тебя драконы слушаются. Неплохо для голодранца, а?

Заручившись согласием Шерстяного Дракона, Мирантен отправился на побережье. К середине ночи он был в порту и стучался в дверь Звездочётовой башни. Слуги открыли и пригласили парня внутрь, но предупредили, что хозяин из обсерватории не выйдет.

– Как он бесился, когда узнал, что ты прихватил с собой Нитрая! В малом персиковом кабинете всю мебель переломал, в порту разгром устроил; тут, в башне, перебил посуду, изорвал занавески в клочья и перебрался в обсерваторию. И ест там, и спит, и всё такое. Зайти страшно: если одной из десяти лап или хвостом зацепит – прощайся с жизнью.

– Передайте ему, чтоб приходил на Летнюю Дачу поквитаться со мной. Жду завтра ровно в полдень.

На том и попрощались. Мирантен побежал во владения прекрасной дамы по имени Ангелина. Там он застал безрадостные перемены. Иноземные послы разъехались, остались только монашки из Новой Пустыни. Птичница, встретившая Мирантена на пороге дворца, предупредила, чтобы парень избегал деревянных лестниц и свежих фруктов. Ходили слухи, будто монашки способны проклясть человека, проведя по деревянной ступеньке окровавленным ногтем, но какие из ступенек опасны – неизвестно. Что же до фруктов, то считалось, что посланницы монастыря св. Комарингов умеют татуировать их ядами. Никто из обитателей дворца пока не отравился, но все трепещут.

– Откуда слухи? – спросил Мирантен.

– Премьер-министр прекрасной дамы по имени Хинда-Брук любезно предупредил нас, – ответила птичница, кланяясь воображаемому вельможе. – Он – жаба, а значит, способен учуять любую гадость. Спасибо ему за заботу.

– А где гарантия, что он не преувеличивает опасность, чтобы запугать вас? – спросил парень. Ужас отразился в глазах доброй женщины. Очевидно, вопрос был совсем не кстати. Не задерживаясь во дворе, Мирантен прошёл в ювелирный цех.

Фана-Гриба встретила его острым, недоверчивым взглядом.

– Привет, герой-мышцы-горой. Где пропадал?

Мирантен кратко рассказал о переходе Нитрая в мир иной и об операции, которую перенёс Ветхий Дракон.

– Значит, отчалил мой поклонник в края, откуда нет возврата. Одна радость – не будет донимать нелепыми признаниями, – с пренебрежением произнесла Фана-Гриба, но Мирантен видел: ей будет не хватать внимания, которое оказывал ей Нитрай.

– Последний из оберегов, прямой, – переменил тему парень и отдал завёрнутый в тряпочку камень. – Вот, возьмите. Думаю, ему место в самом центре.

– Пока тебя не было, я расширила схему ожерелья. Чего смотришь? Ради великого дела жертвую свой оберег, он у меня в волосах. Знаешь, с ним было очень удобно: камень вызывает здоровое презрение к людям, – Фана-Гриба извлекла из причёски шпильку с навершием из мелкого камня, огранённого «розой». – А то с моей любвеобильной натурой я была бы не ювелиром, а счастливой матерью дюжины детей. В Вечном Городе такие не в почёте. Профессия всё-таки лучше, нет времени горевать по несбывшимся мечтам.

Мирантену было неловко слушать её признания и наблюдать, как из-за вынутой шпильки рушилась многоярусная причёска и многолетняя уверенность в себе. Гордый, надменный, лучший в современном мире ювелир, стал обыкновенной растерянной женщиной. Мирантену показалось, что сейчас – самое время утешить Фана-Грибу.

– Мастерство не пропадёт, оно в голове и руках, а вовсе не держится на шпильках, – сказал он. – Вы по-прежнему уникальный ювелир, вам нет равных. Как только ожерелье Лиам будет готово, наденьте его на Ангелину. Сегодня в полдень я уничтожу драконов, и с помощью Короля Жадного Острова мы избавимся от общего врага.

Попрощавшись таким образом с Фана-Грибой, Мирантена направился коридорами к выходу. Из кладовки вышел и заступил дорогу придворный Хинды-Брук.

– Мой добрый друг, – обратился к парню Жаба-Премьер, вставая на задние лапы. – Позвольте, я буду сопровождать вас в путешествии? Я в какой-то степени несу ответственность за шкатулку. Хотелось бы убедиться, что вы используете её в мирных целях.

– Сбор на Летней Даче в полдень, – сухо сообщил Мирантен. Попутчик сильно задержал бы его, а времени оставалось совсем мало.

– Разрешите ехать на вашей иволге? – не отлипал Жаба-Премьер. – Вы же, судя по всему, отправитесь в резиденцию Приморского Короля пешком?

Парень кивнул. Они вышли на улицу. Птичница подвела к крыльцу осёдланную иволгу. Пока вельможа карабкался на птицу и усаживался в седле, Мирантен потихоньку удрал.

Он побежал напрямик, через лес. Там он впервые в жизни увидел, как белки играют в салочки, и услышал, как загадочно они при этом поют. Парню было любопытно разглядеть и других лесных обитателей. Он стал вертеть головой и среди корней деревьев под сеткой веток подлеска уловил движение. Чьи-то изумрудные глаза проницательно глянули из-под прошлогодней листвы. Шорох пронёсся по лесу, удаляясь от прохожего, – обладатель изумрудных глаз не желал быть разоблачённым. Мирантен не знал, что вот уже год расщеплённые личности охотились в лесу за живыми душами, творя беззаконие под прикрытием деревьев. Границы не могли помешать им. Приземистое, ящероподобное существо поджидало, однако, вовсе не Мирантена. Когда парень попытался догнать зеленоглазое чудище, оно поднялось на куцых крыльях в воздух и скрылось из вида. Озадаченный, парень продолжил свой путь, а министр Хинды-Брук добрался кое-как до дворца Ангелины, чтобы подкрепиться. Дело в том, что Василиск обнаружил полезные свойства рост-травы. Лично ему она давала силы для полёта или любого другого, не свойственного василискам волшебства. Поэтому Василиск регулярно воровал у птиц еду.

Вот и сейчас, пообедав в неурочный час, верноподданный Хинды-Брук пополз обратно в лес выслеживать свою жертву. Он охотился на Дровяного Дракона. Тот не мог оставить без внимания вырубку, которую устроили на днях в лесу (да-да, Василиск умел сыграть на слабостях любого). В тот час, когда другие ящеры были в шаге от возвращения к человеческому облику, Дровяной Дракон приближался к своей погибели. Оказавшись в лесу, он почуял угрозу. Тишина пустого леса показалась ему подозрительной. На фоне одного из буро-рыжих стволов Дровяной Дракон различил фигуру человека и устремился туда, надеясь наказать зарвавшегося лесоруба. Двигаясь быстро, отчего хвост вилял, как у обрадованной собаки, Дровяной Дракон подбежал к тому, что принял за живое существо. На коре дерева кто-то вырезал зловещее заклинание, слова которого змеились, укладываясь в очертания человека. Ящер не успел разглядеть письмена – в него ударила бело-синяя молния, расколов надвое дерево, на котором лежало заклинание. Огромная драконья туша опала, словно гора невесомой пены. Последний вздох Дровяного Дракона раздул загоревшийся от молнии огонь. Начался пожар, который быстро охватывал новые и новые деревья В пламени исчезли знаки, оставленные на коре министром старой волшебницы. Ветер раздувал пожар, перекрывая Василиску путь ко дворцу. Если бы лес хотел отомстить убийце за Дровяного Дракона, то и тогда не смог бы сделать ничего лучше. Василиск задыхался в дыму, огонь обжигал его уязвимую кожу. На то, чтобы подняться в воздух, волшебных сил уже не хватало. Он мучительно и бесславно погибал, истощённый созданием фигурного заклятия. Дым от пожара поднимался над лесом.

Время приближалось к полудню. Мирантен почти добрался до места ссылки, оставалось лишь пересечь поле. Дети из соседнего села издалека узнали парня и побежали навстречу, но неожиданно развернулись и с криками: «Драконы!» – бросились прочь. Сколько Мирантен ни озирался, никаких драконов не увидел, только странный дымок вдалеке. Озадачиться вопросом, не стал ли он сам драконом, парень не успел. В него полетели ветки и комья грязи, правда, кто-то метал их настолько криво, что вреда не причинял. Мирантен слишком спешил, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Провожаемый залпами из грязных снежков, он продолжил свой путь.

Впереди виднелась Летняя Дача, около неё стояли Коралловый и Ветхий Драконы. Как выяснилось, они прибыли вместе – встретились по дороге, переругались и сделались смертельными врагами (по словам старого дракона), но были близки к примирению (так уверял Звездочёт). Соляной и Жемчужный Драконы появились следом за Мирантеном. Оба дракона оказались чуть крупнее лошади – необычайно малый рост для подобных существ. Эти двое тоже ругались, но не между собой.

– Грабитель! Хулиган! Вор! Злодей! Ты нам заплатишь!

– Что с ними такое? – спросил Мирантен у Ветхого Дракона.

– В тот день, когда ты ушёл, у берегов Золотой Пустыни, произошло небольшое землетрясение. В соляных копях обвалились своды, жемчужную ферму смыло волной цунами. Драконы считают, что ты – всему виной. Поэтому пришли взыскать с тебя убытки.

– Я действительно вызвал землетрясение? – не поверил Мирантен.

– Нет, конечно, – вмешался Звездочёт, скрипя от негодования. – Но драконы в совпадения не верят. Иначе конюху удалось бы убедить меня, что Нитрай сам сбежал из башни и скрылся неизвестно куда. Ты, паршивец, должен мне нового слугу!

– Ладно, – громко сказал Мирантен, обращаясь ко всем. – Пусть каждый из вас заглянет в шкатулку, после чего вы ещё раз подумаете, требовать с меня долги или нет.

– А я не сойду с ума? – с сомнением произнёс Ветхий Дракон.

– Нет, – ответил парень, доставая шкатулку из кармана.

– Мы не рассыпемся от старости? – спросил Шерстяной Дракон. Голос у него дрожал. Мирантен покачал головой.

– Люди не рассыпаются от старости. Просто загляните внутрь.

Он положил на землю волшебную вещицу и отступил в сторону. Шерстяной Дракон без спешки протянул лапу и медленно раскрыл крышку. Дрожь прошла по всему телу дракона, он зарычал, засипел, закашлялся и, осев на землю, свернулся в кольцо, как броненосец. Дракон сходил с ума, раскалывался, его обличье распадалось, и появлялся удивлённо-обрадованный, немного растерянный, но всё же счастливый и свободный от волшебного плена человек.

Когда превращение завершилось, крышка захлопнулась. Мирантен тронул старика за плечо. Тот поднялся на ноги. Он выглядел бодрее и крепче, чем в первую их встречу. Ветхий Дракон подошёл, подцепил когтем крышку и открыл шкатулку. С ним произошло то же самое. Настала очередь Кораллового Дракона, Звездочёта и придворного метеоролога Приморского Короля. Его превращение в человека было наиболее мучительным.

– Да, сынок. Это тебе не в телескоп таращиться, – съязвил бывший Шерстной Дракон. Расслышав его слова, Мирантен осознал: так вот кто отец Звездочёта-дракона! Старый, Ветхий Дракон. Парень повернулся несколько раз на месте, прошёлся из стороны в сторону, надеясь, что эмоции улягутся. Тогда-то он и заметил, что над лесом стоял чёрный столб дыма. Шум, доносившийся оттуда же, не сулил ничего хорошего. Мирантен вернулся к маленькому собранию и поторопил остальных драконов. Соляной и Жемчужный вместе заглянули в шкатулку. И без того мелкорослые, они сжались до смехотворных размеров. Жемчужный Дракон оказался тщедушной девочкой, а Соляной – мальчишкой, похожим на девочку, как мог быть похож только родной брат. Дети тут же подрались, на шум из окна высунулась коноплянка, дочь поварихи. Она спасла положение, позвав детей пить чай с пирожками и люкквенным вареньем. Девушка посулила показать чудеса, если гости пообещают вести себя тихо. Мирантен увидел у неё в руках свою заплечную сумку и улыбнулся: чудес в сумке, собранных на побережье или полученных в подарок, найдётся предостаточно.

Тут весьма кстати прискакал на иволге Жаба-Премьер. Оглядев стариков, собравшихся вокруг Мирантена, Жаба-Премьер сразу оценил ситуацию и обратился к бывшему скороходу.

– Мой доблестный друг, надеюсь, шкатулка вам больше не нужна? Я бы хотел вернуть её прекрасной даме по имени Хинда-Брук.

Мирантен не стал возражать и отдал вельможе волшебную вещицу. Жаба-Премьер тут же поворотил иволгу в сторону Приморской крепости и ускакал.

– Экий скользкий, – сказал Звездочёт, провожая взглядом премьер-министра Хинды-Брук. – Мутный типчик, не находите? Понёс шкатулку прекрасной даме, которая ни в жизнь ею пользоваться не станет. По-моему эта жаба – истинный вредитель.

– Польза от него тоже есть. Он не только политик, но ещё и жаба. Может распознавать яды, – возразил Мирантен, вспомнив слова птичницы. Ему тут же стало неловко: обещал покормить иволгу, но так и не покормил.

Камни всегда оберегали Ангелину. Она любила их, они отвечали ей взаимностью, служили прекрасной даме верой и правдой. Но вскоре после гибели Дровяного Дракона со всеми её драгоценностями произошло нечто ужасное: помутились и покрылись мелкими трещинками корунды в диадеме, раскололись опалы и аметисты на запястьях, розовые жемчужины, окружавшие сердоликовую брошь, почернели и выпали из своих гнёзд, хрустальные вставки на гребешке осыпались мелкой крошкой. Ангелина знала, что камни стареют и умирают, но чтобы погибнуть всем и сразу – такого прежде не приключалось. Древесные узоры на агате в поясной пряжке сплелись кронами в непроходимый лес, силясь защитить хозяйку от напасти.

Фана-Гриба, повсюду искавшая прекрасную даму, пришла в башню Погоды. Там она застала повелительницу, потрясённую как разрушением украшений, так и зрелищем полыхавшего в лесу пожара. Фана-Гриба принесла готовое ожерелье Лиам.

– Они пришли, я чувствую это, – прошептала прекрасная дама.

– С вашего позволения, уберу всю эту бижутерию, – пробормотала, хмурясь, Фана-Гриба. Ангелина позволила снять с себя испортившиеся вещи. Она не пошевельнулась, когда когда на неё было надето новое ожерелье, – она беззвучно плакала. Фана-Гриба не решилась оставить прекрасную даму одну.

– Я их так любила, мне их так жалко! – вздыхала та, едва справляясь со всхлипами, перехватывающими дыхание.

– А начнут гибнуть люди, ещё жальче станет, – угрюмо добавила Фана-Гриба.

Ангелина обернулась: в одной руке зажат пояс с уцелевшим агатом в пряжке, в другой – сердоликовая брошь. В глазах прекрасной дамы взметнулись вихрем злость, ненависть и мстительный азарт.

– А вот этого не будет! Я не позволю!

Ангелина вновь устремила взгляд на пожар. Она была убеждена в том, что должна защитить свои земли. Это придало её мыслям чёткое направление: два оберега уцелели, значит, они достаточно сильны, чтобы уберечь людей и лес от огня. Но сможет ли она направить их силу? В сомнениях прекрасная дама обратила взор на лучшего в мире ювелира.

– Я тоже переживала, когда приступала к изготовлению ожерелья Лиам. Но один умненький мальчик сказал мне, что мастерство никуда не денется, если пропадёт парочка оберегов. Вы – по-прежнему правительница этих земель. За вами – сила.

Ангелина кивнула. В Ровных Землях ей не объясняли, как бороться с огнём или управлять волшебными предметами, зато её научили руководить.

– Соберите придворных и слуг во дворе. Как только пожар утихнет, пусть отправляются на помощь пострадавшим. Главным назначаю хозяина карт.

Фана-Гриба поклонилась и вышла. Прекрасная дама поднесла пряжку пояса к глазам, вдохнула поглубже и сосредоточилась на том, чтобы справиться с бедствием.

– Ты – оберег, спасай лес, – сказала она камню и прижала агат к стеклу. Переплетённые ветви на камне съёжились, почернели. По окутанному дымом и гарью лесу тут и там стали сжиматься масляные сорняки. Они поглощали воздух, лишая огонь пищи. Пожар потух, остатки гари поднялись над лесом и собралась в огромную тучу. Снизу сияли, как один гигантский светлячок, масляные сорняки, выявляя истинную суть вещей. Ангелина из башни Погоды, Мирантен около Летней Дачи и даже Приморский Король из окна малого зелёного кабинета увидели в чёрной туче вьющуюся стаю тонконогих озлобленных Комарингов. Ни мудрости, ни жалости в этих тварях не было – одна лишь жажда утолить голод.

– Конюха ко мне! Срочно!!! – завопил Приморский Король и сам побежал к «соломенному кабинету», путаясь на ходу в шёлковой накидке.

Ма-Го выслушал приказ Его Величества на пороге крепости.

– Бери всё, что нужно. Ты же знаешь, что ему может понадобится. Скорее скачи! – дрожащими руками Приморский Король бросил конюху мешок с монетами. Ма-Го подхватил мешок и, не мешкая, метнулся в конюшню. Выпустил курицу, вывел из стойла лошадь и поскакал на ней прочь со двора. Пингвины придержали для него ворота, дронты-охранники расторопно расчистили выезд из крепости. За суетой никто не заметил, как крупная жаба пробралась на двор. Пока Приморский Король и слуги провожали встревоженными взглядами всадника и курицу, Премьер-Министр Хинды-Брук прошлёпал к порогу. Там он встал на задние лапы, приосанился.

– Проведи меня к прекрасной даме, – велел он дрозду, пробегавшему мимо. Тот не посмел ослушаться.

В большом чёрном зале не было никого, кроме повелительницы зачарованного леса. Да и её не каждый заметил бы. Хинда-Брук стояла неподвижно, обездвиженная кружевами, количество которых опасно увеличилось за последнее время. Кружева сдавливали, сжимали, душили старую волшебницу, отчего её лицо приобрело глянцевитую бледность, отдававшую в синеву. Так как дрозд оставил Жабу-Премьера ещё у дверей, прекрасная дама заговорила со своим придворным по-домашнему.

– Помнишь, жабка, ты предостерегал меня? Говорил, что нельзя пренебрегать поддержкой Короля Жадного Острова, – просипела Хинда-Брук. – И с каждой новой полоской кружев предрекал мне погибель. Ну, вот ты и доквакался: я еле жива под всеми этими кружевами.

– Ва-ва-ва... – заикаясь, начал Жаба-Премьер, но слова «Ваше Величество» не шли с языка. – Ваше время кончилось. Нельзя править землями, которых нет. Умение вовремя уйти...

– Замолчи! – взвизгнула Хинда-Брук и зашаталась, как статуэтка, которую толкнули.

– Я принёс шкатулку, – Жаба-Премьер на трёх лапах пополз к ней, держа волшебную вещицу перед собой. – Комаринги здесь! Полумеры больше не помогут. Только сотворённая Королём Жадного Острова вещь утихомирит их. Возьмите и сделайте, что нужно. Мы снова станем людьми, не поздно всё исправить. Драконы заглянули в шкатулку и ничего плохого с ними не сделалось!

– Уйди! Уйди! – задыхаясь, с усилием выговорила Хинда-Брук. – Я не хочу! Не хочу!

Видя, что Жаба-Премьер не отступает, старая волшебница выпучила глаза и еле заметно шевельнула руками. Порыв ветра всколыхнул тёмно-серые шторы на окнах, отбросив упорного Премьер-Министра к дверям. На воротнике Хинды-Брук появилась новая кружевная полоска, но свободного места снаружи для неё не нашлось, так что оборка заняла пространство внутри, сдавив и без того перетянутую шею.

– Зачем же так! – простонал Жаба-Премьер и в мольбе сложил лапы. – Пусть она не умрёт! Спаси её! Пожалуйста! Я же не успею...

В большом чёрном зале воцарилась тишина. Жаба-Премьер поднялся на задние лапы и, тихо шлёпая по полу, подошёл к прекрасной даме. Она была подобна фарфору – холодна и бледна. В левой руке на раскрытой ладони она держала шкатулку, в правой – короткий посох Приморского Короля, переданный Хинде-Брук не так давно и совершенно добровольно, что стоило старой волшебнице большой порции кружев.

Заглянув в глаза прекрасной даме, Жаба-Премьер снова опустился на колени.

– Благодарю. Это – по-королевски. Жива, но... закуклилась. Как говорят в Стране Смелых Наездников, по поступками и расплата. Прости меня, умоляю, за все оплошности. Я вернусь ко двору Ангелины и постараюсь быть полезным.

Царедворец поклонился бывшей правительнице Мрамли и вышел из большого чёрного зала.

Ма-Го примчался к Летней Даче быстро, как только мог. Курица прибежала следом.

– Мирантен! Ангелина с ними не справится, – начал Ма-Го, не успев сойти с лошади. – Приморский Король готов сделать для тебя всё, что угодно. Прислал монеты, правда, не думаю, что они пригодятся.

– Всё пригодится, – убеждённо проговорил Звездочёт и взял мешочек, который протягивал конюх.

– Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт в том, что своими действиями призвал сюда Комарингов, – сказал бывший Ветхий Дракон, обращаясь к Мирантену. – Драконы несут в себе огромный запас магических сил. Одного дракона на удел достаточно, чтобы земли считались насыщенными волшебством и не привлекали Комарингов.

– А как же Ровные Земли, где и не слыхали о волшебстве? – удивился Мирантен, но старики замахали на него руками и закричали наперебой.

– Не время сейчас! Есть дела поважней!

– С Комарингами разберись! Потом будешь о Ровных Землях расспрашивать!

Дождавшись, когда крики поутихнут, Ма-Го сказал:

– В каждой избушке свои погремушки. Есть и у Ровных Земель свой секрет. Но тебе главное – добраться до летучих Комарингов. Я давно уже прикидывал так и этак, книги читал, истории вспоминал. Всё думал, как помочь. Эта лошадь – особенная.

– Верно! – подхватил Звездочёт. – Лучшая в мире лошадь, и курица, сотворённая руками Короля Жадного Острова. Их следует превратить... постойте... мы, кажется, поторопились расстаться с драконьим могуществом!

– Ничего страшного. Пусть мы не способны на волшебство, но в этих землях предметы хранят в себе магические силы, – прокашлявшись, сказал Мирантену отец Звездочёта. – Дай курице поклевать жемчуг и найди какое-нибудь угощение для лошадки.

Мирантен сунул руку в карман.

– Есть семена рост-травы. Рост-трава подойдёт? – он вывернул карман, насыпав семена в ладонь конюху, тот принялся кормить ими лошадь.

Звездочёт подставил курице мешок с жемчугом. Бывший Ветхий Дракон с прищуром посмотрел на бывшего Шерстяного. Старик завертелся под этим взглядом, чем привлёк внимание Мирантена.

– Ну, ладно, ладно, – сдался бывший Шерстяной Дракон. – Признаюсь, у меня есть нужная вещь. Тоже досталась от Короля Жадного Острова. Для женских рук не подходит, поэтому я стянул... у Хинды-Брук... давно ещё... погодите...

Старик засопел и полез в сумочку, которую Мирантен помнил ещё по первому посещению Лугов. На свет был извлечён ножик. Звездочёт, Ма-Го и Мирантен переглянулись. В их глазах читалось разочарование. Конечно, чтобы победить Комарингов, оружие было необходимо, однако складной ножик не подходил для ратных подвигов. Бывший Шерстяной Дракон взмахнул ножом. Лезвие вытянулось ровной, острой, длинной полоской. С таким клинком можно было отправляться в бой.

– Мирантен, у лошади выросли крылья, – сказал Ма-Го. И это было правдой.

Курица тоже изменилась, она выросла до неправдоподобных размеров и касалась гребешком облаков, она была полупрозрачной и как будто невесомой.

– Да. Пора, – согласился Мирантен но не сдвинулся с места.

Бывшие драконы, Звездочёт и конюх замерли, ожидая, что он скажет. Каждый понимал, что невидимый противник смертельно опасен; Комарингов внутри тучи было много, очень много; прежде Мирантен никогда не сражался и не ездил на лошади, тем более крылатой...

– А есть... – парень запнулся. – Есть какая-то гарантия, что в туче собрались все Комаринги из ныне живущих? Я могу рассчитывать на то, что они не разлетятся из тучи, чтобы окружить меня?

Вот теперь он не только чувствовал страх где-то в глубине души, но и видел его в глазах своих друзей.

– Так, ладно, другой вопрос, – продолжил Мирантен, подавляя вздох. – Если я чудом выживу, мне полагается какая-то награда? Я не торгуюсь, я не продажная морда, просто хочется надеяться, что если я выиграю этот бой, то меня ждёт что-то хорошее. Не просто мир во всём мире, а что-то дорогое и нужное лично мне.

Он оглядел всех. Ма-Го опустил голову – его дорогая и нужная осталась с ним лишь во снах. Бывший Шерстяной Дракон отдал парню клинок, бормоча что-то про почёт, богатые дары и уважение правителей всех земель. Звездочёт закусил губу и отрицательно покачал головой – гороскоп Мирантена ничего подобного не обещал. Бывший Ветхий Дракон подслеповато сощурился на парня и вдруг улыбнулся.

– Если ты победишь, волшебство уйдёт из нашего мира, вернув тех, кого погубило.

Мирантен одним прыжком взобрался на спину лошади. Та от неожиданности резко взмахнула крыльями, попыталась бежать и вместе со всадником оказалась в воздухе. Курица следовала за ними, огромными лапами отмеряя шаги по земле.

Когда лошадь освоилась с полётом, её ноги перестали нервно дрыгаться, а взмахи крыльев приобрели плавность и целенаправленность, Мирантен выпрямился. Он достал из-за пояса клинок, направил на тучу. Лезвие вытянулось ещё больше, пронзив чёрные, грозные клубы. Вниз посыпались обездвиженные тонконогие тени. Курица склёвывала их, как песок на дороге.

Как ни были тупы Комаринги, они всё же сообразили, что кто-то назойливый и прыткий наносит им урон, раз за разом уменьшая количество соратников. Из тучи стали высовываться смертоносные жала – никто бы не увидел их при обычных обстоятельствах, но сиявшие масляные сорняки освещали каждую попытку Комарингов уязвить Мирантена. Тому приходилось изворачиваться с утроенной скоростью: чтобы поразить каждого нападающего, не быть задетым, не лишиться лошади. По шевелению в туче он угадывал, куда двигались тонконогие противники, и бил врага без промаха. Крылатая лошадь делала над лесом круг за кругом, Мирантен трудился, ни на секунду не останавливаясь, Комаринги падали вниз и оказывались у курицы в клюве. Туча постепенно светлела – это было хорошо, но она чересчур быстро надвигалась на дворец прекрасной дамы.

Из своей башни Ангелина не видела, спешит ли кто-нибудь на выручку. Она понимала одно: враг неуклонно приближается и нет такого средства, которое бы остановило наступление. Правда, оставались ещё сердоликовая брошь и ожерелье Лиам. Сердце сжималось и билось, оглушая прекрасную даму. Подавляя панику, Ангелина поднесла к губам сердолик.

– Вылечи людей и всё живое вокруг, – прошептала она, поцеловала камень и прижала брошь к стеклу. Стекло треснуло. Оберег полыхнул, охватив все окружающие земли оранжево-розовым заревом. Стекло выпало из рамы, упав на внутренний скат крыши, минуя двор, где хозяин карт разделял служанок на маленькие отряды, птичница снабжала их осёдланными гусынями, а хозяйка ключей – стопками белых и цветных простыней, на случай, если понадобится перевязка. Вскоре подданные пропали из вида, скрытые нежно-розовым туманом. Оберег вытеснял дым, залечивал раны, исправлял нанесённый огнём вред. Прекрасная дама могла бы вздохнуть спокойно, но над её головой нависла чёрная беда.

Страшная туча накрыла остроконечную башню Погоды. У всех, кто хоть мельком видел тучу, ломило кости от страха. Дикие животные в панике бежали к побережью, домашние животные сходили с ума. Беззащитная перед ветром и холодом, Ангелина не желала спускаться с башни. Мысль о том, что это – её земля, и она в ней – хозяйка, сделала прекрасную даму сильной и стойкой. «Я никогда ни о чём не просила. Так вот, умоляю, слёзно прошу: дай мне сил стать оберегом для всех подданных», – взмолилась Ангелина и представила себе, что поднимается огненным белым солнцем, сверкающей снежным оперением птицей над балконом, над башней; что она простирается между землёй и тучей, её мощь столь велика, что все беды рассеиваются, она опаляет зло, ему больше нем места в мире... Ангелина огляделась: воздух пронизали солнечные лучи; она парила в безоблачном небе, а где-то далеко внизу таяла, теряя цвет, туча, некогда полная Комарингов.

Мирантен сражался с Комарингами, а над лесом сверкали зарницы. Сначала – оранжево-розовая, а под конец – ослепительно белая. В тот момент парень сразил последнее вредоносное существо и проследил за тем, как курица его склевала.

Между небом и землёй сияло второе солнце, Звездочёт назвал бы это явление солнечным гало. В облаках угадывались очертания лица Короля Жадного Острова, они были огромны, неохватны – сквозь них просвечивала бесконечная синяя даль. Когда лицо Короля Жадного Острова растаяло среди перистых облаков, исчезла и курица. «Забрал с собой», – подумал парень и направил лошадь к Летней Даче.

Бывшие драконы и конюх громко спорили там, где он их оставил. Похоже, за исход битвы волновались только коноплянки и ласточки, которые выбежали навстречу Мирантену. Спустившись к ним, разрешив обнять себя всем, кто хотел это сделать, парень направился к спорщикам.

– Так, с волшебством покончено? – спросил он на всякий случай.

– Оно безусловно сойдёт на нет, – ответил Звездочёт. – Со временем, конечно же, не мгновенно. Да это было бы и неудобно. Ты был бы не рад грохнуться на землю, поразив последнего Комаринга.

– О чём вы так яростно спорили? – сменил тему Мирантен, недовольный полученным ответом.

– Они против того, чтобы я ехал полем, – сказал Ма-Го, так как бывшие драконы не желали объясняться. – Господин Звездочёт признаёт, что контракт не имеет прежней силы, однако он и его товарищи требуют, чтобы я скакал в Приморскую Крепость. А я – вольный житель Золотой Пустыни. Я и в глаз могу дать!

Мирантен невольно рассмеялся.

– Ничего смешного! – сердито проговорил Звездочёт. – Пусть я и не дракон больше, зато вполне годный астролог. Я настаиваю на том, чтобы конюх побывал в Приморской крепости. Потом может ехать, куда ему заблагорассудится.

– А я говорю, что сейчас же отправлюсь домой, – упрямо повторил, видимо, не в первый раз Маддурдани-Годдай. – Заодно отвезу детей, которые из драконов вылупились, на их родину.

– Господин придворный метеоролог, – обратился Мирантен к бывшему Коралловому Дракону. – Извольте рассказать правду. Кому выгодно, чтобы Ма-Го оказался в руках Приморского Короля?

– Всем, кроме самого Приморского Короля, – мрачно ответил Звездочёт. – Увидев крылатую лошадь, он захочет на ней покататься. Взлетит высоко, испугается и свалится, сломав себе шею. Пролежит до конца своих дней в постели, а крепостью будут править те, кого выберут жители. Если думаете, что я стремлюсь в короли, то могу заверить, что хоть меня и изберут, но быстро заменят на менее строгого придворного Хинды-Брук.

– Это на жабку-то? – вскинул брови бывший Ветхий Дракон.

– Жаба-Премьер станет править соседними землями. Только предмета для поклонения у него не будет. Перевелись нынче прекрасные дамы.

Эта новость огорошила слушателей. Ласточки, гладившие лошадь, обеспокоенно переглянулись. Охнул сентиментальный старикашка, прежний Шерстяной Дракон. Даже отец Звездочёта, многоопытный и мудрый, поднял на сына недоумённый взгляд.

– Я видел Ангелину, живую-здоровую, в стеклянной башне. На ней сверкало ожерелье Лиам. Оберег защитит свою хозяйку от любой напасти! – Мирантен готов был поспорить, что прекрасные дамы не покинули этот мир.

– Гороскопы обеих дам указывают на прекращение земного пути в тот день, когда будет повержен последний Комаринг, – объяснил Звездочёт.

– Я спрошу у Короля Жадного Острова, возможно ли такое, – рассердившись, сказал парень. «В конце концов, что есть гороскоп, как не попытка угадать будущее? А будущее зависит только от нас самих!» – думал он.

– Спроси, детка, спроси, – произнёс бывший Ветхий Дракон, стараясь как можно незаметнее подать знак остальным вельможам. – А заодно поинтересуйся, как там дела на Жадном Острове.

– Спроси, по-прежнему ли остров – пустая бесплодная куча камней, какую я видел, когда меня выбросили волны, подняв со дня моря, – поддакнул бывший Шерстяной Дракон.

– Если это, конечно, не кишащий вымирающими драконами остров, чью западную набережную я украшал кораллами, – добавил Звездочёт.

– Когда я там жил, на острове был город, переполненный людьми, – пожал плечами Мирантен.

– А скажи-ка, – спросил бывший Ветхий Дракон и погладил лысую, со шрамом, голову. – Были там, кроме тебя, другие мальчики-девочки. Среди взрослых встречал ты девиц, женщин, старушек?

– Девочек не встречал. Только мальчишек моего возраста, беспризорников, – Мирантен смутился, вспоминая. – Было много моряков, торговцев, предприимчивых людей. Были и пройдохи, конечно. А! У знакомого лавочника жена – непростая дама, с характером.

– Значит, была одна всё-таки, – протянул старик, не скрывая удовлетворения. – Ну, не смеем тебя задерживать. Отправляйся, кого ты там собирался разыскивать на границе между Приморским Королевством и землями Ангелины?

Мирантен кивнул ему и бывшему Шерстяному Дракону, пожал руку Звездочёту, обнял Ма-Го на прощание, улыбнулся и помахал шапочкой ласточкам и коноплянкам, а потом развернулся и побежал туда, где одним морозным вечером пропала неумытая, упрямая, смешная девчонка, дочь браконьера Хап-Пальца.

Примечания к седьмой части: В порту Приморского Королевства, в одной рюмочной, где тихо и пусто по случаю, разговаривают босяк, взявший себе имя Мирантен, и Король Жадного Острова.

МИРАНТЕН: Что случилось с Ангелиной? Она ведь не погибла? Лиам спас её?

КОРОЛЬ ЖАДНОГО ОСТРОВА: Ангелина направила силы оберега не на своё спасение, а о то, чтобы защитить подвластные ей земли. Люди свободны выбирать, как им жить и как умереть. Ангелина сделалась небесной покровительницей своей страны, она всегда будет незримо оберегать народ от горя и зла.

МИРАНТЕН: Значит, её действительно не стало среди людей? Жёсткие правила у этого мира. Взять хотя бы моего друга, Ма-Го: он любил девушку, то не мог быть с ней вместе.

КОРОЛЬ ЖАДНОГО ОСТРОВА: Для этого нужна взаимность. У Нитрая и Фана-Грибы больше шансов встретиться, чем у твоего друга конюха и художницы. Но не переживай, за попытку спасти жизнь Приморского Короля, Ма-Го получил в дар крылатую лошадь, а она ведь может летать, как ветер.

МИРАНТЕН: Я буду рад, если Ма-Го всё-таки найдёт свою любимую... А я бы построил мир немножко иначе. Да что лукавить, я сделал бы совсем другой мир. Там никто не исчезнет, переходя границу, да и границы люди установят сами. Вельможи не превратятся в драконов, а талант человека будет зависеть не от места рождения, а от усердия.

КОРОЛЬ ЖАДНОГО ОСТРОВА: Я доволен тобой. Ты вырос и придумал себе дело по плечу. Создавать мир – увлекательная, но нелёгкая работа. Не забывай, что бросать начатое нельзя: твой мир будет вечно нуждаться в тебе, потому что будет по-своему несовершенен.

МИРАНТЕН: Значит, я могу начинать?! А можно забрать с собой кое-кого?

КОРОЛЬ ЖАДНОГО ОСТРОВА: Пожалуйста, бери.

МИРАНТЕН: И ничего, если я оставлю здесь модель гафельной шхуны? Одному существу она очень нужна.

КОРОЛЬ ЖАДНОГО ОСТРОВА: Распоряжайся шхуной, как считаешь нужным. Возьми на память тарелку, на которой ты рисовал карту мира. Что ж, до встречи. Принимайся за труд, а я отправляюсь в плавание. Наверное, ты не очень удивишься, но я с самого начала был уверен, что из тебя выйдет толк!

Мирантен, конечно же, благодарен, но и потрясён тем, что впервые разговаривает с Королём, а тот ему отвечает. Куда уж стараться быть с ним на равных! И всё же об этом мечтает отважный мальчишка, явившийся с Жадного Острова, чтобы создать свой чудесный, справедливый и солнечный мир.

Прочитано 182 раз
Поделившись с друзьями, Вы помогаете нашему движению "Мы - Дети книги!"

Детский календарь

Десерт-Акция. Поэзия

Наталия Волкова: Вдохновляет жизнь...

14.06.2018
Наталия Волкова: "Вдохновляет жизнь..."

Подготовил Рустам Карапетьян На днях Красноярск в рамках ежегодной программы "Лето с книг...

Десерт-Акция. Проза

Галине Лебедевой - 80 лет

14 Июнь 2018
Галине Лебедевой - 80 лет

Писательнице Галине Владимировне Лебедевой в этом году исполнилось бы 80 лет. Наверное, нет в ...

Официальный портал Международного творческого объединения детских авторов " Дети Книги " © 2008
Все материалы опубликованные на портале "Дети книги" защищены авторским правом. Любые перепечатки только после согласования с администрацией и при условии ссылки на данный ресурс.
Логотип МТО ДА - автор Валентина Черняева, Логотип "Дети книги" - автор Елена Арсенина
 
Яндекс.Метрика