Авторы о себе

Ай, браво!

Последние новости

Москва-Екатеринбург, Городец. 17.04.18

Автор:Татьяна Шипошина. * Главный литературный редактор МТО ДА
от 17 Апрель 2018
Москва-Екатеринбург, Городец. 17.04.18

№15 Бордовый дым, зелёный дым…

Автор  Опубликовано в Прозаические произведения на конкурс "Однажды в Москве..." Пятница, 28 Апрель 2017 12:13

 

Общее название: Бордовый дым, зелёный дым…

Красавица Насто и Гаврош

Я смотрю в зеркало. Смотрю и думаю, что я, пожалуй, хорошенькая. Волосы на висках — с кудряшками, глаза голубые, весёлые, на розовых щеках ямочки. Наверное, я даже красивая, - нерешительно думаю я. Почти как красавица Насто из карельских сказок. Там имена такие чуднЫе! В русских сказках звали бы её Настя да и всё! А тут — Насто! Я и куклу так назвала. У меня такая замечательная кукла есть! Мне её на день рождения подарили. Когда исполнялось пять лет.  И как подарили! Мама у меня выдумщица-волшебница. Сделала для меня цветик-семицветик. Из карандаша и цветной бумаги. Села со мной посреди комнаты, обняла и говорит:

-  Произноси, Танечка, заклинание. Помнишь, как в сказке?

-  Конечно, помню: «Лети, лети, лепесток, через запад на восток. Через север, через юг, возвращайся, сделав круг. Лишь коснёшься ты земли, быть по-моему вели!»

-  Проси куклу, - шепчет мама мне в самое ухо. - Большую куклу.

          Я, честно сказать, немножко растеряна. Я бы хотела сама что-нибудь пожелать, без подсказки. Но я же понимаю, что это игра. Мало ли что я захочу! И потом что может быть лучше для девочки, чем большая кукла?!

          - Большую куклу! - говорю я громко.

         И из-за двери выезжает по полу коробка. О, это необычная коробка! Не жёлто-серая, тоскливая, как обычно. Эта — вся разноцветная! На ней нарисованы играющие дети. И на крышке, и по бокам!  А внутри лежит огромная кукла! С голубыми глазами, с настоящими пушистыми ресницами и светлыми, как у феи, волосами! Платьице у неё скромное, но, видимо, очень модное. Короткое, светло-зелёное, с фиолетовыми рукавами. Сзади — кнопочки. Лицо у куклы почти строгое, но, конечно, очень красивое! Это немецкая кукла, с резиновыми ручками, и мягким резиновым лицом.  Наши куклы — пластмассовые, твёрдые. Даже ресницы у них пластмассовые. Гнучие-колючие. Кукла Лада такая и кукла Вика. А эта — почти человек! Красавица Насто!

         Но лепестков осталось ещё шесть!

-  Собачку! - подсказывает мама. - Проси собачку.

-  Живую? - с надеждой выдыхаю я.

-  Игрушечную. Но почти! Почти как живую!

        Из-за двери выезжает серенькая собачка с оранжевыми стеклянными глазами. Пушистик. Обратная сторона ушек у неё беленькая, чуть шершавая. Носик чёрный. Хорошая собачка!

       До этого я играла с рыженькой собачкой. С висячими ушами. Она была из какой-то ткани: вроде тряпочка, а вроде с какими-то кудряшками. И однажды я её постригла. Ну не сильно, так, немножко. А мама заплакала. Эту собаку ей, оказывается, папа подарил. Ещё до моего рождения. И мама считает, что я её испортила. А по-моему, ничего почти и не заметно. Но маму жалко. И стыдно, что я её огорчила. Ну эту, серенькую, я стричь не буду. Я назову её Тотошка. Как в «Волшебнике Изумрудного Города». Это моя любимая книжка, мне её папа из командировки привёз. Какие там картинки! Элли в серебряных башмачках, Элли в плену у людоеда, Страшила на палке, Железный дровосек с шёлковым сердцем в руках... Вот злые летучие обезьяны схватили моих любимых героев, вот Гингема колдует, Бастинда растаяла... Мы с папой читали вместе эту отличную книжку. И я запомнила: автор — Александр Волков, а художник — Леонид Владимирский. Обожаю их обоих! Как-то я ходила и спрашивала всех вокруг: «Кто твой любимый писатель?» Все что-то отвечали. А папа хитренько так посмотрел и говорит: «Александр Волков». И я с разбегу как прыгну к нему на шею! Как обниму!

        И когда цветик-семицветик мне подарки присылал, я понимала, конечно, что они не сами прилетают, за дверью сидит папа и подталкивает. Мне было его видно через щёлочку. Но это была хорошая игра. И я чувствовала, что родители очень старались сделать мне праздник.

       Мама говорит, что когда мне было полтора года, они с папой на новый год нарисовали для меня большую картину — с ёжиками, которые лепят снеговика. Папа хорошо умел и рисовать, и срисовывать. А всё придумала мама, конечно. Они срисовали ёжиков с маминой иностранной открытки. Я всего этого не помню, если честно, но мама говорит, что я, проснувшись, встала, подошла поближе, долго рассматривала, пальчиком показывала. Радовалась. Ну скажите, вы много знаете родителей, которые для совсем маленькой дочки картину будут рисовать? Мои — самые лучшие! Вот и куклу Насто для меня достали. Такую красивую! Немецкую! Редкую! И дорогую, наверное!

          У куклы Насто потом тоже появилась дочка. Ну ту я уже со спокойной совестью назвала просто Настя. Купили мы её на даче. Точнее, на станции. От дачи до станции нужно было идти по тропинке, сначала через речку по мостику, потом — мимо болотца (там водятся крохотные-крохотные, но живые коричневые лягушечки!), потом —  через  берёзовую рощу. Когда идёшь по роще, по тропинке, всё время спотыкаешься о корни. Эти самые корни выступают из земли, такие толстенные, похожие на огромных червяков. Ноги у меня ещё маленькие; если устанешь, то высоко поднимать их трудно. И я всё время спотыкаюсь! «Выше ноги поднимай!» - сердится мама. Я стараюсь, но этих корней так много!

        (Из-за них я не любила гулять в лесу и ходить на станцию. Теперь я немного подросла и перешагивать через корни мне уже полегче. Но всё равно...)

        А если поднять голову от корней и смотреть по сторонам, то видишь, как в роще красиво. Солнечные пятнышки лежат на дорожке. И вокруг всё солнечно-зелёное. Деревья, цветы — они как будто поют. Свою какую-то песню. Какую — не знаю, но точно поют. Как в опере «Белоснежка», которую я выучила наизусть: «Огоньки горят кругом ночны-е, светлячки ведут тебя лесны-е. Ни на шаг от нас не отставай, и-ди...» Я старательно перешагиваю корни, «и-ду»! Пытаюсь угадать, о чём поёт лес. На станции мы идём к врачу. Если я не буду бояться, мама купит мне куклу. У врача ничего страшного не происходит. Идём в магазин. Там продаётся потрясающая кукла — необыкновенно похожая на Насто, только  гораздо меньше... Теперь она моя. Что про это долго рассказывать?! И так всё ясно! Мама со-гла-си-лась!!!

Когда мы живём на даче, со станции иногда приезжает папа. Или мама, если я остаюсь на даче с бабушками. Баба Зина — мамина мама. А баба Лида — её сестра. Она хозяйка дачи. А мы — в гостях. Здесь всё большое — целый мир. Цветы — розовые флоксы, белые и малиновые пионы — почти с меня ростом. Ещё есть бледненький душистый табак. И клубника. И дикий виноград. Я теперь знаю, что на даче всё это непременно должно быть. Вырасту — заведу себе дачу и всё это посажу! Вечерами меня купают в чугунной детской ванночке, эмалированной, белой. Как стемнеет —  душистый табак начинает сладко пахнуть. Днём молчит, молчит, а ночью пахнет — чудной какой! Кто ж его ночью нюхать будет? Все же спят!

Напротив дома — берёза. У неё такой ствол, будто замер человек, я отчетливо вижу берёзину голову... Я уверена, что это заколдованная женщина. Вот красавицу Насто в сказке заколдовывали! Вредина Сюоятар! Это у них Баба-Яга так называется. Уж такая противная тётка эта Сюоятар! И в белую уточку красавицу Насто превращала, и дочку свою пыталась жениху вместо неё  подсунуть! А главное — у неё и имя такое ужасное — не выговоришь! Наверное, она где-то тут поблизости бродит, рядом с дачей! И эта берёза — её рук дело! Когда мама должна приехать, а её долго нет, я очень беспокоюсь. Как бы её не украли и не заколдовали. И за папу я тоже волнуюсь.

Однажды мы ездили все вместе в Прибалтику, на море: мама, папа и я. Ехали долго — почти два дня. Ночевали в машине. Спать было ужасно неудобно, к тому же меня так больно укусил под лопатку какой-то жучок! А утром мы приехали в кемпинг и там жили в деревянном домике. И купались в море! И ездили в Ригу!

Рядом с кемпингом был сосновый бор, а в нём малинник. Папа ушёл за малиной, а мы с мамой подождали немного и пошли его искать. В кустах кто-то громко хохотал.  «Мама! Наверное, это Бармалей! Съел нашего папу и теперь хохочет!» - и я заплакала. Мне казалось, я уже вижу зловещее его лицо, перемазанное малиной. Мама засмеялась и принялась меня утешать: «Это молодёжь веселится!» И правда, папа вскоре нашёлся, живой и здоровый, с малиной в эмалированной посудине в виде цилиндра. (Мы посудину эту купили в Риге. Там же купили и полосатые красно-чёрно-белые банки — для нашей кухни. На них было прямо написано, что в них хранить: рис, крупа, мука, сахар. Я сама прочитала — я умею уже!) Ела я тогда малину и радовалась, что папа на месте. Вот и на даче — я всегда рада, когда мама и папа рядом, невредимые и незаколдованные.

На даче мы живём на втором этаже. Ещё его называют «чер-дак». Там потолок скошенный, ужасно неудобный. В серединке он высокий, а по краям низкий. И я об него даже стукаюсь головой. Ну это оттого, что снаружи у чердака — крыша. А крыша должна быть треугольной. Так во всех домах. Подниматься на чердак нужно по лестнице. Это страшно, потому что лестница не внутри дома, а снаружи, на улице. И расстояние между ступеньками большое, нужно высоко ноги поднимать. Но мама крепко держит меня за руку, и тогда не так страшно. Из чердачного окна видно всё вокруг: наш двор, забор, берёзу (ту самую, заколдованную), поле, речку, рощу, а по бокам — соседние дачи. Весь мир!

Вечерами мы с мамой сидим на чердаке, вдвоём, как друзья, и смотрим диафильмы. Например, про Золушку. Там есть одна очень красивая картинка, где Золушка крупно нарисована. А слова такие: «Она была такая хорошенькая, милая и приветливая — совсем как её покойная мамочка». И однажды я обняла маму и говорю: «Ты моя покойная мамочка!» Я-то думала, что покойная — это значит спокойная. Ну и какая-нибудь особенно хорошая. А оказалось, что это значит мёртвая! Ужас! Я совсем не хочу, чтобы моя мамочка была мёртвая! И, конечно, она будет жить всегда-всегда!

А ещё мама мне читает по вечерам всякие книжки. Недавно читала «Маленькогопринца». Но мне не очень понравилось. Никаких там нет приключений и волшебников. Одни разговоры. Я не очень поняла, про что. И почему маленький принц умер в конце из-за какой-то змеи. Я вообще не люблю, когда кто-то умирает. Плохие концы не люблю в книжках. Но я запомнила и про розу, и про барашка, и про «удава, проглотившего слона». Мама мне про них объясняла, объясняла... Я люблю, когда мама мне рассказывает и читает. Она старается с выражением читать. А папа читает не то чтобы без выражения, просто он часто засыпает. Я бунтую, а он говорит, что на работе очень устаёт. На дачу папа иногда приезжает на электричке, а иногда — на машине.

А, вот я ещё про кого не рассказала — про нашу машину. Она называется «Запорожец». Такой, знаете, кругленький. И цвета приятного — голубовато-зеленоватого. И фары у него круглые, как глаза. Немножко грустные глаза. Вообще у него совершенно человеческое лицо. Может, он когда-то был добрым, милым дяденькой, вроде дедушки Лёни, а его заколдовала Сюоятар? Деда Лёня — это бабы Лидин муж, он хороший. Когда я приезжаю на дачу, всегда берёт меня на руки и улыбается. Деда Лёня —  полковник, у него есть военная рубашка, китель и серая каракулевая шапка — папаха. А мой дедушка Миша — подполковник. И у него такой шапки нет. Зато он самый лучший. Хотя и лысый. А у дедушки Лёни, кроме папахи, есть ещё машина «Волга» и дача. Машина серая, как и папаха. Может, их специально по цвету подбирали? Деда Лёнина «Волга» большая и умная. А наш «Запорожец» маленький и милый. Он наш друг. Папа недавно начал его водить, сильно устаёт от этого. И если я что-то спрашиваю его, когда он за рулём, мама меня ругает. Если человек ведёт машину, он должен думать только о дороге.

Вот на «Запорожце» мы и ездили в Прибалтику. Ещё мы иногда ездим на нём в Калинин, к папе на родину.

Когда-то у Калинина было другое имя — Тверь. Мы с папой собираем значки, у нас большая коллекция. Так там есть значок, переливающийся: то на нём одна картинка, то другая. Бывают ещё календарики такие и открытки. Так на том значке то старый город с подписью: «Тверь», то — новый с подписью «Калинин». Калинином его назвали не в честь ягоды, а в честь человека. Папа сказал: был такой всероссийский староста — Михаил Иванович Калинин. Я запомнила.

Папа мне много всякого интересного рассказывает. Например, поэму «Сын артиллериста» - прямо наизусть! Написал поэт Константин Симонов. Я уже тоже выучила — на слух.

Был у майора Деева

Товарищ — майор Петров.
Дружили ещё с гражданской,

Ещё с двадцатых годов...

Они были друзья настоящие , - думаю я. - самые-самые крепкие...

А у майора Петрова

Был Лёнька, любимый сын.

Без матери, при казарме

Рос мальчишка один.

«Тоже Лёнька! - радуюсь я. - Как мой дедушка!» Лёньку этого мне очень жалко, потому что он сирота. Без мамы ребёнку очень плохо. Любому ребёнку, даже большому, которому уже даже лет десять, например! Зато у Лёньки у этого получается почти два папы. И родной, и друг его — майор Деев. Он учил его на коне скакать. А когда Лёнька падал и плакал, Деев ему всегда говорил:

«Не плачь, мой мальчик,

На свете два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла».

Такая уж поговорка у майора была.

Я понимаю, чувствую как-то, что это не только про лошадь. Это вообще про жизнь. Лёнька этот потом вырос и во время войны вызвал огонь на себя. Папа мне объяснил, что он пробрался на позиции немцев, сообщил по рации, где находится, и свои же, наши, советские, по нему стреляли! Точнее, не по нему, по немцам, конечно. Но и он же там был! И потом его нашли, раненого, но живого. Живого! Как хорошо! «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла»... Я это запомнила. И когда мне будет трудно, я про это буду вспоминать. Когда меня обидят, например. Или когда мамы рядом нет. Или — вдруг опять война начнётся?

Вот папе, когда война началась, четыре года было. И бабушка Аня, его мама, взяла его, брата его Витю, двухлетнего, и Риту, шестилетнюю, одела потеплее, и они пошли, куда глаза глядят, чтобы от немцев убежать. Малыш Витя сидел на санках, а папа — то на санках, то пешком... Они шли и смотрели, как горит маслобаза. Её наши сами подожгли, чтобы немцам не досталась. Так вот шли они, шли. И с ними ещё другие мамы с детишками. Они были — беженцы. Потому что бежали от врага. А на дороге им немцы встретились. И велели домой возвращаться — не пустили никуда. Они вернулись. Стали жить при немцах. Мой дедушка Виля ушёл в партизаны. И за это бабушку Аню чуть не расстреляли! Но один добрый немец за неё заступился, показал рукой, что у него дома тоже маленькие детишки остались. Немцы не все были злые, были и добрые иногда. Папа с другими детьми ходил к их полевой кухне и ему давали еду: капусту с мясом. Он не ел — домой нёс, чтобы на всех хватило. А однажды его немец напугал, так папа больше туда не ходил. А потом у них снарядом крышу сорвало. И Борьку, двоюродного брата, в голову ранило. А ведь Борька совсем ещё не большой был. Тоже лет пяти... Потом немцев из Калинина выгнали. Прошло немного времени, летом папа и маленький Витя стали за грибами в лес ходить. Всю семью кормили.

Вот я и думаю: если война, что я буду делать? Во время войны все с врагами боролись: и взрослые, и дети. Целые города. У нас есть серия значков «города-герои», с  подвешенными снизу золотыми звездочками. И на каждом значке — название. Я некоторые уже запомнила: Новороссийск, Керчь, Смоленск, Ленинград... Ну и наша Москва, конечно!

На значках моих и ещё есть города, не герои, но тоже интересные, старинные: с человеческим именем — Владимир и с непонятным — Суздаль. На значке с Владимиром нарисована чёрная кошачья мордочка. Это кот учёный. Который - «пойдёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит...» А на значке где Суздаль — лицо девушки в кокошнике. Я думала, что название Суздаль — женского рода, как эта девушка. А оказалось, что Суздаль — он.

 Мы с папой взяли тряпочку с красными и синими полосками и прикалываем значки к ней, чтобы не растерять. Получается такая маленькая выставка. Я горжусь нашей коллекцией. Красиво выходит! А недавно мы начали собирать марки. Папа купил мне толстый зелёный кляссер — так называется альбом для марок. И мы туда вкладываем аккуратненько наши новые приобретения. Больше всего мне нравятся марки с картинами из Эрмитажа и Третьяковской галереи. Особенно «Флора» Рембрандта. Там женщина в венке и с букетом. На коричневом фоне.  Мама мне объяснила, что Флора — это богиня растений. А Рембрандт — известный художник. Мама мне ещё показывала книжку «Дрезденская галерея». И я теперь многие картины знаю. И даже выучила сложную фамилию: Пинтуриккио! Он портрет мальчика нарисовал! Кареглазого, в синей шапочке и с длинными волосами, как у девочки.

А ещё там есть картина — автора не помню — где огромный орёл украл и несёт маленького мальчика. Толстого и голого. Точнее, в рубашечке, но с голой попой. Мальчик плачет, некрасиво скривив личико. А орёл держит его когтистыми лапищами за рубашечку и поднимается всё выше. Бедный, бедный младенец! Как будут горевать его родители, когда увидят, что он исчез! Как  смогут вернуть его? Где будут искать? Что теперь будет с этим несчастным ребёнком?! Будет расти один, без мамы, как Лёнька, сын майора Деева...

Вот и сынок красавицы Насто в сказке тоже чуть сиротой не остался. Когда злая Сюоятар Насто в реку столкнула, водяным отдала. Плакал малыш без неё, плакал. А папа его, королевич, никак не мог понять, почему. Вместо Насто Сюоятар свою дочку подсунула! Королевич на неё смотрел и думал: «Почему моя жена такая некрасивая вдруг стала?» Вот чудной какой — ведьмину дочку от своей красавицы не отличил! А ведь у Насто руки по локоть в золоте, ноги по колено в серебре, на каждом волоске — по жемчужинке! А на висках — по ясному месяцу! Вот!

Я смотрю в зеркало и думаю: «Хорошо, конечно, быть красавицей, но очень уж неудобно: золотые руки, серебряные ноги... Наверное, и гнутся плохо... Месяцы на висках светят — ночью спать мешают. А уж волосы с жемчужинками — это совсем не то! Расчёсывать косу — как? У меня вот косичка довольно толстая была. Так замучаешься волоски разбирать, если запутались. И бабушка меня постригла! Отвела в детскую парикмахерскую со сказочным названием «Теремок», на Гоголевском бульваре! Мы там так хорошо гуляли: листья вокруг зелёные, тепло, солнышко, тополиный пух летает везде. (Загадочная вещь — тополиный пух. Откуда он берётся? На снег похож, на пыль похож...) Памятник писателю Гоголю посмотрели. И тут эта парикмахерская, как назло! Встретилась! Прямо напротив памятника. И бабушка стала меня уговаривать: что, мол, это очень нужно — постричься. И что отрежут волос — самую чуточку, капелюшечку, крошечку. И что это — последний раз. Самый распоследний в жизни! И уж потом я смогу отращивать косу до пола, как у Насто. И я согласилась. Постригли меня совсем коротко — под мальчика. Сейчас очень модно, но мне от этого не легче — всё равно грустно. Такая стрижка называется «Гаврош».

Кто такой Гаврош, я знаю. Мне мама про него книжку читала. Это был мальчик, он был очень бедный, у него совсем не было еды. И жил он... В слоне! Это был памятник что ли... Там, внутри, он устроил себе домик. Всё бы ничего, но там было много крыс. Гаврош привёл туда кошку. Но крысы её съели! Ужас! Как, наверное, страшно! Хорошо, что самого мальчика они не съели! Ещё Гаврош участвовал в революции. Не у нас, а во Франции, давно уже. Он подавал патроны тем, кто воевал на баррикадах на улицах Парижа. Баррикады — это всякие крупные вещи и мусор, которые наваливают кучей прямо посреди улицы, чтобы оттуда стрелять было удобнее. Мама мне читала книжку, я слушала внимательно. Но конец я совсем не поняла. И — почему мама загрустила — тоже. Я спросила, чем же всё кончилось. И мама осторожным таким голосом, чтобы не напугать меня, сказала: «Танечка, Гавроша убили». Убили? Как убили? Такого хорошего мальчика! Почему? Несправедливо! Страшно! Я в полном отчаянии. И плачу, плачу, плачу. Мама меня утешает, уговаривает. Даже сердится немного. А я всё равно плачу. Он уже стал моим другом в моей голове. И я совсем не в силах примириться с этой потерей. Да, я понимаю, что это не настоящее, что это книжка. Я запомнила автора, потому что сама прочитала на красно-бело-синей обложке: Виктор Гюго. Почему-то ударение неправильное: не ВИктор, а ВиктОр. Мама меня поправила. И объяснила, что у французов все ударения на последний слог. Вот ведь странный язык!

Я теперь знаю, что «Гаврош» — это кусочек из большой книги «Отверженные». Я её пока не читала. Но оттуда есть ещё один отрывок, мой любимый, про девочку. «Козетта» называется. Там такая ужасная история! Шла женщина с маленькой-маленькой девочкой. Почему-то она эту девочку не могла взять с собой. И отдала совсем чужим людям. По фамилии Тенардье. Я почему-то называю их Терандье. Мне так больше нравится. Так похоже на знакомое слово веранда. Веранда-Верандье-Терандье. Знаю, что неправильно, но как-то переучиваться не хочется. Так вот это были ужасно злые, страшные люди! Они ненавидели маленькую Козетту — так звали девочку — и ужасно её мучили. Она была у них голодная, оборванная, воду носила — тяжеленное полное ведро! Жила под лестницей, спала на куче тряпок, а из игрушек у неё была только крохотная оловянная сабелька, которую она заворачивала в лоскутик и укачивала, как дочку. Я так ненавижу этих Терандье!!! Гады какие! Они ещё врут Козеттиной маме в письмах, что всё хорошо, что у девочки всё есть! И это потому, что мама присылает им деньги, чтобы они купили Козетте еду и одежду. А они почти всё забирают себе!!! Мне хочется плакать и драться, защитить эту бедную девочку. Написать её маме, как на самом деле всё там происходит! И я всё думаю: ну как, как она могла оставить свою родную маленькую доченьку?! Отдать!!! Да ещё каким-то неизвестным людям?!! Мама пытается мне объяснить, что с ребёнком Фаншетту (так зовут Козеттину маму) не взяли бы на работу на фабрику. И не было бы денег, пришлось бы умереть с голоду. Но я, честно сказать, не верю. Мне кажется, должен быть какой-то другой выход! Я не верю, что они бы умерли. Всё как-то устроилось бы! Только бы им не расставаться! Неужели мама могла бы и меня вот так отдать? Нет, нет! Я не хочу об этом думать! Фаншетта — глупая! — увидела, какие хорошенькие дочки у самих Терандье, весёлые и толстенькие. Почему она решила, что Козетту эти злые колдуны примут, как свою? Но в жизни есть справедливость! Появляется добрый волшебник! Он пришёл забрать и спасти Козетту!!! Он сначала донёс ей тяжёлое ведро, потом купил ей потрясающей красоты куклу! Её мечту! Такую же замечательную большую куклу, как моя Насто! А после совсем забрал бедняжку Козетту из этого рабства! Ура! Я просто счастлива! Мама говорит, что этот добрый человек — беглый каторжник Жан Вольжан. Я слушаю и думаю, что, наверное, каторжник — это кто-то очень хороший. Мама объясняет, что это преступник. Но я опять не верю. Какой же он преступник?! Нет, он почти Дед Мороз. И он станет Козетте вместо папы. Теперь душа моя спокойна!

Рассказ «Козетта» в большущую книгу включён —  «Живые страницы». Такую огромную, толстенную, в жёлтой, немного уже потрёпанной обложке. На ней нарисован мужчина с сыном. Они идут за ручку на демонстрацию. В этой книге много-много рассказов, сказок и стихов. Я из неё столько узнала! Там есть рассказ Льва Толстого «Булька». Очень смешно начинается: «У меня была мордашка, её звали Булька». Вообще-то Булька — это собачка. И картинка — там бульдожка такая милая на сером фоне.

Есть рассказ «Таня-революционерка», писательницы Елены Верейской. Про девочку, и зовут её так же, как меня — Таня. И я этим даже горжусь, потому что эта Таня — просто маленькая героиня. Когда была революция, папа этой девочки прятал у себя дома шрифт из типографии — железные буквы, чтобы печатать листовки для рабочих — призывать их выступить против нехороших богатых и против царя. Если бы тот шрифт нашли жандармы, папу посадили бы в тюрьму. Мама спрятала буквы в узелке под Таниной подушкой — Таня лежала больная. Но девочка испугалась, что место это больно уж ненадёжное. И утопила все буковки в кувшине с молоком. И вовремя — под подушкой злые жандармы как раз посмотрели. А в молоке не догадались, конечно! Так эта смелая девочка спасла своего папу! И помогла революции! Как Гаврош!

Хороший рассказ! Всегда приятно читать про ребят, которые что-то важное сделали в жизни. Но для этого должна быть воля. Там, в книжке «Живые страницы», есть рассказ, где мальчик, чтобы воспитать волю, ел студень спицами, которыми вяжут. Смешной рассказ! Студень ведь падал всё время! Он же скользкий! А спицы тонкие!

У моей бабушки Зины есть такие спицы. Она мне связала юбочку и пончо. Юбочка черная с белыми, красными и сиреневыми полосочками, в складочку. Нарядная! А пончо — это вообще мексиканская одежда. Пончо — это оно, но я его называю понча — она. Мне так больше нравится. Понча — чудная! Без рукавов, только голову просовываешь... И спереди уголком связана. А понизу — кисточки! Цвета она сиреневого, с черными, белыми и красными полосками. И эту юбочку с этой пончей вместе можно носить. И будет очень, очень, очень красиво!

А мама с папой сшили мне пальто. Из серой драповой ткани, толстой и тёплой. Чтобы я не мёрзла. Вечером, на кухне, под лампой, они кроили пальтишко на гладильной доске — рисовали мылом на серой ткани по лекалам... И вот оно готово — в самый раз!!! Пуговицы на нём выпуклые,  чёрные, с блестящей светлой серединкой. Мне кажется, так должны выглядеть алмазы! Я про них в «Коньке-горбунке» прочитала. Там — волшебные кони. И у них:

В мелки кольца завитой,
         Хвост струился золотой,
         И алмазные копыты
         Крупным жемчугом обиты.

Вот в сером пальто с алмазными пуговицами я и явилась в тот день в детский сад.

-   Смотрите, Танька в новом пальте пришла! - закричала Маринка, сидя на лазилке.

-   Надо говорить: «в пальто»! - возмущённо буркнула я себе под нос и юркнула в беседку.

-  «Стыдоба какая - «в пальте»!» - ворчала я про себя. - Не знает, что это слово не меняется!»

-  Перед тихим часом я похвасталась воспитательнице:

-   Посмотрите, какое пальто мне сшили родители!

-   Зачем ты врёшь? - неожиданно сказала воспитательница. - Тут сзади бирка пришита. Это значит, вещь покупная.

-  Я очень растерялась. Я даже задохнулась от обиды. Какая такая бирка? Я своими глазами вчера видела, как они его шили!

-  Вот бирка! - показала воспитательница.

-  И в самом деле сзади, на изнанке, под воротником, обнаружилась тряпичная маленькая ленточка. Чёрная. Золотыми буквами на ней что-то написано. Не по-русски.

-  Вещь импортная! - заключила воспитательница. - Ну и зачем ты выдумываешь?

-  Я чуть не плакала. Откуда она взялась, злополучная бирка? Я спросила об этом маму, когда она пришла вечером с работы.

-   Это мы с папой пошутили. Мы её от пижамы отпороли, от твоей белой, байковой, с розовыми белочками. И пришили на пальто. Для важности.

-   Понятно, - сказала я. - Ты завтра скажи воспитательнице, что я не врала. А то обидно очень.

Детский сад я не люблю. Там противно пахнет тряпками и пыльной горячей батареей. А во дворе лежит большая куча угля. И чтобы батарея была тёплая, нужно топить этим углём. Так мне папа объяснил.

До этого сада я ходила в другой. Недалеко от бабушкиного дома. Потому что я некоторое время жила у бабушки. В том саду мне сразу дали одеяло с ласточкой на красном фоне. И на шкафчике  тоже была такая ласточка, и на полотенце. Хорошая ласточка — она спасла Дюймовочку. Настоящий друг! И вот однажды прихожу я в сад, днём нас укладывают спать, а воспитательница подводит меня к кроватке, на которой — свинюшка розовая на синем фоне! Свинюшка! А вовсе не ласточка.

«Это твоя кровать, - говорит воспитательница. - Ложись».

 Я постеснялась сказать. Легла. Лежу, не сплю и чуть не плачу от обиды! Моя кровать с ласточкой! И сама я —  ласточка, конечно, а никакая не свинюшка!

Однажды за мной пришла в садик баба Лида. Я обрадовалась — она не так-то часто приходила. И мы пошли домой, а по дороге зашли в магазин, погуляли... Тем временем за мной в садик пришла бабушка. А ей и говорят: «Таню забрала женщина в голубой шапке». Бабушка бедная перепугалась — решила, что меня украли! Прибежала домой — а там — мы с бабой Лидой!

Я уже говорила, что баба Лида — бабушкина сестра. А бабушку зовут Зина. У неё есть сын — Толя, мой дядя, мамин брат. Однажды он поссорился с бабой Лидой. Вот как это было. Он набрал её номер телефона и сказал мне: 

-   Лида подойдёт, а ты ей скажи: «Крыса, крыса, где твой хвостик?»

Я, конечно, догадалась, что здесь что-то не так. Что баба Лида — не крыса и хвостика у неё нет. Но Толя же взрослый! Раз он говорит, то, наверное, зачем-то мне надо так сделать. И я промямлила не очень внятно и тихим таким голоском:

-   Крыса, крыса, где твой хвостик?

-   Что? - не поняла баба Лида.

-   Крыса, крыса, где твой хвостик? - повторила я погромче и пояснее.

-   Что-о-о?!!

Дальше она говорила уже с дядей Толей. Он смеялся, баба Лида возмущалась:

-   Ещё и ребёнка подучил!

        Словом, она обиделась. И больше не забирала меня из сада. Ни в голубой шапке, ни в какой-нибудь другой.

Но, правду сказать, в этот сад я недолго ходила. Потом я стала жить с родителями, а не с бабушкой, поэтому меня отдали в другой садик — ближе к  нашему дому.

Терпеть не могу этот сад! Вставать надо утром рано-рано! Мама уходит из дома в семь — ей на работу ехать далеко — через всю Москву. Папе тоже не близко, но все же поближе чуть-чуть, поэтому в сад меня отводит он. Но бывает, что и мама отводит. Тогда я прихожу совсем рано, когда ещё никого не привели. Я одна. И воспитательница с нянечкой. Когда родители уходят, мне кажется, что больше за мной никто никогда не вернётся. Совсем никто. И — вообще — никогда. Я смотрю в окно и думаю, что теперь я одна на свете. Это очень страшно. И я реву. Реву долго, отчаянно, до тошноты. Воспитательница и няня сердятся. Чтобы я не плакала, мама даёт мне с собой мармеладного зайца. Большого! Синего цвета.  Кисленького и очень вкусного. Этот заяц немного утешает меня в моём горе.

Но настоящее счастье — это заболеть! И избавиться от сада хоть на время. А если удается заболеть тяжело, то можно не ходить в сад и две недели, и три! Мама жалуется, что у меня плохое здоровье — всё время одни простуды. А я радуюсь: я дома и мама со мной! Но потом я выздоравливаю и приходится снова возвращаться в сад. Когда я уже вырасту?!!

Из воспитателей мне сначала нравилась молодая Наталья Яковлевна, с яблочными волосами. Яблочными потому, что они по цвету напоминают тёртое яблоко. Мне мама часто натирает, потому что я кожурой давлюсь. А в яблоке — витамины. И детям надо его есть, чтобы хорошо расти. Так вот натёртое яблоко сначала светло-жёлтое, зеленоватое. А потом темнеет и становится коричневым. Так у Натальи Яковлевны такие коричневые волосы. Они длинные, красиво блестят и переливаются. Я думала, что Наталья Яковлевна добрая. Но однажды она меня отругала, и я решила, что она злая. А вот Антонина Николаевна правда добрая. Она никогда не ругается. У неё такие жёлтые кудряшки. Она на них зимой беретку надевает.

В саду я упала однажды. Внутрь круглой лестницы-лазилки. Сверху вниз, с высоты. Сильно ударилась плечом, спиной и головой. Но никто не заметил. Я долго сидела внутри лестницы, ждала, когда боль пройдёт. Сидела, сидела... Потом стало меньше болеть. Я вылезла. А потом мы пошли обедать.

Но это что! Однажды я упала и сломала руку. Это было зимой. Перед беседкой был маленький лёдик. Там с крыши капало, была лужица. А за ночь подморозило, получился лёдик. Вот на нём-то я и поскользнулась.  И упала на руку. Дальше всё было, как во сне. Руку поднимать тяжело. Антонина Николаевна даёт мне пластмассовую зелёную ветку винограда. Я беру, но правой рукой. «Нет, возьми левой», - говорит воспитательница. Я беру, но мне очень неудобно.  Долго жду папу. Сегодня ждать особенно тяжело. Потому что рука болит. И всё кажется каким-то ненастоящим. Потом папа наконец приходит, и мы идём в травмпункт. На улице темно и скользко. Везде сугробы. Но нам нужно дойти, чтобы сделать рентген. Это взрослое слово «рентген» говорят все вокруг. «Перелом лучевой кости», - объясняют врачи и делают мне лангетку из гипса. Ночью очень болит рука. Я плачу — не могу спать. Мама даёт мне таблетку обезболивающего лекарства. И только тогда я засыпаю. Потом ещё много дней я просила дать мне таблетку — боялась спать. Руку с гипсом подвешивают на верёвочку. Через некоторое время рука перестаёт болеть, зато начинает сильно чесаться под гипсом. И это ужасно, потому что почесать её нельзя. Но мама даёт мне тонкую линейку и ещё — палочку, и мы по очереди пытаемся залезть под гипс и почесать руку. Я хожу с гипсом долго-долго. И — вот радость! - наконец, его можно снять!

Когда гипс сняли, оказалось, что рука там покрылась какими-то цыпками и шелушится. И такая она беззащитная, голая, несчастная... Как будто сняли с неё панцирь, как с улитки какой-нибудь, и выпустили на свет... Мама намазала руку облепиховым маслом, и цыпки прошли.

А ещё у нас в саду умерла девочка Маша.

Она такая была маленькая, беленькая — как зайчик, ножки маленькие. Колготки аккуратненько на стульчик складывала. Однажды мы пришли в садик утром, гуляем, сидим на лавочке. На улице тепло, мы одеты в лёгкие платьица... И вдруг Светка говорит:

-  Маша умерла.

-  Врёшь, - говорю я, - не может быть! Она вчера в группе была.

-  Вчера была, а сегодня уже нету, - отвечает Светка. - Она ночью умерла. С качелей вчера упала.

-  Я подхожу к воспитательнице и спрашиваю напрямую.

-  Да, - говорит Антонина Николаевна. - Да, это правда.

-  Значит, всё-таки правда. И я не знаю, что с этим делать. Кому сказать? Куда бежать?.. Как это уложить в своей голове, что маленькая, как беленький зайчик, девочка больше к нам не придёт? И не сложит колготки на стульчик.

Если умереть, то в сад ходить не надо. Но умирать пока никак нельзя. Гаврош и Маша умерли — получилось горе. Раз нельзя умереть, можно снова заболеть простудой.

Мама и бабушка говорят, что у меня — аденоиды. Они находятся где-то в горле или в носу — я точно не знаю. Но взрослые говорят, что эти аденоиды большие и не дают мне нормально дышать, это из-за них я все время болею. Поэтому бабушка едет договариваться в институт педиатрии, чтобы мне их удалили. Бабушка умеет договариваться. Это её конёк. В институте педиатрии есть профессор, Татьяна Ильинична. Вот к ней-то бабушка и ведёт меня. Я услышала, как взрослые говорили, что бабушка купила доктору подарочек — шёлковую комбинацию. Это такая красивая штука с кружевами, вроде платья. Только её надевают под платье зачем-то. Обидно — красивые кружева не видно! Взрослые женщины носят эти комбинации. Только их трудно достать — как и другую красивую одежду. Это называется дефицит. Так вот эту комбинацию бабушка где-то достала и несёт Татьяне Ильиничне, чтобы та вылечила мои аденоиды. Мы приходим на приём и сидим в коридоре. Там на стенах нарисованы красивые детские картинки. И поэтому мне совсем не страшно, даже весело. И вдруг я вижу одну девочку... Я никогда таких раньше не видела! У неё руки двигаются невпопад и голова повёрнута как-то вбок и дёргается. И ноги вытянуты, как палки. С ней — папа и мама. Когда приходит их очередь, папа берёт её на руки и несёт, хотя она уже большая девочка, как я, наверное или даже больше. Я понимаю, что она не может ходить.

-   Бабушка, что с ней? - спрашиваю я.

-  Больная. Бывает такое. Это с рождения — паралич.

-   Её вылечат здесь?

-   Не знаю.

И сердце моё замирает в отчаянии.

Наконец подходит наша очередь. И мы заходим в свой кабинет. Татьяна Ильинична улыбается мне, у неё на лбу круглое зеркальце с дырочкой, через него она заглядывает мне в горло и в нос. Бабушка разговаривает с ней ласковым голосом. Всё будет хорошо. Я не боюсь. Скоро меня положат в институт педиатрии — я выучила это сложное название — и удалят аденоиды.

В назначенный день мы едем туда с мамой и папой. На мне — голубенькое платьице с белыми веточками и цветами. Мне идёт голубой цвет — под глаза. Так все говорят. Платье сшила мама. Мы идём по улице. Мама держит за одну руку, папа — за другую. И мне весело, что все мы вместе! Я припрыгиваю, подскакиваю, раскачиваю их руки. И наши три тени на асфальте тоже идут весело, припрыгивая, подскакивая и качая руками.

В приёмном отделении меня отводят в другую комнату и сажают мерить температуру. Я сижу, сижу, сижу... Уже давно сижу. Дома градусник давно бы уже достали из-под мышки. Я уже волнуюсь, встаю, выглядываю в окно. Ну конечно, про меня забыли! Мама тоже уже волновалась, но медсестра про меня вспомнила. Температура нормальная. Всё в порядке. Я прощаюсь с родителями. Мама даёт мне с собой пакет с вещами: запасные трусы, колготки, вельветовое малиновое платье в чёрный горошек, альбом, цветные карандаши, сушки и конфеты. Меня ведут в отделение. Здесь я буду лежать несколько дней. Тут есть ещё ребята: мальчики и девочки. С ними мне надо подружиться — так мама сказала. Моя кровать вторая от стенки. А на первой спит девочка Лида. Она совсем-совсем уже взрослая — учится в 6 классе! У неё черные косы и яркие карие глаза. Здесь почему-то всем придумывают прозвища-наоборот: мальчикам — женские имена, а девочкам — мужские. Причём это всегда имена героев из книжек или из истории. У нас есть, например, большая девочка — Руслан, а есть маленький толстенький мальчик — Людмила. А меня назвали почему-то — Петр Первый. Я знаю, что это был такой царь. И всё, пожалуй. Вернусь домой — расспрошу у мамы с папой про него поподробнее. После завтрака мы рисуем красками, фломастерами и карандашами, а потом идём гулять. Здесь красивый, хороший дворик, гулять здесь приятно. А из окна видно беседку — большой манеж, где ползают груднички. На улице тепло — лето. На грудничков смотреть тоже приятно. Потому что они все похожи на больших кукол. И я вспоминаю свою Насто. А ещё — Ладу, и Вику, и маленькую Настю, и других куколок. Я по ним уже скучаю.

Вечером мы укладываемся спать. Я послушно ложусь на подушку. А маленький Муратик, Лидин брат, балуется и не ложится.

-   Мурат, ляжь! - кричит ему Лида. - Ляжь сейчас же на подушку!

-  Я сначала не могу понять, что нужно сделать Мурату. И лишь потом догадываюсь, что ляжь — это значит «ляг»... Почему же Лида так не скажет? Может, она нерусская? Потом спрошу у мамы. Это неправильное слово меня как-то смутно тревожит. Но мне Лида всё равно очень нравится.

-  В общем, здесь мне совсем не плохо. Конечно, не так хорошо, как дома, но гораздо лучше, чем в детском саду. И вот однажды утром... В палату входит медсестричка Людочка.

-  Пойдём со мной, - говорит она нежным голосом.

-  Куда?

-  Снимочек снимем, - весело отвечает Людочка.

-  «Что за снимочек?» - думаю я. Неизвестность меня немножко пугает. Это потом я узнала, что снимочек — то же самое, что рентген. А тогда я этого не знала. И ещё оказалось, что никакого снимочка мне делать не собирались. Мы пришли в светлую комнату, там сидела Татьяна Ильинична со своим круглым зеркальцем на лбу, и я сразу успокоилась и обрадовалась. Кроме Татьяны Ильиничны, там были ещё врачи: мужчина и женщина. Мне сказали сесть в кресло и зачем-то пристегнули ремнями руки и ноги.

-                         Открой  ротик, покажи горлышко, - сказала Татьяна Ильинична.

-                         Я послушно открыла. И тогда случилось ужасное. Татьяна Ильинична, моя знакомая, милая, улыбчивая, схватила железные щипцы с длинными ручками, ловко засунула их мне в горло и дёрнула изо всех сил. И выдернула какое-то мясо! Из горла хлынула кровь. Я пыталась кричать от ужаса и боли, захлёбываясь... Но она снова засунула щипцы, ухватилась за моё живое горло внутри и снова дёрнула...

-                         Они все меня обманули. Они знали, что так будет. Мама, которая меня сюда отдала. И бабушка, которая добывала на подарок шёлковую комбинацию. Людочка... Татьяна Ильинична, которая притворялась доброй...

-                         Говорят, после удаления аденоидов дают мороженое, чтобы кровь не текла и чтобы было не так больно. Нет, мне ничего не давали.

-                         Наверное, болеть я стала меньше, не знаю. Надо у мамы спросить. Но думать об этой операции мне всегда больно. Очень.

***

Я смотрю в зеркало. Смотрю и думаю, что я, пожалуй, хорошенькая.

Были бы длинные волосы, была бы я — красавица Насто. А пока они стриженные, я — Гаврош! Ну ничего, волосы вырастут. И сама я вырасту.

Пусть мне родят братишку и сестрёнку, пусть купят живую собачку. Или хотя бы птичку. Пусть мама и папа всегда будут рядом. И никогда не будут покойными. Вот и всё, что мне нужно для счастья. И будем мы жить-поживать и добра наживать. Как в сказке.

 

 

Гердики, Каики и Снежные королевики

Я опять болею. Мама расстроена: снова я из сада принесла какой-то грипп, а она только вышла наконец на работу. А я немножко рада. В саду мне плохо. С мамой – хорошо. Я была бы рада и очень-очень множко, только сегодня нет сил радоваться – у меня температура, и в голове горячо. Мама трясёт надо мной градусником, потом ставит под мышку и говорит, что в градуснике внутри – ртуть. И что – осторожно, Танечка – градусник нельзя раздавить или уронить – ртуть вытечет, а она ядовитая! И я держу градусник осторожно.

Мама приносит поесть. Я сажусь на кровати, но есть не хочется.

- Это не простые бутерброды! – говорит мама и ставит на зелёную подушку от тахты блюдечко, а на нём мелко-мелко нарезанные бутербродики: белый хлеб с маслом и с сыром. – Это Гердики, Каики и Снежные королевики.

Я улыбаюсь. Мне нравится такая игра! Я хоть и через силу ем маленького Гердика, потом – маленького Каика. И уже потом – крохотного Снежного королевика. Остальных – после.

Запивать надо горячим молоком. Мама говорит, что оно прогревает горло. Я пью. Только мне очень горячо. Если обжечь язык, потом будет долго болеть. Я вообще-то молоко люблю, особенно пенку. Некоторые дети пенку почему-то не любят, а для меня это самое вкусное, я её снимаю ложкой и ем отдельно. Вкуснее всего, когда пенка толстая и холодная. Невкусно – когда в молоко добавляют соду и масло. Мама считает, что это очень полезно для больного горла. Но гадость ужасная! Морщусь, мучаюсь, но пью. Зато я дома. Мама тоже дома. Мы вместе.

Вечер. На улице зима. Тёмное небо. За окном в темноте светятся квадратики окон дома напротив. А у нас – тёплый свет от люстры.

Однажды папа включил свет – у нас такая верёвочка с пимпочкой висит, чтобы включать свет – а лампочка прямо в люстре взорвалась! Разлетелась на куски! И плафон от люстры тоже! Мама прибежала с кухни. Она очень испугалась, что осколки попадут в меня и поранят. Но в меня ничего не попало.

А ещё однажды в комнату прямо посреди зимы прибежал какой-то коричневый кузнечик. Я ужасно испугалась!

Я закричала изо всех сил:

- Мама! Мама! Смотри! Скорее! Кто это?

Мама прибежала с кухни. (У нас в квартире только одна комната и кухня, я обычно играю в комнате, а мама готовит что-то на кухне, поэтому, когда я кричу, мама всегда прибегает с кухни. Всегда!)

Так вот, мама прибежала с кухни в тот момент, когда коричневый кузнечик уже мчался под тахту, но ещё не успел там скрыться.

- Это сверчок! – сказала мама.

Ага! Теперь я знаю, как выглядит сверчок! Он громко стрекочет где-то в туалете-ванной. У нас туалет с ванной вместе, вот там он и живёт. И поёт нам песни днём и ночью.

А потом папа прочитал мне стихотворение Агнии Барто. Оно так и называется «Сверчок». Я быстро выучила. Вот:

Папа работал,
Шуметь запрещал...
Вдруг
Под диваном
Сверчок
Затрещал.
Ищу под диваном —
Не вижу сверчка,
А он, как нарочно,
Трещит с потолка.
То близко сверчок,
То далёко сверчок,
То вдруг застрекочет,
То снова молчок.
Летает сверчок
Или ходит пешком?
С усами сверчок
Или с пестрым брюшком?
А вдруг он лохматый
И страшный на вид?
Он выползет на пол
И всех удивит.
Петька сказал мне:
— Давай пятачок,
Тогда я скажу тебе,
Что за сверчок.
Мама сказала:
— Трещит без конца!
Выселить нужно
Такого жильца!
Везде мы искали,
Где только могли,
Потерянный зонтик
Под шкафом
Нашли.
Нашли под диваном
Футляр от очков,
Но никаких
Не поймали сверчков.
Сверчок — невидимка,
Его не найдешь.
Я так и не знаю,
На что он похож. 

А я знаю! Я видела! И ужасно довольна этим!

Там на картинке сверчок нарисован и как дедушка с палочкой, и как гномик, и как мохнатый неизвестно кто. Мне это всё смешно! Сверчок – это такой кузнечик!

Температура стала поменьше. И мне капельку повеселее.

Я смотрю на жёлтые квадратики окон в тёмном доме напротив. Там живёт Юлька из нашей группы детского сада. Мама сказала, что Юлькин папа, дядя Стасик – плохой, потому что он УШЁЛ! Куда ушёл? Я не понимаю. Мама сказала – совсем ушёл, навсегда, от Юльки с её мамой ушёл. Но я этого «совсем и навсегда» всё равно понять не могу. Можно уйти в магазин, можно – на работу, можно к бабушке поехать. Куда можно уйти, чтобы насовсем? И как папа может уйти от Юльки? Мой папа всегда уходит утром на работу, а вечером приходит домой. И это хорошо. И я его люблю. А про дядю Стасика – это всё очень странно. Но мама всегда права. Раз она сказала, что он плохой, значит, так, наверное, и есть.

Ой, кто-то позвонил в дверь! Вот и пришёл с работы мой папа! Он всегда приходит!

Он часто уезжает в командировки, это да. Такая у него работа. Мы с мамой скучаем и ждём. Зато из командировки папа всегда привозит мне хорошие книжки и иногда игрушки. В других городах хорошие книжки легче купить, чем в Москве. Вот «Маугли» привёз. И «Три толстяка». Или вот – «Сказки Прикамья». Прикамье – это, как мне папа объяснил – деревни и города при реке Каме. Река такая – Кама! Интересное название. И сказки такие отличные! С большими цветными картинками! Там рыжий такой парень с веснушками – богатырь. А великан – с выпученными синими глазами!

Я очень люблю, когда папа мне читает. А ещё он называет меня Таня-Чуня или Тапа-Лапа. И я не обижаюсь, я знаю, что он меня любит.

- У неё опять заложен нос! – говорит мама. – Надо закапать.

Капать в нос – это ужасно! Капли щиплют внутри – просто невозможно! Поэтому я громко плачу и брыкаюсь, когда мама идёт ко мне с пипеткой. И мама сама со мной не справляется. Она ждёт, когда папа придёт, чтобы он меня держал, а она капала.

В этот раз опять так. Я ору и вырываюсь, папа меня держит, мама капает. Капли противного коричневого цвета. Называются «Протаргол». От них все платки потом тоже коричневые.

Потом мама объявляет, что я должна дышать над картошкой. Она уже сварила. И даже принесла в комнату. Мою голову накрывают розовым одеяльцем вместе с кастрюлей. А в кастрюле – картошка. А от картошки – горячий душистый, вкусный пар. И от этого пара у меня всё лицо сразу становится красным, горячим и мокрым. Жарко так, как будто я сама – картошка и – варюсь!

- Дыши ртом! – командует мама. – Глубоко дыши! Не закрывай рот! Дыши! Дыши!

Ох! Я дышу. Дышу я. Но тут, под одеяльцем так душно, что дышать скоро уже будет совсем нечем. Когда же это кончится?

- Мама, мне горячо! Мама, я больше не могу! Хватит, мама!

- Дыши, дыши! – настаивает мама.

И я дышу.

Ещё мама делает мне морковный сок. Говорят, что он лечит от всех болезней. Они с папой специально купили соковыжималку. Белую, пластмассовую, большую. В неё мама кладёт морковку, соковыжималка гудит, гудит, а потом выдаёт яркую, рыжую струю морковного сока. Он вкусный. Его особенно хорошо пить вприкуску с сыром. Мама говорит, что так витамины лучше усваиваются. Ну, морковный сок – это не самое плохое в болезни. Это даже радость!

Мои родители – инженеры. Утром им нужно ехать на работу. Особенно далеко ехать маме, поэтому она встаёт рано-рано, и уже в 7 утра выходит из дому. У них на работе нельзя опаздывать, там очень строгие начальники. Папе ехать поближе, поэтому в сад меня отводит он.

Сад – это моё мученье. Я ужасно скучаю по родителям. Мне иногда кажется, что они не придут за мной. А я хочу всегда-всегда быть с ними.

Я встаю на стул и смотрю в окно, как папа уходит. Он идёт по заснеженной дорожке, мимо засыпанных снегом кустов с жёлтыми листьями, к большим чёрным железным воротам. Оглядывается и машет мне рукой. И мне становится почему-то больно в горле ив груди. И слёзы выливаются из глаз.

- Не плачь, - говорит мне Антонина Николаевна, воспитательница. – Не плачь.

Я не плачу, оно как-то само плачется.

Утром в саду мы едим кашу или картошку с селёдкой. Кашу я не люблю. И селёдку не люблю – в ней кости! Дома мама мне сделает омлетик или натрёт на тёрке яблоко и посыплет сахаром, или сварит творог из молока или кефира. И ещё здорово – когда творог с сахаром и жареная сосиска. Дома всё вкусно, а в саду всё невкусно.

Я почти ничего не ем. Меня заставляют и ругают. Я мучаюсь, но есть почему-то не могу.

- Что же ты дома ешь? – спрашивают меня воспитательницы. Они сидят втроём за столом и пристально смотрят на меня.

Я вспоминаю Новый год с нарядной ёлкой и самое любимое – бутерброды с икрой. В новогоднем заказе иногда бывает маленькая баночка красной или чёрной икры. Вкусная-вкусная, солёненькая. На хлеб с маслом. И тут совсем не нужны малюсенькие Гердики, Каики и Снежные королевики. Я вполне съем и большой бутерброд без всяких уговоров.

- Икру, - говорю я. Я не выговариваю «Р», поэтому получается картаво: «Икр-р-ру».

- Икру-у-у? – воспитательницы удивляются: в магазине её нет и стОит дорого. – Ну тогда принеси и нам немного.

Дома я говорю маме:

- Давай отнесём воспитательницам икры, отложим немножко в баночку. Они просили.

- Танечка! Да ведь у нас и у самих бывает редко и понемножку, что тут отложишь?! Мы и сами не едим – только тебе.

- Ну ладно, - вздыхаю я.

Да, неудобно вышло. Они же ждут. Я же обещала.

После завтрака мы гуляем. Обычно я во время прогулки тоже скучаю по родителям. И грустно брожу по снежным дорожкам. Но недавно мы бегали и играли в войну с Колькой Розановым и с Люськой Павловой, да и с высоким Андрюшкой Арефьевым тоже. Стреляли из палок, прятались за сугробами, валялись в снегу. Колька был немец, а мы были русские. А потом Колька наоборот был русский командир. А Люська была санитарка. Раскраснелись, вспотели, промокли. И вроде ничего – я забыла, что скучаю. 

Однажды летом мы с папой срезали ветку тополя, чтобы посадить в садике, во дворе. Ветка была с толстыми зелёными листьями, большая, выше меня. Папа сказал, она даст корни и приживётся. И будет дерево. Мы торжественно несли ветку по улице, как флаг. И я была рада и горда! Мы посадили её на участке в саду и полили водой из ведра, чтобы корни появились. Но ветка высохла. И дерево не получилось. Жалко! Зато потом папа привёз из леса маленькую ёлочку с корнями. Вот она прижилась. И растёт. И я смотрю на неё, радуюсь, что она живая, и думаю о папе.

Днём мы спим на раскладушках. Их вытаскивают из маленькой комнатки-чуланчика, и каждый ставит себе раскладушку прямо посреди группы. Конечно, воспитатели помогают. Не каждый может справиться с такой большой штуковиной! Потом на них кладут матрасы с простынями, одеялами и подушками. И мы укладываемся спать. Пододеяльники и наволочки твёрдые и пахнут стиркой. Антонина Николаевна ходит между раскладушками, следит, чтобы мы не болтали. Я почти всегда сплю днём. Так и время до вечера быстрее пройдёт.

Вечером мы рисуем или лепим, сидя за низенькими столиками. Вот на днях на чёрной бумаге рисовали ромашки – белой и жёлтой краской. И нас учили так прикладывать кисточку, чтобы она отпечатывалась и получались лепестки. А потом чисто мыть кисточку в майонезной баночке с водой. Динь-динь! Кисточка звенит о стеклянные банкины стенки! Динь-динь! Холодная водичка брызгается. Мне нравится рисовать. Динь-динь! У меня вышли отличные ромашки! Очень красивые! Маме подарила!

Хуже всего бывает, когда меня забирают позже всех. Я иногда жду в группе, а иногда – уже в коридоре, возле шкафчиков с одеждой. Сижу на лавочке-банкетке. Я сижу, сижу, сижу, потом встаю и иду смотреть в окно. Залезаю на стул, выглядываю в темноту. Ничего не видно. Я стараюсь различить хоть что-то в заоконном мире. Кажется, что тёмное небо заполнило весь двор. Исчезли чёрные железные ворота и заснеженные кусты с жёлтыми листьями. Всё это съела, проглотила злая темнота. Она и папу проглотила. И от этой мысли мне тоскливо-тоскливо! Но я верю, что папочка выберется и скоро уже придёт. Я слезаю и иду в коридор, к шкафчикам, на банкетку. Сижу, сижу, сижу. Потом снова встаю и снова иду к окну, залезаю на стул и смотрю, вглядываюсь в злую темноту. А потом опять возвращаюсь в коридор. Кажется, что это не кончится НИ-КОГ-ДА.

А потом папа приходит. Ура! Ура! Ура! Я одеваюсь, и мы идём домой. На улице – мороз, снежинки искрятся и переливаются разноцветными огоньками под жёлтым светом фонарей. Я подпрыгиваю, как маленькая лошадка. Я сама себя называю «Танька – быстрый скакунок». Мама, правда, говорит, что я медлительная и называет меня обидным словом «кулёма». А я не кулёма. Я – быстрый скакунок! Я медленно делаю только то, что противно, что прямо совсем-совсем не хочется. А если что-то хорошее и приятное, то я поскачу, как ветер! Вот и сейчас – чтобы быстрее попасть домой, я скачу и подпрыгиваю. И говорю потихонечку: «И-го-го! И-го-го!»

Ну вот. А потом выясняется, что у меня опять красное горло и температура. Мама говорит, это оттого, что я на улице открывала рот. И простудилась. А как не открывать рот? Дышать-то как-то надо!

И вот я опять болею. Вот так и болею: дышу над картошкой, держу под мышкой опасный градусник со ртутью, пью противное молоко с содой и ещё – полоскаю горло! Всё той же жутко невкусной содой! Но хуже всего – горчичники. Мама считает, что их обязательно надо. А они так ужасно жгут! Я просто плачу, так это больно.

- Потерпи немного, - просит мама. – Это нужно, чтобы кашель прошёл!

«Когда же это кончится? - думаю я. – Наверное, мама меня специально так мучает, чтобы я не полюбила болеть и всегда, всегда, всегда ходила в сад!»

После горчичников на груди и на спине остаются красные прямоугольники. Они болят, мама мажет их подсолнечным маслом.

Бывают иногда ещё банки. О, это тоже не просто так! Мама достаёт с полки коробку специальных медицинских баночек, берёт ножницы… Уже страшно! Наматывает на них вату, пропитывает вату спиртом и поджигает! Я лежу на пузе, и боюсь-боюсь, что сейчас всё вокруг вспыхнет. Мама ловко засовывает крохотный факел внутрь баночки, а потом резко прикладывает к моей несчастной спине. Банка ПРИ-СА-СЫ-ВА-ЕТ-СЯ! Тогда мама берёт ещё одну банку и проделывает такую штуку снова. И вот уже вторая банка присосалась ко мне, как пиявка. (У нас на даче, в маленькой речушке водятся такие страшные чёрные пиявки, я сама видела! Говорят, если они присосутся – не оторвёшь! Навсегда, наверное!) Мама берёт ещё одну банку. И скоро я лежу, вся облепленная банками, как какой-нибудь лист, покрытый капельками росы. Или как черепашка в панцире, или как ёж в иголках. Чтобы банку снять, надо под неё, под самый краешек подсунуть что-нибудь. Например, линейку. И банка – чпок! – и сама отвалится! Зато после каждой банки на спине остаётся ровный коричневый синяк. Сколько банок – столько синяков! «Красивенькая» спина! Все смеяться будут, если увидят.

К счастью, банки и горчичники в один день никогда не делают. Сегодня были горчичники и я уже отмучилась.

- А теперь – синий свет! – объявляет мама.

Ну это не так ужасно! Это не больно! Это даже почти приятно. Чтобы все микробы погибли, на них нужно светить синим светом из специальной круглой синей лампы. Точнее, сама круглая лампа с ручкой – чёрная и похожа на глубокую сковородку. А внутри лампы-сковородки – синяя-синяя лампочка, вот она-то и светит прекрасным, волшебным синим светом, почти новогодним, красивым и горячим. Только неприятно, что – близко к лицу и светит прямо в глаза. Глаза поэтому приходится зажмуривать. Ещё нужно время от времени открывать рот, чтобы от горячего синего света погибли злые микробы в горле. Папа держит лампу прямо над моим лицом. Зато в это время он читает мне шведские народные сказки – про страшных и коварных троллей. И в синем свете оживает волшебство!

Когда лампу выключают, я смотрю на папу, не отрываясь, поэтому его лицо становится вдруг маленьким-маленьким, а потом вдруг делается большим-большим. Так всегда бывает, если смотреть очень уж пристально.

Я закрываю глаза, перед глазами сразу появляются и плывут стаями чёрно-оранжевые точки. Они закручиваются вихрями. Откуда они берутся? Что они значат? Я смотрю на них, смотрю и засыпаю.

Утром снова будут капли-протаргол, полоскание горла, Гердики, Каики и Снежные королевики. И ужасно полезный, полный витаминов морковный сок.

Рикки-Тикки-Таня

Хорошо, что я девочка.

Мальчишки вообще дурачки какие-то. Вот в детском саду, когда в группе играли, как ни посмотрю — сидят на полу, катают машинки и жужжат: «Б-жжжж! Б-жжжж!» Ну нормальные люди, а? Длинный Юрка — тоже «Бжж!» А у самого слюни текут! Фу! Или вот как мальчишки играют в войнушку? Стреляют из палок: «Тррр! Трр!» Кошмар! А некоторые из них ещё и дерутся!

Хотя бывают и хорошие. В саду у нас был Антон Белкин. Приятный мальчик, с ним даже и поиграть можно. Мы с мамой однажды пригласили Антона и его маму к нам в гости. Перед новым годом. Я радовалась и ждала. Мы бы поиграли... Но они не пришли. Оказалось, Антон бегал и уронил ёлку. Ёлка упала, и все игрушки разбились — они же стеклянные! И мама Антона наказала. А получилось, что и меня немножко наказала тоже. А ведь я никакую ёлку не роняла...

Мы с Антоном и в группе не ссорились. Я ему говорила: «Белка, поскачи!» А он мне: «Река, потеки». Ну от моей фамилии Рик что можно образовать? Вот река получилась.

А ещё у меня есть однофамилец среди героев книжек. Это отважный мангуст Рикки-Тикки-Тави. И мне приятно, что у меня такой отличный однофамилец! Благородный герой. Со злыми страшными кобрами сражался! И я про себя думаю, что я тоже Рикки-Тикки! Рикки-Тикки-Таня.

Про любимого мангуста я и книжку читала, и мультик смотрела, и пластинку слушала. Пластинку — сто раз! Я её просто обожаю. Помню, как в новый год я её слушаю, а сама рисую за маленьким голубым столиком. Фломастерами рисую и красками. А на стенах — тени мохнатые от еловых лап, и сами стены теперь разноцветные — от новогодних лампочек. Сказка теперь со мной. Я в ней живу.

Я теперь большая. А раньше была маленькая.

Все думают, что младенцы ничего не соображают. Это совершенно не так!

Мне никто не верит, но я помню себя давно — в детской коляске. Меня выносили спать на балкон. Я лежу, смотрю на потолок и думаю: «Для них — кто наверху живёт — это пол, для нас это потолок». На улице дождик идёт, небо серое, солнышка нет. На верхнем балконе набухают дождевые капли. Они растут, растут, а потом капают вниз. Я скосила глаза вбок и наблюдаю за ними. Потому что сама я туго завязана в одеяло. «Скучно! - думаю я. - Ничего нет вокруг весёлого и интересного! Ну ладно, родители хотят, чтобы я была послушной девочкой. Придётся быть послушной. Буду спать». И я засыпаю.

Я с тех пор внутри совсем не изменилась. Только снаружи выросла. Я даже в сад уже не хожу. Я школьница!

У меня есть две самые-самые подружки: Ирка и Вичка.

Ирка была, есть и будет всегда, как мама и папа. Мы почти с рождения знакомы. Она живёт на седьмом этаже, а я на шестом.

Ирка мной командует. Она всегда принцесса. А я принц. Мне тоже хочется быть принцессой. Но кто-то же должен быть принцем. Ирка решила, что это буду я. Я не спорю, а то она со мной вообще играть не будет.

У Ирки раньше была прабабушка. Очень старенькая, маленькая и худенькая. Она такая была старенькая, что даже в бога верила. А в садике и в школе нам говорили, что бога нет. И что только старенькие и неграмотные могут в него верить. А прабабушка говорила, что бог есть, только он нам не показывается. Мы с Иркой смеялись. А Иркина мама сказала, что смеяться над бабушкой нехорошо.

Однажды я нашла на улице икону. Рядом с нами был жёлтый дом, двухэтажный барак. Его собрались сносить, люди оттуда переехали и некоторые вещи бросили. В луже лежала икона. Там на тёмном фоне были какие-то люди. Я принесла её домой. Штукатурка на иконе размокла, но можно было ещё высушить. А родители сказали, что не надо её брать в дом. В бога сейчас уже никто не верит. В церковь ходить не разрешается. Кто ходит, у того будут неприятности в школе и на работе. Ага... Ну ладно, нельзя так нельзя... Но икону мне почему-то всё равно было жалко. Не как вещь, а как человека жалко. И даже почему-то стыдно перед ней, что мы её не взяли. Вот. Я бы отдала её Иркиной прабабушке, но она к тому времени уже умерла.

Мы с Иркой часто играем вместе, потому что живём на соседних этажах. В кукол играем: и в больших, и в маленьких. Для маленьких я делала квартирку из пенопластовой коробки. Чтобы им там уютно жилось, делала из лоскутков им коврики и постельки.

Как-то раз мама купила мне настоящую игрушечную комнатку для пупсиков. Немецкую! Малюсенькую. Там был столик, а на нём — вазочка с цветами; креслица с фиолетовой обивкой, диванчик, шкафчик... Такой прекрасной комнатки ни у кого не было! И мне даже не верилось, что у меня теперь такая есть! Это было счастье! Мы с Иркой сажали на креслица пупсиков, всю их куклячью жизнь разыгрывали. Конечно, Ирке моя комнатка очень нравилась. А кому бы она не понравилась? А потом у Ирки был день рождения. И нужен был подарок. И мама сказала, что мы должны Ирке подарить мою комнатку! Я так не хотела! Мне было невыносимо жалко! Но мама сказала, что у неё сейчас совсем нет денег на подарок, и ещё она сказала, что раз Ирке эта комнатка так нравится... Но мне-то она тоже очень-очень нравится!!! Но мама всегда права, а я должны быть девочкой послушной. Я нехотя согласилась... Как я теперь живу без моей комнатки? Плохо живу!

Одно утешает, что у меня есть игрушечная колясочка.

Колясочка — это моё сокровище. И все девчонки во дворе мне завидуют. Вообще мне редко завидуют, потому что у меня ничего такого особенного нету. Разве что комнатка вот была. Правда, я её на улицу не носила... Но вот колясочка — это да! Мне её купили не здесь, не в Москве. Здесь таких и не бывает! Купили в Эстонии, в городе Пярну. Мы туда ездили с мамой и с бабушкой. На море. Море там мелкое. Можно долго идти, а всё по колено. И ещё там есть женские пляжи, где купаются одни тётеньки. Поскольку дяденек там нет, они купаются совсем голыми! Это меня очень удивило. А мне купили там купальник с круглыми мордочками: оранжевыми и зелёненькими. Бабушка говорит, что ей продавать его не хотели, потому что мы русские, а русских в Эстонии почему-то не любят. Но бабушка упорная — она потребовала и добилась. Так что у меня теперь отличный новый купальник! И купаться голой нет никакого желания.

Ещё мне купили потрясающую футболку — оранжевую с героями мультиков Диснея. В Москве не то что маек таких нет, даже и мультики Диснея почти не показывают. Один раз только я в кинотеатре смотрела. И всё! Откуда я про Диснея вообще знаю? У нас книжка дома есть: «Жизнь и сказки Уолта Диснея». Какие там картинки! И Микки Маус, и Белоснежка, и Пиноккио с феей, и танцующие скелеты, и много чего ещё! Там всё подробно рассказывается про Уолта Диснея: как он на войне был, как художником стал, как рисовал Бемби и волшебного сверчка, как подбирал голос для Белоснежки... Очень интересно! Ну вот, а теперь у меня ещё и футболка есть! В ней я чувствую себя прямо взрослой! И такой... Модной, классной такой... С брюками эта майка — загляденье. У нас в Москве для детей маек с такими картинками вообще не продают.

Здесь мы купили ещё ползунки с Микки Маусами и две распашонки. Я знала, что у меня должна родиться двоюродная сестра. Или брат. Я хотела больше сестру, конечно, чтобы с ней играть. И родилась Ира. И мы подарили ей эти одёжки.

Потом уже, нескоро, я узнала, что моя мама тогда тоже хотела родить мне братика или сестричку, родную, не двоюродную. Но почему-то она этого маленького потеряла. Там, в Пярну. Я помню, что её зачем-то забрали в больницу. И мы с бабушкой ходили её навещать. А через два или три дня она к нам вернулась. Когда я узнала про маленького, я с ужасом подумала, что это, наверное, из-за меня, потому что я плохо себя вела... Я никому этого не сказала. Просто сердце больно-больно сжалось, как кулачок. И я спрятала эту боль поглубже внутрь себя, чтобы никто никогда не узнал о ней.

Ещё в Пярну есть красивый парк, в нём водятся белочки, все их кормят. И я кормила тоже. Белочек все зовут так: «Мики! Мики!» и щёлкают языком. Белки прибегают, берут маленькими лапочками орешек и убегают. Но бабушка сказала, что от белок, если они укусят, может быть бешенство. Поэтому я кормлю их не с руки, а с совочка. Мне купили красный совочек, и я насыпаю орешки на него. А однажды, когда белок кормили кроме меня ещё другие люди, одна тётя возмущённо сказала мне: «Убери, девочка, свой совок, белочка боится». И я расстроилась. И ушла. Вот.

А ещё в парке я видела настоящего художника. Он писал картину с натуры. Я тоже стану художником, когда вырасту. Поэтому я встала сзади и смотрела, как он рисует.

Ещё мы там ходили на страшный фильм «Вий». Перед началом были мультики. Ну а в самом фильме Панночка в гробу летала, у неё из глаза вытекала слеза и превращалась в кровь! Сам Вий мне показался не таким уж страшным, хотя и противным. А вот по стенам нечисти всякие бегали. Фу! Я боялась, что потом мне будет страшно спать. И я, когда легла, стала вспоминать не фильм, а мультики. Те, что были перед началом. И заснула. А раз в первую ночь заснула, то потом уже вовсе не страшно.

Жили мы сначала в гостинице, а потом, когда путёвка закончилась, сняли комнату. Искали мы её долго, потому что эстонцы русским да ещё и с ребёнком комнату сдавать не хотели. Хотя я ребёнок уже не маленький. А потом мы нашли наших хозяев: старичка и старушку. Я раньше помнила, как их зовут. А теперь забыла. Они были хорошие люди. И всегда мне улыбались. А я научилась говорить по-эстонски «Тэрэ» - это значит «Здравствуйте» и делать реверанс. И хозяйка-старушка гладила меня по головке.

Ну вот, там, в Эстонии, мне и купили потрясающую колясочку. Пластмассовую. Маленькую, для пупса. Она была розовенькая, а верх — белый, он отстёгивался и пристёгивался. Когда я её увидела в магазине, у меня сердце замерло! И удивительно, что мама мне её купила довольно легко. Не говорила, что совсем нет денег, что это дорого, что у меня и так полно игрушек. Мама ведь тоже была девочкой. Она понимает, что эта игрушка — не как все, эта — потрясающая! Редкая!

Ну вот. Теперь я катаю в ней своих пупсов. Например, Эльвиру.

У меня есть малюсенькая куколка Эльвира в красной сумочке. Немецкая! Все знают, что самые лучшие куклы — немецкие! Где мама сумела достать такое чудо? Представляете, в сумочке было прозрачное окошко, и за ним, в карманчике, находилась малышка-пупсёнок. У неё были нарисованные коричневые волосы, голубые глазки, крохотное симпатичное платьице и малюпусечные красные туфельки. Имя такое ей мама придумала. Я раньше его и не слышала ни разу.

Я взяла сумочку с Эльвирой на улицу, и мы с Иркой пошли играть в соседний двор, где гаражи. А там к нам почему-то пристали мальчишки и закинули сумочку с куклёнком на гараж. Я растерялась — что делать? Уйти нельзя. Вдруг пока я хожу, кто-нибудь украдёт мою Эльвиру? И залезть на гараж я не сумею — высоко. Ужас!

Всё-таки мы побежали домой — быстро, быстро! И сказали маме! И мама, моя отважная мама, лазила туда, на крышу. И достала!

Вторая моя подружка — это Вичка.

С ней мы познакомились в песочнице, в нашем дворе. Я там лепила какие-то куличики, и Вичка тоже там что-то делала. Только я тогда ещё не знала, что её зовут Вичка. Но зато уже где-то видела. У неё были лукавые весёлые глаза и хорошая улыбка. И ямочки на щеках. Поэтому мне хотелось с ней подружиться. И тогда я прыгнула к ней по-лягушачьи и сказала: «Ква!» И Вичка тоже ко мне прыгнула по-лягушачьи. И тоже сказала: «Ква!» И мы стали играть вместе.

А потом мы попали в один класс! Повезло.

Как-то у Вички был день рождения. И мы все пришли в гости: и я, и Ирка, и другие девчонки из класса. Вичкины родители приготовили много всякого вкусного, но самое интересное блюдо — это были пельмени, которые они сами налепили. И в одном был сюрприз — монетка! Кто монетку в пельмешке найдёт, тот счастливый. Я старалась есть аккуратно, чтобы зубы не сломать — вдруг мне попадётся? Но мне не попалась. Попалась Лариске. Ну и пусть! Всё равно интересно! А ещё у Вички были печатки! Ей их тогда прямо и подарили — на день рождения. Это такие штучки деревянные, а на них — резиновые картинки, их макаешь в подушечку с чернилами, а потом прикладываешь к листку бумаги. Получается отпечаток! Маленькая картинка, которую можно потом раскрасить фломастерами или даже восковыми мелками. Вичкины печатки были с картинками про цирк: со всякими там клоунами, акробатами, дрессировщиками, собачками и тюленями... Но красивее всех была воздушная гимнастка. Мне тоже жутко захотелось такие печатки... Пусть даже с другими картинками. Я сказала маме, и она пообещала. Но неизвестно, встретит ли их мама в магазине и будут ли у мамы деньги на это.

У Вички папа весёлый, а мама строгая. Один раз мы пошли гулять с Вичкиным папой. Он вообще часто с ней гуляет. Было много снега, и мы лепили снежную бабу, и кидались снежками, и валялись в снегу. Это потому что папа. Ни одна мама не разрешила бы, конечно, валяться в снегу! Но Вичкин папа заигрался, потому что я уже была вся мокрая от снега. Снег попал за шиворот и в рукава, и в шапку, и в глаза, и в рот. И я уже чуть не плакала, а он всё продолжал кидаться снежками. И я не знала, как его остановить. И тогда от отчаяния я крикнула ему:

- Лошадь! - это я его так обозвала. Потому что он смеялся, как лошадь. Я крикнула, и мне стало стыдно. Он всё-таки взрослый. И чужой папа. И непонятно было, обиделся он или нет. А потом меня отвели домой, а там положили мои мокрые носки и рейтузы на батарею. Но после этого случая мне не хотелось его видеть и с ним играть... Лошадь!..

А Вичкина мама — художница. Я тоже хочу быть художницей. Потому что я уже ходила в кружок ИЗО. Мне там очень нравилось! И преподаватель нравился. Его звали Александр Сергеевич — как Пушкина. И был он высокий и с чёрной бородой. Я ходила к нему на занятия не очень долго, потому что кружок потом куда-то переехал. Я огорчилась. И мы с мамой искали, куда именно. И даже нашли! Но почему-то ездить туда не получилось. Жалко! Так вот когда кружок ещё не переехал, я нарисовала там натюрморт из двух яблок. Хорошо получилось — яблоки были совсем как настоящие. Я показала их Вичкиной маме, думала — она меня похвалит. А она сказала, что я мазки краской положила не в ту сторону, что надо ими как бы лепить форму яблока — круглую — а у меня эти мазки отдельно друг от друга. Теперь я знаю, как правильно рисовать яблоки!

А однажды у Вички появился котёнок! Живой! Такой серенький с полосками. Самый простой котёнок, такой нарисован в книжке Маршака «Усатый-полосатый». И мы с ним играли, тискали его, заворачивали в тряпочки. Вичка приносила его даже на продлёнку. Это потому что дом её совсем рядом со школой и можно было за котиком сбегать. Он жалобно пищал и иногда царапался. Но мы его прощали — он же маленький!

В один несчастный зимний вечер у нас на кухне зазвонил телефон — это звонила Вичка. У котёнка сильный понос, и что делать — неизвестно! Моя мама взяла телефонный справочник и стала звонить в ветеринарные клиники — где лечат животных. Ей сказали, что, наверное, дети котёнка просто затискали, поэтому он всё время какает. И нужно купить специальную таблетку, намазать её подсолнечным маслом и засунуть котёнку прямо в горло. Тогда всё пройдёт! Я скорее позвонила Вичке и всё ей рассказала: как называется таблетка, как намазывать её маслом, как котёнку рот держать, чтобы не выплюнул... Но Вичка сказала, что родители уже унесли котёнка куда-то в лечебницу. Мне сразу стало легче и веселее: конечно, там его вылечат! Назавтра в школе я сразу побежала к Вичке и спросила, как здоровье котика. Но Вичка вдруг сказала, что его отдали «в хорошие руки». Я ничего не поняла! Почему какие-то руки называются хорошими? А все остальные руки плохие что ли? Почему кота вдруг в эти руки отдали, если уже вылечили?

Без котёнка стало грустно — пришла тоска. Я однажды потом спросила Вичку, как он там, в хороших-то руках. А Вичка сказала, чтобы я больше не спрашивала. Потому что родители признались ей, что никаких рук и не было, котёнка просто отнесли на улицу подальше от дома и там оставили. Выбросили! Выбросили! Живого! На снег! Я всё время думаю, как он там? Мёрзнет очень, наверное! И ещё я никак не могу понять, почему моя мама звонила в клиники, а Вичкины родители не стали. Просто унесли и выкинули как тряпку... И в гости к ним больше не хочу.

С Иркой и Вичкой мы стали играть в октябрят-героев. И даже решили писать о них книгу. Началось с того, что нам на продлёнке прочитали книжки про пионеров-героев: Марата Казея, Зину Портнову, Леню Голикова и Валю Котика. Котик — это фамилия такая, ласковая, милая. Жил и жил бы мальчик с такой фамилией, но он отдал свою жизнь за нашу Родину. Жалко его очень! Но мы им гордимся. И на него равняемся — так нам учительница сказала. Пионеры-герои большие! Им лет уже по 11-12! А некоторым даже 13-14! А мы пока ещё октябрята. Но разве не могут быть октябрята-герои? Вот мы бы сражались с фашистами, если бы были на войне! И мы стали играть, что мы такие октябрята-партизаны: Муся, Лёнька и Володя. И ещё у нас понарошку есть командир Петренко — взрослый дядька. Я была Муся, Вичка была Лёнька, а Ирка была Володя. По-моему, это первый и последний раз, когда она согласилась быть мальчиком, а мне наконец досталась роль девочки.

Наши отважные октябрята бегали по «полям», в «пещере» прятались, в «лесу» в засаде сидели! Словом, боролись против фашистов. Бороться с врагами — долг настоящих героев. Рикки-Тикки ведь боролся с кобрами! А я — настоящий Рикки-Тикки!

Про героев решили написать книгу. Я начала писать свою, а Вичка — свою. А Ирка, кажется, ничего не писала. Мою повесть я стала записывать в тоненькую зелёную тетрадочку. Получились первая глава и вторая. И рисунки. Показала Вичке. А она принесла мне тетрадку со своей повестью. Тоже не много: несколько страниц. И тоже — с рисунками. Как Муся ползёт в тыл врага на разведку. Вичкины рисунки мне понравились. Они были более взрослые, чем мои. Ну не даром у неё мама художница. Вичка говорит, мама ей велит наброски делать: людей, животных... Хотя я тоже хорошо рисую — это все говорят. Но Вичка лучше. Меня как-то огорчило, что Вичка написала совсем другое, не как я... И в одну книжку это как собрать? Поэтому, наверное, я так и не написала третью главу. И четвёртую. И пятую. И вообще...

На обложке этой зелёной тетрадочки я изобразила разных детей — портреты. Просто придуманных детей — не из повести. И подписала над ними имена: кому какое подходит.

Тут-то я и решила твёрдо, на всю жизнь, что стану теперь детской писательницей. И буду рисовать картинки к своим книгам. Книги я буду писать непременно детские. Взрослые книги ужасно скучные — я там почти ничего не понимаю. А детские — простые и приятные.

Я очень люблю читать. Я уже много чего прочитала, ещё до школы даже. И на уроках я тоже читаю, особенно на уроках чтения. Пока Синицын по слогам кусочек страницы одолел, я уже весь рассказ закончила и следующий начала. После Синицына Батыгина вызвали. Он тоже медленно-премедленно — по слогам... А я уже и следующий рассказ дочитала. А потом Татьяна Григорьевна меня спросила. А я не следила! И она мне двойку поставила. Я пришла домой и плачу: «Двойку получила!» Мама спрашивает: «По какому предмету?» - «По чтению!» - рыдаю я. И тут мама засмеялась. Потому что по чтению у меня всегда всё хорошо. Я когда в школу поступала, учительница на собеседовании сказала: «Я немножко даже завидую тому учителю, к которому ты попадёшь». А Татьяна Григорьевна мне не радовалась. Она на меня всегда злилась почему-то. В общем, мама меня за двойку по чтению не ругала.

А ещё я читаю на продлёнке. После уроков мне приходится каждый день там сидеть до самого вчера: до половины седьмого и даже до семи. Потому что если домой идти — нужно через дорогу переходить. А там движение сильное. И на этом месте часто аварии бывают. Родители боятся, что меня машина собьёт. И я сижу и беседую с техничкой. И жду, жду... А днём мы гуляем по школьному двору. Двор у нас большой: за спортивной площадкой растут яблони и вишни — тут когда-то был сад. Гулять там хорошо, только там часто встречаются какашки: человеческие или собачьи — не знаю. Они всё портят, потому что на них можно нечаянно наступить. Но это — когда тепло, а зимой — снег. И если его очень много, он может в сапоги набиться. И тогда ноги будут мокрые — тоже неприятно.   Однажды зимой я бродила по спортплощадке. И нашла там кусочек веничка. И стала этим веничком писать на снегу свою фамилию: как бы я расписывалась, если бы была большая. Фамилия у меня совсем простая — Рик. Но вот как написать Р так, чтобы оно не было похоже на Я-наоборот? В результате у меня получилась Р похожая на письменное Д. Но меня это устроило. «Правда, подделать такую подпись, наверное, несложно, - подумала я. - Вот будут у меня дети, буду я расписываться у них в дневниках... А они наполучают двоек и будут за меня подписываться. Чтобы учительница думала, что я их двойки видела. А я — ничегошеньки не знаю. Ну и ладно. Ну и пусть».

Папа у меня тоже Рик, понятное дело. Но он так расписывается, что никогда в жизни не поймёшь, что это Рик, и тем более не подделаешь!

Потом я подумала, что если я выйду замуж, то фамилию придётся поменять. И роспись тоже! «Нет, - подумала я, - не буду менять. Не каждому так в жизни повезло, чтобы фамилия была не как у других, а редкая. Вот имя у меня — как у всех. У нас в классе четыре Тани: Чернухина, Мареичева, Шибанова и я. А в саду, кроме меня, была Таня Фокина. Всё время путаница!

Мама говорит, что она хотела назвать меня Олей. В общем, Таней тоже хотела, но боялась, что меня будут дразнить песенкой из фильма: «Ах, Таня, Таня, Танечка, с ней случай был такой: служила наша Танечка в столовой заводской...» Мама не хотела, чтобы я служила в заводской столовой. Но потом всё-таки почему-то назвала Танечкой. Надо сказать, что никто и никогда меня этой песенкой не дразнил. ТОлстой вот дразнили. «Рик, снимай парик!» - тоже дразнили. Сто раз! А по имени — нет.

Зато мама иногда называет меня Татой. В моей любимой книжке Чуковского «Бибигон» есть две девочки: Тата и Лена. Вот меня тоже называют Тата. И мне это приятно! Когда я была маленькая, у меня была пластинка, где Чуковский сам свою книжку читает. Мне очень нравилось! И я её слушала целыми днями. Бабушка говорила, что она сейчас сойдёт с ума от этого Бибигона. А я уже знала всю сказку наизусть, но всё равно, всё равно слушала и слушала, и слушала. Я представляла себе, что я сама — Бибигон, и я сражаюсь с коварным Бурундуляком, с огнедышащим драконом, который не пускает на Землю мою родную Цинцинеллу — мою сестру! Я побеждаю! Сестра Цинцинелла в восторге хлопает в ладоши, мы летим на Землю, в прекрасное Переделкино, к дедушке Чуковскому!

Иногда Брундуляком был мой деда Миша. И я рубила ему голову настоящей шпагой — такой длинной штукой, которая помогает ботинки надевать. Взрослые называют её ложкой почему-то, но она на ложку совсем не похожа. На ней, на ручке, ещё есть голова какой-то тётеньки. Говорят, это Нефертити, египетская царевна.

Я вырасту и стану писательницей, как Чуковский. И не буду работать в заводской столовой — мама напрасно волнуется. Я буду героем — как Бибигон, как наши октябрята, как Рикки-Тикки!

На продлёнке я как-то раз нашла кольцо! Оно лежало на снежной утоптанной дорожке перед школьным крыльцом и сияло на солнце! Я подняла его и стала рассматривать. Золотое! Настоящее! С большим жёлтым камнем, прямоугольным. Самое удивительное, что моя мама ещё раньше нашла на улице такое же точно кольцо, только с малиновым камнем. Это просто чудо какое-то! Я завернула его в носовой платок и спрятала в портфель. А потом перепрятала в карман школьного фартука. А потом переложила в другой карман. А потом надела на палец. А потом опять убрала в карман. А потом показала девчонкам, Вичке и Любке. «Только никому не говорите! - сказала я. - Потому что это тайна!» Чтобы никто не подглядел, мы отошли подальше, под берёзы, ближе к забору, спрятались за кустом, и я показала им своё сокровище. И тут рука моя дрогнула, и кольцо выпало. Куда, куда оно упало? Мы стали шарить в снегу. Но ничего не находилось. Потом мы стали рыть бурые прелые листья под снегом. Рыли их долго, руки замёрзли и покраснели. А кольцо всё не находилось. Я копала под кустом и по сторонам... Но оно так и не нашлось. Как в сказке. Появилось волшебно и исчезло тоже волшебно. Или, может быть, Любка нашла и незаметно сунула его в карман? На Вичку я такое не думаю, а вот Любка... Или я напрасно — так про неё?.. Жалко кольца! Очень жалко! Ну, сама виновата. Нечего было хвастаться. Ладно, то, второе, что мама нашла, у нас останется навсегда!

Наша школа образцовая! Нас ещё в самом начале учёбы собрали в школьном коридоре, который называется почему-то рек-ре-а-ция, пришла директор школы и сказала, что наша школа получила переходящее красное знамя как самая-самая лучшая. И что мы должны гордиться! А ещё — отлично учиться и примерно себя вести, чтобы самую лучшую на свете школу как-нибудь нечаянно не опозорить. Ну я не опозорю. У меня все пятёрки в четверти.

В одной рекреации у нас фотография на всю стену, где изображён парад Победы на Красной площади в 1945 году. Там наши солдаты бросают к Мавзолею фашистские знамёна. А интересно, у фашистов были переходящие красные знамёна? Нет, красных, скорее всего, не было. Были какие-нибудь чёрные, злодейские. И наши их — в кучу, а потом подожгли, наверное. Так им и надо, гадам фашистским! Ирка сказала, что свастика расшифровывается так: «Гитлер, Геринг, Гимлер - гады!» А потом мы с ней учились правильно рисовать советскую нашу звезду, чтобы она была ровная. Каждый октябрёнок должен уметь нарисовать звезду, как положено.

Во второй рекреации — фотография, где изображён памятник советскому солдату с девочкой спасённой на руках. Этот памятник находится в Берлине. Я знаю — мы про него стих учили. Он мне очень нравится. Девочка так доверчиво прижалась к нашему солдату! Потому что он добрый, настоящий богатырь. Как Илья Муромец. Или как папа.

Наша школа — самая лучшая. И учительница самая лучшая! Это не Татьяна Григорьевна, нет! Она от нас уже ушла! У нас теперь Зоя Николаевна! Она вставала на защиту, когда меня дразнили мальчишки! Она самая умная и самая добрая! И мне об этом хотелось всему миру крикнуть! А тут девчонки из параллельного класса на перемене пришли и хвастаются: «Наша Клара Павловна лучше всех!» А я: «Нет, наша Зоя Николаевна!» А они: «Нет, наша!» И тут я возьми и брякни: «У вас дрянь, а не учительница!» А девчонки побежали и нажаловались: «Танька сказала, что Вы – дрянь!»

Я ведь эту Клару Павловну совсем не знала, плохая она или хорошая! Я только хотела сказать, что наша – лучшая, а вот какой ужас получился! И нужно было мне идти извиняться. А извиняться очень трудно! И очень страшно!

Я извинилась. Клара Павловна поджала губы и ничего не сказала. А мне до сих пор почему-то больно.

Что ещё вам рассказать про школу и про продлёнку? Там я стала ходить на хореографию, а потом и на художественную гимнастику. На хореографии требовался спортивный купальник, чёрный или синий, чешки и белая юбочка. Мама мне такую юбочку сшила. Белую, но с фиолетовыми колокольчиками. Я не очень-то худенькая, хотя есть, конечно, девочки и потолще меня. На самом деле это немножко смешно, когда они танцуют. Но я стараюсь не смеяться. Ведь я знаю, как это невыносимо обидно, меня ведь тоже дразнили. И мама сказала, что я не должна об этом забывать. И ещё — что слабого травить стыдно.

На хореографии мы разучивали полонез и полечку. Ну и первую позицию, вторую позицию, третью...

Но больше мне нравится гимнастика! У нас преподавательница, совсем молоденькая Юлия Евгеньевна. А мы её просто Юля зовём. И она улыбается. И отзывается. Я почти сразу научилась делать мостик и шпагат. И даже поперечный шпагат — тоже. А это мало кто у нас может! Потому что я оказалась гибкая и к гимнастике способная. Я могу делать колечко и закладывать ногу за голову. Кувыркаюсь я тоже вполне сносно. Так что моя дорогая гимнастика по вторникам и четвергам помогает мне пережить тоскливое время продлёнки!

Хотя у нас не всегда так уж скучно. Нам иногда показывают диафильмы. Например, про царя Мидаса, у которого были ослиные уши. Он тростинке об этом рассказал, а из неё свистульку сделали. А свистулька всему городу насвистела. Бедный царь! Мало того, что у него уродские уши, мало того, что это скрывать приходилось, так его ещё и опозорили! Кстати, когда мы проходили непроизносимые согласные, писали упражнение. И там подряд встретились три слова, которые случайно образовали предложение: «Свистнул известный тростник». Вот этот-то тростник во всём и виноват!

С продлёнки меня забирают то мама, то папа. Однажды гуляю я перед школой, вижу идёт моя мама — красивая такая! — и детскую колясочку везёт, жёлтенького весёленького цвета. Я к ней, конечно, подбежала, радостная такая, что меня забирают, что мама пришла! А в колясочке — младенчик, мальчик по имени Тарасик. Его мама, совсем молоденькая, в нашем доме живёт. Она его только недавно родила, этого малышика. И в тот день маму мою попросила немножко за Тарасиком посмотреть, пока она в магазин забежит.

А мама меня почему-то спросила:

Ты думала, это я тебе братика везу?

 Нет, - ответила я, - не думала. Я же знаю, что сначала братик должен в животе сидеть, что он в один день появиться не может, его надо долго ждать. Я поняла, что это чей-то чужой ребёночек. Но ты мне всё-таки роди братика. Или лучше — сестричку. Я подожду, уж так и быть.

          Я люблю воскресенье. Когда не нужно в школу. И можно побыть дома. Мама ходит в ситцевом халатике с малиновыми тонкими узорами. И пуговицы на нём удивительные! Тоже малиновые и круглые, как большие ягоды. Думаю, они волшебные! По воскресеньям мама готовит тефтели-ёжики в томатном соусе. Или ещё что-нибудь вкусненькое: рыбные или куриные котлетки. И, кончено, мой любимый омлетик! Наверное, ей пуговицы помогают!

         Вот бы мне — волшебную пуговицу, хоть одну! А ещё лучше — волшебную бусинку. Вы читали книжку Марии Крюгер «Голубая бусинка»? Не-ет? Вы много потеряли! Хотя, конечно, это редкая книга! Мы с папой купили её не в магазине, а на выставке книг на ВДНХ. А в магазине она, кажется, вообще не продаётся. Потому что она издана не у нас, а в Польше! И из-за этого там много ошибок. Представляете, в книжке — ошибки! Как у какого-нибудь двоечника! А я взяла карандаш и все ошибки исправила! Как взрослая! Как учительница! Ага! В этой книжке всё происходит тоже в Польше: живёт там девочка Каролинка, а неё есть друг Петрик, мама и тётя Агата. При переезде на новую квартиру Каролинка нашла волшебную голубую бусинку, которая исполняет все желания! Эта бусинка столько желаний Петрику с Каролинкой исполнила! Но только от этого она становилась всё бледнее, пока совсем не исчезла... Грустно. Жалко с бусинкой расставаться! Но вдруг оказалось, что у этой истории есть продолжение! Представляете, у Вички есть книжка «Голубой мелок!» Ура-а-а-а-а!!! Там у Петрик и Каролинка находят мелок. Что им нарисуешь — всё оживает! Вичка мне дала эту книжку почитать. И в ней тоже оказались ошибки. Я и их исправила! А Вичка не обрадовалась. «Зачем?!!» - возмутилась она. Я не знала, что сказать. Я думала, раз ошибки — надо исправить. Но в чужой книжке, наверное, не надо было... Я расстроилась, Вичка расстроилась... Не знаю, что делать.

           Так вот, дома... Дома мама и папа ходят в шлёпанцах. Мама — в жёлтых, а папа — в серых. И я по звуку шагов всегда различаю, кто идёт. Я маме с папой об этом сказала — похвасталась! Вот я какая! «Давай проверим!» - сказали родители. Они ушли на кухню и там почему-то шушукались и хихикали. А потом... Кто-то из них идёт: «Шлёп! Шлёп!» Я прислушиваюсь и никак не могу понять, кто это. Другой звук. Незнакомый. Я растерялась. «Мама!» - говорю я наугад. Дверь открывается... Это папа! Но в маминых шлёпанцах!

             - У-у-у! - обижаюсь я. - Так нечестно!

             - Мы пошутили! - смеются родители.

            И всё равно — нечестно!

            Да, так я хочу сказать про воскресенье! Люблю его очень — не нужно в школу. А раньше я любила воскресенье за то, что не нужно в сад! Утром открываю глаза — в окно светит яркое солнце. И пылинки кружатся в лучах. Я залезаю на мамину-папину тахту и укладываюсь между мамой и папой. Почему мне так тесно? Оказывается, они меня сдавили с двух сторон и давят и давят — специально! А я улыбаюсь. Я терплю! Я счастлива! Я все равно счастлива! Даже без голубой бусинки! Есть мама, есть папа, есть солнышко и пыль в луче. И мир прекрасен! И ничего в нём нет злого и плохого, когда все мы вместе!

Эпилог

И вот я выросла. И стала, как и обещала, писательницей. И рисую картинки к своим книжкам. И не работаю в столовой заводской.

Как-то я отдыхала в доме творчества писателей в Переделкино — рядом с дачей Корнея Чуковского. И приходила на эту дачу — там теперь музей — и была ужасно рада, что я наконец  в гостях у моего любимого Бибигона! Я подарила свои книжки библиотеке имени Чуковского — рядом с музеем — и расписалась на них. А расписываюсь я так, как придумала тогда, на продлёнке — веничком на снегу. И фамилию, фамилию-то я не сменила! И осталась — Рик. Рикки-Тикки-Таня.

Мама с папой родили мне и сестрёнку, и братика. Сестру всё-таки назвали Олей. А брата — Мишей, в честь дедушки.

Книжка «Голубая бусинка» у нас таинственно потерялась, повергнув мою сестру в  ужасное горе. А потом — таинственно отыскалась. На то она и волшебная!

Я иногда ношу то кольцо, которое мама нашла на улице. Я починила его, почистила — теперь оно как новое!

А с Синицыным, который медленно читал, я переписываюсь в «Одноклассниках».

Чур, Володька – мой жених!

Оказывается, мамы когда-то тоже были девочками! И учительницы (правда, правда, я это точно знаю!) тоже произросли из девочек! И писательницы (клянусь!) тоже были девочками. Даже, говорят, бабушки (а в это мне пока трудно поверить) тоже вроде бы были девочками. Моя бабушка, например, рассказывала, как в детстве её щипала вредная Любка, двоюродная сестра. Когда бабушка это рассказывала, вредной Любке было уже за 70. Возможно, она уже перестала щипаться. А может быть, и нет. А ещё бабушка рассказывала про своих поклонников. Их было много. Я слушала и думала:

- Ну почему я такая невезучая? У бабушки были поклонники, а я, хоть и похожа на бабушку, но, кажется, до сих пор никому не нравлюсь. Или, может, всё-таки нравлюсь? Нет, наверное, я бы заметила. Или почувствовала. А я что-то ничего не чувствую. А ведь мне уже восемь лет! Уже пора!

Вот на старой квартире был Володька. И жили мы на одном этаже. Володька был старше на два года. И мы дружили. Он ходил к нам в гости, а я – к ним. Мы пили чай с вареньем и смотрели по телеку «Белое солнце пустыни». А ещё Володька рассказывал про своего учителя рисования. Странный был какой-то дядька. Нарисовал на доске лошадь. «Видели? – говорит. – Больше не увидите. Рисуйте по памяти». – И стёр свою лошадь.

Володька рассказывал, а я слушала и немножко завидовала, немножко восхищалась: Володька такой взрослый! Он уже в четвёртом классе! А я только во втором. И у Володьки уже есть учитель рисования, а у нас все уроки ведёт одна Зоя Николаевна. И рисование тоже она ведёт, и труд, и математику с физкультурой…

Зоя Николаевна у нас хорошая, вот до неё была Татьяна Григорьевна. Она была какая-то всклокоченно-рыжая и меня не любила. Ребята в классе дразнили меня «толстой», а я плакала. А Татьяна Григорьевна не заступалась, даже наоборот. Я как-то на перемене бегала, а Татьяна Григорьевна возьми и скажи при всём классе:

- Таня так носилась, так носилась! Я уж подумала, не сошёл ли ребёнок с ума!

Ну, конечно, как ко мне могут относиться ребята, если сама учительница сказала, что я сумасшедшая! И мне так обидно было! А к середине первого класса я вдруг поняла, что свою первую учительницу я не люблю! И мне даже стыдно стало! Ведь положено любить! И в песне даже поётся: «Тебя с седыми прядками, над нашими тетрадками…» и ещё что-то там такое, что любят и никогда не забывают учительницу первую свою. Все нормальные люди любят, а я не могу, не получается почему-то. Я очень стараюсь, но не выходит. Какие у неё глаза? Не помню! У всех помню: у Зои Николаевны – голубые, у Володьки – карие, у мамы – зелёные, у папы – тоже карие, у Володькиного брата Вадика – голубые. А у Татьяны Григорьевны глаза – никакие! Ну да я не о том рассказать хотела. Татьяна Григорьевна от нас ушла, вообще из нашей школы ушла. Переехала! И пришла Зоя Николаевна. И всё стало хорошо! Потому что Зоя Николаевна дразнить меня запретила. И мы с ребятами в классе подружились со многими. Вот с Колькой Подгорновым, например.

Стоп, я не про Кольку ведь рассказывать начала! Я про Володьку рассказать хотела. Про Кольку я тоже расскажу, но потом. Вот вечно я так: начинаю про одно, перескакиваю на другое, а с другого – на третье. Вот, кажется, уже и забыла, с чего начинала и зачем весь этот огород городила. Но нет, я пока не забыла. Я помню! Я хотела сказать, что Володька мой первый в жизни жених. Собственно, женихом я его сама себе назначила. И сама это всё придумала. Просто все девчонки говорили, что Катькин жених – Ромка, Лёшка – Светкин жених… Ну у каждой девчонки хоть кто-то в женихах да числился. А у меня – никого. В первом классе быть без жениха просто уже неприлично! И я придумала, что мой жених – Володька! А почему нет? Володька – друг! И давно друг. Мы всегда здесь жили, на этом этаже. Мы даже и не знакомились. Мы всегда были знакомы. Володька хороший. Он меня учил с диафильма картинку сводить. Если в проектор зарядить диафильм, то картинка появится на стене, в луче света. А если на стенку повесить листок бумаги, то можно эту картинку обвести карандашом. И будет рисунок на листке! И как я сама не додумалась! Только надо проектор поближе к стене ставить: чтобы рисунок на листочке уместился. Проектор потому что – вещь волшебная: чем от стенки дальше, тем картинка больше, а чем к стенке ближе, тем картинка меньше. А в настоящей жизни всё наоборот: когда что-то далеко стоит, то кажется маленьким. Даже человек, если вдалеке – точно пупсёнок игрушечный делается. У меня есть такой пупсёнок, немецкий, крохотулечный, чуть больше мизинчика. Он мягкий, и у него на каждой ручке и ножке – все пальчики есть! А на голове волосы настоящие, светленькие, пушистые, и можно причёску делать. И ручки-ножки двигаются, как у большой куклы. Вообще-то это девочка, этот пупсёнок. Я её назвала Мара. Странное имя, правда? У бабушки была какая-то знакомая, её звали Мара. Я её никогда не видела. Просто бабушка всё говорила: «Мара, Мара». А мне хотелось имя какое-нибудь необычное, потому что таких куклят, как моя Мара, ни у кого не было! Когда я перебирала её крохотулечные мягкие пальчики, у меня просто сердце замирало и проваливалось куда-то глубоко внутрь. Я её очень любила, эту маленькую куколку.

Да, совсем заговорилась, я ведь не про куколку начала, я про жениха. Так вот, я подумала, подумала и решила, что Володька мне в женихи вполне подходит. Он не дразнится. За косички не дёргает, рисовать вот учит. А однажды мы грибы искать ездили: мы с Володькой, моя мама, мама Володькина и Володькин младший братик Вадик. Тот, который с голубыми глазами. Володька чёрненький и кареглазый, как его папа, а Вадик – беленький, он – «мамин сынок», то есть на маму похожий. Он маленький совсем, ему четыре года только. Мы идём все вместе по лесу, и тут Вадик кричит:

            - Мама! Тут ля-ля-ля-лягушка!

Почему-то он это слово «лягушка» никак выговорить не мог. А Володькина мама тут стала моей говорить, какое это горе, когда ребёнок ЗАИКАЕТСЯ. И в её голосе было столько боли, что я тоже поняла, какое это горе. А я ведь никогда и не замечала, что Вадик заикается. Ну говорит так, с заеданием на каком-нибудь слоге, так я про это и не задумывалась, он ведь маленький, Вадик, может, ещё говорить толком не научился? А теперь я знаю, это – горе.

А сама я букву «Р» не выговариваю. Совсем. У меня такой некрасивый звук получается. «Горловой», - так логопеды говорят. Я – картавая. И меня – учат. Пр-равильно выговар-ривать.

- Повтори: «Хор-рошо, р-распр-рекр-расненько!» - говорит мама.

И я повторяю:

- Хор-рошо, р-распр-рекр-расненько.

И мы учимся по книге правильно ставить язык и правильно выдыхать, чтобы язык вибр-рировал. Тогда получается «р-р-р!, как надо. Но вставить это неудобное «р-р-р» в нормальное слово как-то не получается. Потому что надо посреди слова остановиться, набрать побольше воздуху, правильно поставить язык, выдохнуть и тогда только получится «р-р-р», а потом уже можно заканчивать слово. Картавить намного проще. Хотя и некрасиво.

Мама возит меня к логопеду. Ехать надо куда-то далеко. На автобусе. Это – поликлиника, сначала мы сидим в очереди, и я читаю вслух какой-то девочке сказки братьев Гримм. А девочкина мама спрашивает:

           - Ты в каком же классе?

           - Ни в каком, - отвечаю. – Я ещё в садике.

Потому что я тогда правда ещё в школу не ходила. Просто мама рано научила меня читать.

А потом мы заходим в кабинет логопедши, она, логопедша эта, запихивает мне палец в рот, под язык и дрыгает там этим пальцем, чтобы создать пр-равильные вибр-рации языка. На  пальцах у неё ярко-красные наманикюренные ногти. Они так противно царапают язык! Фу! И глаза у неё чёрные, как точки. Я вижу: ей нет до меня и до моих вибр-раций никакого дела.

А потом мы перестали к ней ездить.

А ещё потом, когда я уже училась в школе, и когда я решила, что Володька – мой жених, к нам пришла другая тётя логопед, молодая и красивая, с голубыми глазами. А волосы у неё были светлые и короткие. Она была красивая и добрая, как фея. Она сказала:

- У тебя уже поставлен звук, только нужно научиться его использовать в речи.

И мы стали ходить к ней в поликлинику. Это – пешком. Не очень близко, но – ничего. И там, в этой поликлинике, я вдруг увидела такое!.. Там на стене висел плакат: «Заикание лечится!» И под этой надписью нарисован был мальчик с грустными глазами, похожий на Вадика.

 - Мама! – закричала я. – Смотри! Заикание лечится! Ты скажи Володькиной маме! Для Вадика! Раз это лечится! Пусть они сюда придут!

Это была такая радость – этот плакат! Потому что – надежда! Что горе можно вылечить! Горе лечится!

Картавость мою тоже вылечили, даже точнее – истребили. (Хотя картавость – это не такое уж и горе!) Фея-логопед меня уговорила, чтобы я этот ужасный правильный звук «Р» всё-таки в разговор вставляла. И я обещала. И начала стараться прямо на следующий день. Тут меня на уроке чтения вызвали к доске. Вслух читать. Это был рассказ Мамина-Сибиряка «Серая шейка». Я этот рассказ уже читала, конечно. Давно ещё. И у нас в классе мальчик был Серёжа Шейкин. Его так и называли: Серая Шейка. А он мальчик был хороший и не обижался. И правда – на что обижаться-то, имя такое доброе! Да, я опять заболталась. Вызвали, значит, меня к доске. А я, хоть и хорошо читать умела, с выражением, в тот день испугалась даже: как же я этот р-раскатистый пр-равильный звук в выразительное чтение вставлю?! Буду каркать, как ворона! С другой стороны, я же фее обещала!

Стала читать. Кое-где, конечно, прикартавливала, но в основном старалась. Всё пр-ро Сер-рую Шейку пр-рочитала пр-равильно. С карканьем то есть. И Зоя Николаевна меня похвалила:

- Сегодня Таня особенно хорошо читала. И букву «Р» как правильно выговаривала!

И всё! Этого мне хватило! Я стала стараться и дальше. И уже, наверное, через неделю привыкла. Карканье делось куда-то, а звук «Р» сделался нормальным. Просто он обкатался во рту, как камешек в морских волнах, стал гладеньким и кругленьким. Ура! Говорю красиво! Завидная невеста!

Да, я про Володьку не договорила! Я ведь с чего начала? Как мы грибы собирали. Мы шли по дорожке вдвоём. Конечно, кто ж так грибы собирает! Надо – по одному! Иначе что делать с грибом, который нашли вместе?! Это был подберёзовик. Большой, какой-то нахально-весёлый. И шляпка у него была бархатная, светло-коричневая, со вмятинкой. Он стоял прямо у нас на пути, точно загораживая дорогу.

     - Это я его нашла! – закричала я.

     - Нет я! – спорил Володька. – Я сразу не смог даже сказать! Я про себя – ах! – от неожиданности!

     - Я тоже – ах! – я сразу его заметила! Я первая!

     - Нет я!

Ну тут подоспели наши мамы и придумали, как его поделить, этот неделимый подберёзовик. И было солнышко, березнячок в золотистых мелких листочках, жёлтая осенняя травка… И мы. Мы ведь так хорошо о чём-то говорили! Так хорошо! И если бы не гриб, даже не поспорили бы!

Да, Володька в женихи годится. Он свой совсем. И когда вредина Светка допытывалась, кто у кого жених и кто кого лю… , я назвала Володьку.

Правда, честно сказать, я сомневалась, не назвать ли Димку. Димка – это внук бабы Ивы. А баба Ива живёт под нами, на пятом этаже, в такой же, как у нас, квартире. И у неё лицо, как у индейца. Нет, не так. У неё большие глаза. Продолговатые, тёмные и блестящие. И лицо смуглое, и волосы чёрные – в пучке. И нос выразительный такой. А почему я сказала про индейца? Дело в том, что у меня есть круг. Надувной спасательный круг. Ну – чтобы плавать. Этот круг мне папа из командировки привёз. Папа часто в командировки ездит. Но оттуда зато привозит всякие игрушки. Например, моего любимого серого медвежонка в синем костюмчике. Кстати, из командировки папа привёз кучу всяких замечательных книжек. В одной из этих книг я даже нашла стишок про бабу Иву:

Возле речки, у обрыва,

Плачет Ива, плачет Ива.

Может, ей кого-то жалко?

Может, ей на солнце жарко?

Может, Ива хочет пить?

Может, нам пойти спросить?

Это Ирина Токмакова написала. Я уже выучила! Правда, это про дерево иву. Но я думаю, про соседку немножечко тоже. Да, опять заболталась. Я начала – про спасательный круг. Этот круг – необыкновенный! Одна сторона у него – ярко-красная, а повернёшь – оказывается, что другая – совсем белая, блестящая, а на белом фоне – индейцы! Несколько семей. Вот эти плывут на лодке: папа-индеец, мама-индеец и маленькие детишки-индеенятки. А вторая индейская семейка плывёт вообще на крокодиле! Такой огромный крокодилище с грустными глазами. Индейцы вёслами машут, торопятся, а плавают-то – по кругу! И у них в голове – перья, а волосы длинные, чёрные, гладкие. Папа-индеец трубку курит невозмутимо. И глаза у них у всех большие-пребольшие, и такие ужасно-выразительные! И носы выразительные тоже: крупные индейские носы. И лица смуглые! Вот почему я сказала, что у бабы Ивы лицо, как у индейца. Если бы ей воткнуть в пучок перо, было бы совсем точно так, как на круге. Круг, кстати, мне привезли, чтобы учить плавать. Мама даже записала меня в бассейн. Это ещё до школы было, в мои пять лет. Меня закалять решили, а то я болела всё время. Всякими простудами, гриппами, ангинами и ложными крупами.

В бассейне нам велели надеть резиновые шапочки и повели в лягушатник. Это такое место, где учат плавать маленьких. Вроде бы мы похожи на лягушат. Мама моя сказала, что будет в лягушатнике дежурить. Она потом говорила:

l                      Я же знала, с кем я имею дело!

Это она – про меня. Что со мною дело иметь нельзя – такой я ненадёжный в смысле здоровья и всяких глупых событий человек. И если с кем что-то глупое случается, то это, конечно, со мной, причём всегда!

Маме выдали белый халат и пропустили дежурить. Нас, лягушат в резиновых шапочках,  запустили в большую ванну. Это она и была лягушатником. Пол в ванне был выложен жёлтыми плиточками. Тётенька-тренер велела нам ходить по кругу, по грудь в воде. А потом она велела сесть на корточки и ходить на корточках под водой.

Я тогда не знала, что под водой нельзя дышать! Ну честно – не знала! Я вдохнула, а вода как хлынет мне в нос! Я стала орать и булькать, а вода как хлынет мне в рот! Я чуть не захлебнулась! Меня, орущую и перепуганную, выловила мама. Я повисла на ней, как обезьянёнок на обезьяне! Я намочила ей весь белый халат! Потому что была мокрая. С меня текла вода, а я рыдала от ужаса, и возвратить меня в воду уже не удалось. Я вцепилась в маму мёртвой, последней хваткой утопающего. На следующий день я заболела ангиной. Укрепить здоровье в бассейне не вышло. И плавать я тогда не научилась. Поэтому папа привёз мне круг. На котором были индейцы. Которые были похожи на бабу Иву. У которой был внук Димка. Которого я тоже подумывала зачислить в женихи. Вот!

Димка жил не в нашем доме. И даже в районе в другом. Он просто иногда к бабе Иве приезжал. На всякие там праздники. Он был светленький, аккуратненький такой. Он был на год старше меня. Кажется, мы когда-то бегали вместе во дворе. И ещё – он играл на скрипке!

Моя бабушка говорила со значением:

- Он играет НА СКРИПОЧКЕ!

И это звучало так, словно Димка  только вчера прилетел с другой планеты. НА СКРИПОЧКЕ! – это был признак чего-то высшего, потому что у тех, кто играет на скрипочке, должен быть очень хороший музыкальный слух. Очень-очень хороший! Может быть, даже абсолютный! Мне-то лично со слухом не очень повезло. И поэтому меня повели учиться играть на пианино. Или, как по-другому говорят, на фортепиано.

Бабушка сказала:

-Инструмент у нас есть. Надо, чтобы девочка играла.

Пианино было заслуженным и легендарным.

 - Оно ИЗ КРАСНОГО ДЕРЕВА! - восклицала бабушка.

Из красного дерева — это тоже было что-то особенное. Совсем как - «на скрипочке» или «монгольское одеяло» (под которым я спала с сознанием значимости: «монгольское» - это какое-то экстра-класс!) Были ещё китайские тазы и кофточки. КИТАЙСКИЕ тогда считались чем-то необыкновенно-инопланетным...

Да, так вот пианино. Называлось оно «Красный октябрь». Я сначала думала, что - потому что из красного дерева. Потом оказалось — нет. Но дело не в том.

 - Это - «Красный октябрь»! - говорила бабушка. - Это самое лучшее! Самое!

Это красное пианино бабушка покупала ещё для мамы в пятьдесят каком-то году. Стояла в очереди целый день и целую ночь. А когда пианино наконец попало в дом, выяснилось, что маленькая мама к игре не слишком способная. И пианино стало кровожадно дожидаться маминых детей. И дождалось! Меня!

Собеседование я прошла. Надо было зачем-то прохлопать: «Та-та! Та-та-та!» Я прохлопала. Трудно что ли!

 - Чувство ритма у неё есть, - сказала тётенька с длинными волосами, которая принимала учеников в музыкальную школу.

Потом велели спеть что-нибудь. Я спела «В траве сидел кузнечик». Наверное, фальшивила... Но меня приняли. Сказали что — ничего! Кое-что есть, остальное — разовьётся. Ну и стали развивать. Учительницу звали Марина Михайловна. Она была молодая, и глаза у нее были зелёные. И — длинные волосы. Ну, про это я уже говорила, потому что именно Марина Михайловна и принимала меня в музыкальную школу.

Так начались мои мучения.  Я долбила по клавишам, потому что так было нужно. Я старалась правильно сидеть «за инструментом» и правильно ставить пальцы. И правильно поднимать руку от клавиш. Но музыки я  НЕ СЛЫШАЛА. Ну не слышала — хоть умри. Гаммы — это ладно. Но всё остальное — это был какой-то кошмар. И я не понимала — зачем. Когда рисуешь, получается картинка. Когда читаешь, узнаёшь интересное. Когда гуляешь, просто хорошо. А когда играешь, получается только «Бом-бом-бом!» Мне все говорили: «Ты вырастешь, и тогда поймёшь. И спасибо нам скажешь, что научили». До того времени, когда я вырасту, нужно было ещё дотерпеть! А мне казалось — я не дотерплю. Минуты тянулись так долго, так бесконечно! А до «вырастешь» сколько ещё оставалось?

 - Мне сейчас восемь, - подсчитывала я. - Взрослой я буду в шестнадцать. Значит, мне ещё столько же прожить надо, сколько я уже прожила. Полжизни. Это уж-жасно много! Восемь лет, состоящих из таких длинных минут над «инструментом». И почему так чудно называют: «инструмент»? Вот у папы пассатижи — это инструмент. Или вот паяльник. А это — просто пианино. Или, если хотите, фортепьяно.

Но я опять увлеклась. Я хотела — про Димку. Я так мучилась над клавишами «Красного октября», а Дима играл на скрипочке! Он даже однажды пришёл к нам домой — настраивать свою скрипочку под наше пианино. Он нажимал на клавиши, слушал, а потом что-то такое таинственное делал с этой своей скрипочкой, чтобы она издавала нужный звук. Это было очень удивительно. В самом деле, Димка — совсем особенный мальчик. И его в женихи, наверное, можно было бы... И я даже, кажется, сказала тогда вредной Светке, что Димка — тоже мой жених. Жених номер два. Как будто бы запасной. Потому что Вовка — первый, конечно. Ну а этот — на всякий случай.

Всё это глупости! Не нужно было никого выбирать. Потому что Светка взяла и написала в лифте: «Таня + Вова = ЛЮБОВЬ». И мне стало так стыдно! Почему-то эта надпись обличала меня, словно я что-то ужасно плохое натворила. Вовка ведь друг! Зачем это написали? А не назвать жениха тоже было нельзя. Будто я неполноценная какая: у всех — есть, а у меня — нет! И вот теперь надпись на салатовой (или на салатной — как правильно?) стене лифта.

Мама взяла тряпку, взяла соду и пошла надпись оттирать. И оттёрла. Почти до конца. И этим мама меня защитила и спасла. Нет надписи и стыда нет! И можно сделать вид, что и не было. И можно дружить с Вовкой, как раньше, и ни о чём таком дурацком не думать.

Мы и дружили до тех пор, пока я с мамой и папой не переехали на другую квартиру. А они все остались там: Вовка, его родители, Вадик, баба Ива, Димка со скрипочкой, Зоя Николаевна, вредная Светка... Да все! Все! Как будто откололся кусок льдины, и я на этой льдине уплываю в океан, куда-то к новым местам. Как в книжке «Дед Мазай и зайцы». И было бы мне на этой льдине совсем одиноко. Но мне повезло! Рядом со мной на льдине оказался Колька Подгорнов. Помните, я обещала про него рассказать? Ну вот, я и рассказываю. С Колькой мы учились в одном классе. И даже почему-то, уж и не знаю, почему, Зоя Николаевна посадила нас за одну парту. Сначала, правда, я сидела с Иркой. Ирка — это моя самая близкая подружка. С самого глубокого детства. Когда-то наши мамы соревновались, кто из нас больше слов может сказать. Ну, когда мы были совсем ещё маленькими и учились говорить. Ирка была старше на 4 месяца. Но я, как мама говорит, от Ирки не отставала. Ирка жила над нами, на 7 этаже. И мы всё время ходили друг к другу в гости. А когда нам было года по три, Ирка вдруг стала дружить с Наташей из пятиэтажки. А я ревновала. Я рыдала. Это же моя подружка! Моя! Какая здесь может быть Наташа? На моё счастье, Наташа переехала. Ирка опять стала моей!

В школе мы сидели за одной партой, но время от времени дрались. Из-за чего, я уже не помню, но, видно, Зое Николаевне наши драки надоели, и она нас рассадила. И посадила меня с Колькой. Потому что он был очень спокойным. Колька оказался хорошим соседом. Мы с ним никогда не ссорились. Он помогал мне, а я ему. Как-то с ним было легко.

Почему-то помню солнечный весенний день и урок рисования, и лучик в банке с водой, и кружочки акварельных красок на столе. А потом — перемена. И мы с Колькой носились, и разлили эту злополучную воду, а потом пришлось вытирать, и нам, конечно, влетело...

А после лета, осенью, мне сказали, что скоро мы переезжаем. Мы только-только перешли в третий класс, а тут — этот переезд. Мы съезжаемся с бабушкой. Потому что тогда бабушка сможет забирать меня из школы. И мне не нужно будет сидеть целый день на продлёнке. И будет кому приготовить мне обед. Так мама сказала. Ничего не поделаешь, раз уж переезжаем, так переезжаем. И тут выяснилось... Если бы мне кто-то рассказал, я бы ни за что не поверила, что так бывает. Но так бывает! Выяснилось, что именно Колька тоже переезжает с родителями. И не куда-нибудь, а в соседний дом! То есть наш новый дом и Колькин новый дом стоят рядом! А ведь это совсем-совсем другой район Москвы! Мы с Колькой будем ходить в одну школу! И, конечно, в один класс! И снова сядем за одну парту!

Переезжали мы в конце октября. Уже выпал ранний снег. Мой родной, такой привычный двор стал совсем белый, только там, где проложены горячие трубы теплоцентрали, снег растаял. Я с грустью прощалась со двором. Вот вишня, под которой мы с Иркой хоронили дохлого голубя: накрыли картоночкой и положили крестик из палочек... А с этой вишни мы собирали клейкую тягучую смолу и жевали вместо жвачки. А это — качели, с которых я свалилась. Раскачалась изо всех сил, чтобы достать ногами до неба, и тут одна палка железная, за которую я рукой держалась, как вдруг выдернется из верхней перекладины! И я на всем лету ка-ак вылечу с качелей головой назад! Как грохнусь спиной о землю! Ужас! Больно! И домой идти страшно — мама испугается. Хорошо, рядом Ирка оказалась. Сели мы с ней на лавочку и стала Ирка мне зубы заговаривать. Будто бы есть где-то в нашем районе дворик такой, где всем детям бесплатно игрушки поиграть дают. И кукол во-от таких огромных, и пупсят малюсеньких (с одёжками!), и медвежат, и собачек, и мячики, и прыгалки, и... Ну ВСЁ! ВСЁ!

«Представляешь, какая наглость? - добавляла Ирка каждую минуту. - И мороженое им дают. Тоже — бесплатно! Абсолютно бесплатно! И конфеты! Представляешь, какая наглость?!»

Почему, спросите, наглость? Потому что у них есть такое чудо, а у нас нету. А мы чем хуже? Но я про наглость не думала. Я представляла, как это всё интересно устроено в этом дворе, какие там куклы-собачки, какое мороженое... И — Ирка сказала — даже мармеладные лимонные дольки! От этих мыслей даже и спина меньше болела. И ужас от того, что мама обнаружит содранную кожу на спине, как-то мельчал и затихал на время. Мы сидели так очень долго. Боль из спины потихоньку уходила. Голова гудела меньше. И когда я пришла домой, мама даже не так уж испугалась. В общем, я удачно упала — отделалась ушибами да царапинами — ерунда! А про чудесный дворик я поверила. И только потом, потом, гораздо позже, я поняла, что Ира это всё придумала. Чтобы как-то отвлечь меня.

Я прощаюсь с качелями, которые так предательски сломались, с той лавочкой, на которой мы сидели, где Ирка меня утешала, с голыми кустами сирени, с засыпанной снегом клумбой, с помойкой, где можно было найти всякие интересные штуки...

Рабочие грузят вещи в большую машину. А я завернула свою большую пластмассовую куклу Вику во всякие тряпочки и держу под мышкой. Потом мы с папой долго едем в кабине грузовика. Вику я посадила на коленки и всё время согреваю её твёрдые белые пятки, чтобы она не замёрзла.

Какой-то он будет, мой новый двор?..

Машина едет, едет. Льдина плывёт и плывёт к новым берегам.

Когда мне исполнилось 16, я приехала сюда снова — соскучилась. Я навестила Зою Николаевну — она по-прежнему работала в школе. «Это весьма похвально, что у Тани появилось желание вернуться в родной класс!» - назидательно сказала она своим новым ученикам-первоклашкам. И я вдруг увидела её другими глазами. Не так, как в детстве.

Я пришла в свой двор, обошла дом, потом зашла к бабе Иве. И она поила меня чаем и рассказывала новости. Во дворе всё оказалось каким-то маленьким, словно я теперь смотрела на всё через бинокль-наоборот. А прошло всего-то полжизни — те самые восемь лет.

… Я никогда больше не видела Володьку. Прошло ещё несколько лет, и мы встретились с Иркой.

«Он умер, - сказала Ирка. - В 20 лет. У него нашли какую-то болезнь. Что-то с кровью, кажется. Он успел жениться, немножко они прожили... Ну а потом...»

 Вот и всё. На новом месте, куда мы переехали, началась новая жизнь. И идёт, и идёт. Но о ней будут другие рассказы. А этот закончился.

Бордовый дым, зелёный дым...

 

С сердечной благодарностью к моим родителям, учителям, друзьям — к моему детству.

Татьяна Рик

Новая квартира — новая жизнь

 

Грузовик с вещами весело катился из одного конца Москвы в другой. Мы с папой сидели в кабине рядом с водителем, а твёрдая холодная кукла Вика, завёрнутая в пелёнку, крепко спала у меня на коленках, закрыв глаза с чёрными пластмассовыми ресницами. Мне было немножко страшно и немножко радостно — как там будет, на новом месте? Ну, конечно, должно быть хо-ро-шо! Иначе зачем переезжать?

Машина затормозила у подъезда, и я впервые увидела наш новый дом. Он был большой -пребольшой, белый с красными полосками. Подъездов целых двенадцать и этажей — шестнадцать. А в нашем подъезде и в соседнем — четырнадцать, потому что они на горке. Я задрала голову и стала искать наши окна. Раз, два, три, четыре, пять, шесть... Ага, вот они — третьи сверху. Лифтов в доме два. Один маленький, как в нашем прежнем доме (мы в нём однажды застряли — вот было страшно!), а другой большой — грузовой. В нём можно перевозить даже целый шкаф!

В квартире, внутри, ничего не было. Голые стены. И это было ужасно странно. Но ничего, мы всю мебель перевезли: и от нас, и от бабушки. И поставили. И стало всё хорошо и спокойно. 

Теперь у меня появилась своя комната! А раньше мы все в одной жили: я, мама и папа. 

Я взяла листочек и начертила план своей новой комнаты: что где будет стоять. И сразу выделила место «для кроватки маленького» - так мы с мамой это назвали. Раз новая квартира и есть место, наконец можно будет попросить себе сестрёнку или братика.

Правда, обои в моей комнате какие-то не очень. Рыжие с белыми пятнышками. Мама меня предупреждала, что обои некрасивые. (Она уже ездила на новую квартиру — смотреть — и всё тут видела.) Я придумала, что нарисую на бумаге котят, вырежу и наклею по всей комнате, чтобы было веселее. Я этих котят даже заранее нарисовала и вырезала, но так  и не наклеила. Потому что обои оказались такого же цвета, как мои котята — рыжие! Сливались.

Зато я вытащила из пенала серый ластик и написала на нём синей шариковой ручкой:  «26 ноября 1976 года». Это день, когда мы переехали. Чтобы не забыть! А потом положила ластик в пенал. И носила в школу. Ластик этот я потом долго хранила (даже когда он совсем высох), поэтому и число помню.

На кухне стояла электрическая плита. На старой квартире плита была газовая, её нужно было зажигать спичками, и это было страшно. Я боялась обжечься, и потом я твёрдо помнила, что спички детям – не игрушка. (Я видела в магазине плакат, где маленький мальчик зажигал спички, получился пожар, и малыш горько плачет от страха. И — моя мама говорит — нет ничего страшней пожара, потому что люди остаются совсем без всего.)

А на электрической плите – ручку повернул и жди, когда нагреется железный блин-конфорка. Правда, ждать приходилось ужасно долго. После школы так есть хочется, а плита всё никак не нагреется!

Когда во всём доме отключали свет (а тогда отключали довольно часто), мы оставались ещё и без еды и без чая. Однажды свет отключили в новый год. И мы все сидели в темноте, голодные, и ждали, когда же включат наконец.

На плите было написано странное слово: «Лысьва». Так плита называлась. Папа сказал, что есть такой город и такая река. Эта плита кормила нас двадцать пять лет. Она уже плохо работала, и вот я, взрослая, заработала денег и купила новую, стеклокерамическую. Когда нашу старушку «Лысьву» выбрасывали, я чуть не заплакала. Она была – жилец нашего дома.

Словом, на новой квартире всё было необычным, а значит — интересным с одной стороны, а с другой — всё было каким-то неправильным, непривычным.

Тут случилась целая жизнь. И смешное, и ужасно грустное, и обидное-преобидное, и такое радостное — чтобы прыгать до небес. Я всё сейчас по порядку расскажу. И даже про любовь. Здесь много будет про любовь. Слушайте.

Новый двор

 

Двор здесь был неуютным. Да, собственно, и двора-то никакого не было. Был дом, в котором теперь поселились мы. Белый дом с красными полосками. И был дом — белый с синими полосками, в котором теперь поселился мой одноклассник Колька, мы с ним на старой квартире за одной партой сидели, а теперь вот вместе переехали! Был ещё один дом, тоже с синими полосками, только подальше. И были три девятиэтажки. Две голубых и одна розовая. И была школа. И лес. И глина, красная глина везде. От дождя и снега эта глина превращалась в рыжую грязь, и куда ни пойдёшь, непременно ботинки перемажешь.

Между нашим домом и голубой девятиэтажкой был пустырь. На нём совсем ничего не было, только одна берёза бестолково торчала в самой середине. Я смотрела на неё и думала, что хорошо бы проложить асфальтовую дорожку поперёк пустыря, посадить вдоль дорожки ещё много-много берёзок. Получится аллея, и мамы с колясками смогут тут гулять.  Я даже план нарисовала в альбоме. Самое удивительное, что много лет спустя такую дорожку проложили и берёзки посадили. И теперь тут гуляют мамы с колясками. Как будто я это всё наколодовала. Удивительно, правда?

А тогда... Не было, не было никакого двора! Я даже подумала: хорошо бы сделать грибок для малышей, с песочницей. Почему-то мне казалось, что мы, дети, сами можем такой грибок сделать. Я поделилась этой идеей с Колькой. Но Колька меня не понял.

                Зачем? - удивился он.

                Чтобы малышам было где играть! - я удивилась, что он удивился.

Так я поняла, что есть на свете люди, неуёмно активные, как я, а есть спокойные, как Колька.

          Конечно, никакого грибка для малышей я так и не воздвигла. Но я лучше расскажу, как мы пришли в новую школу.

Новая школа

          Школу нашу открыли совсем недавно. И в каждом классе пока всего несколько человек. В нашем 3 «А» — одиннадцать. Но в один день со мной пришло ещё несколько. Каждый день приходили новенькие – дома-то заселялись! И скоро открыли ещё один 3 класс: 3 «Б». Потом наступило такое время, когда в школе было 11 первых классов, примерно столько же вторых и третьих (до буквы «Л»!). И учились они в три смены! Тогда построили ещё две школы. Но это было уже лет семь спустя.

           Стены в нашей школе какие-то жёлто-бежевые, неприятные, хочется от них убежать. А в старой школе стены были светло-зелёные, радостного цвета. И в рекреации (какое слово неудобное ре-кре-а-ци-я!) на стенах были огромные фотографии. На одной — Парад Победы. Он был, когда война кончилась. Тогда злые фашистские знамёна бросили к Мавзолею дедушки Ленина на Красной площади. Но я вам про это уже рассказывала, я помню. И про то, что там, в рек-ре-а-ции, нам вручили переходящее красное знамя (бархатное, малиновое), потому что наша старая школа была образцовая.

          А новая моя школа пока не образцовая. И никаких фотографий на стенах нет. И полы не из мраморных плит, как в старой, а просто покрыты толстым зелёным линолеумом, и если у сменки вдруг окажется чёрная подошва, то на линолеуме остаются чёрные противные полосы.  И приходится во время всяких уборок и субботников тереть их ластиком. Только оттирается плохо всё равно.

Да, ещё в старой школе мы писали перьевыми ручками. И это было чистое мученье. Ручки были с открытым пером и с закрытым пером. Перья гнулись, чернила текли, руки постоянно пачкались, а вместе с ними пачкались тетрадки, парты и фартуки. Чтобы ручка не так текла, были придуманы перочистки. Кто именно их придумал, я не знаю, но этот человек был молодец. Потому что без перочистки мы бы вымазались до ушей. Перочистка — это такой круглый предмет, состоящий из нескольких тряпочек и кусочков кожи, в серединке соединённых пуговкой. Мы и сами себе такие шили, и в магазине они продавались. Об эти тряпочки надо было постоянно вытирать перо. Морока ужасная! А ещё в каждую тетрадку была вложена промокашка — такая бумажка, которая промакивала, впитывала чернила.

В это время уже появились шариковые ручки, которые не текли и не пачкались. И в них не гнулись перья, и они не ставили кляксы. В нашей образцовой школе писать шариковыми ручками не разрешалось. Наверное, специально, чтобы детей помучить. Зато в новой это было можно! Ура! Ура! Ура!

         Учительница у нас Елена Давыдовна. Молодая. Я не побоялась — попросила, чтобы нас с Колькой посадили за одну парту. И нас посадили. И все решили, что мы — брат и сестра. А мы говорили, что — нет. А нам не верили.

                 Всё вы врёте! - уличали нас одноклассники. - У вас даже мешки одинаковые!

          Да, мешки для сменной обуви у нас правда были одинаковые. Знаете, почему? Именно потому, что старая школа была образцовая! И там решили, что у каждого класса должны быть мешки одного цвета. Чтобы висели они на одной вешалке и сразу видно было: эти — коричневые — мешки первого «А», а эти — зелёные — мешки первого «Б».

                 Для единообразия, - объяснила наша Зоя Николаевна.

          И родительский комитет купил голубую материю с чёрными восточными «огурцами» (Это рисунок такой. На самом деле они на огурцы совсем не похожи. Это загогулины такие. Или даже можно сказать — закорючки.) Так вот, всем нам сшили голубые мешки с такими огурцами-закорючками и даже надписи сделали одним почерком. Так мы с Колькой и переехали — с одинаковыми мешками.

Дурацкая эта одинаковость! В старой школе на физкультуру нужно было ходить  в чёрных трусах, а по бокам зачем-то требовалось пришить красные ленточки-полосочки. Мне купили чёрные трусы, а злая Татьяна Григорьевна, наша первая учительница, надо мной посмеялась.

                У тебя, - говорит, - трусы — на худенького мальчика, а ты — толстенькая девочка. И ленточку тебе пришили беленькую, а надо — красненькую!

Так я узнала, что я — толстенькая. И поверила. На всю жизнь. Даже когда я была вполне себе стройной, я была уверена, что я толстая, толстая, толстая!.. Первая учительница сказала — надо верить. А не надо было верить!

Да, так вот, спортивные трусы. На них должна была быть резиночка внизу, чтобы трусы были такие пухлые, точно воздухом надутые. И никаких других! А в магазине, как назло, таких не было. И я даже ревела, что меня теперь на физру не пустят. Потом мама с папой раздобыли для меня и «пухлые» трусы, и красную ленточку, а только в новой школе всё это не пригодилось. Здесь разрешали ходить и в чёрных трусах, и в синих, и даже в длинных спортивных штанах. И это было просто здорово!

Канат

Нездорово было другое. Нужно было лазить по канату. Мальчишки лазили по шесту, а для нас, для девчонок, с потолка свисали толстые, похожие на заплетённые косы, канаты. Как на них люди залезают? Я до сих пор не знаю. Я на этом канате болталась, как мешок. Мне говорили: «Толкайся ногами!» Я честно толкалась, но ничего не выходило. Мне говорили: «Подтягивайся на руках!» Я исправно подтягивалась, но оставалась на том же месте. Физрук Борис Васильевич усмехался и ставил мне очередную двойку. Я была отличница, и поэтому мне было ужасно обидно, но я ни-че-го не могла с этим поделать. И в четверти у меня вышла тройка. И Елена Давыдовна даже ходила со мной к Борису Васильевичу, просила исправить тройку. Но физрук снова усмехнулся и сказал, что исправить ничего не может, потому что лазильщик по канату из меня никакой. Но на этом мои канатные несчастья не кончились.

В это время как раз объявили районные соревнования по физкультуре. Стали собирать команду. А поскольку народу в нашем классе было мало, физрук сказал, что и мне непременно надо участвовать в соревнованиях. Там надо было выйти перед всеми, перед всем районом, и — ЗАЛЕЗТЬ НА КАНАТ!.. Ну кому, скажите, кому это нужно, чтобы я при всём районе под смех и свист повисела мешком на этом разнесчастном канате? Я умоляла физрука не посылать меня на соревнования, мама приходила в школу и тоже просила, но он был непреклонен: списки уже поданы в РОНО, и в списках есть моя фамилия.

Ну что ж, придётся тебе идти, - сказала мама, когда мы вышли из школы.

       Сердце моё сдавила тоска. И погода была исполнена тоски: серый сырой ноябрьский день порывался захныкать — мелкий дождик то принимался, то переставал. Я тоже хотела бы пореветь, но не плакалось почему-то.

Мам, знаешь, больше всего на свете мне хотелось бы заснуть крепко-крепко, а проснуться уже потом, когда всё кончится. Или даже умереть ненадолго.

Надо быть сильной, - сказала мама. - Бывают в жизни такие неприятные моменты, и нужно уметь их пережить. А заснуть — это даже трусость.

         Отчаяние мое было безгранично. Но мама всегда права. И я обреченно кивнула. Да, заснуть — это трусость. Ну что ж, раз ничего нельзя сделать, я буду смелой. Я поеду на позор.

До соревнования осталось всего три дня, но тут случилось чудо. Меня заменили на Ольку Меньшенину. Олька занималась спортивной гимнастикой и по канату лазила просто отлично! Я в старой школе тоже занималась гимнастикой, только художественной. Вот кувыркаться, делать всякие мостики и колечки, даже шпагаты — это сколько хочешь, это я хорошо умела, а канат...

И Олька поехала за меня на соревнования, под моей фамилией! И когда меня вызвали — это мне потом девчонки рассказали — она вышла своей красивой гордой гимнастической походкой и замечательно залезла, и отлично слезла, и её похвалили: «Молодец, Рик!» А наша команда вся смеялась, потому что никакая она не Рик, а вовсе даже Меньшенина.

Мне не было смешно. Но я была счастлива.

Я тогда ещё не знала, что Бог есть.

Рисуночки

          Мы потом с Олькой сидели за одной партой. Я рисовала всякие картиночки во время уроков, а Олька их собирала и прятала в портфель.

                 Когда твои картины будут висеть в Третьяковской галерее, - говорила она, - я достану эти рисуночки и продам за бешеные деньги.

         Мы обе смеялись. Мне было не жаль рисуночков: ещё наделаю.

         Теперь, спустя много лет, мне уже ясно, что в Третьяковской галерее моим картинам не висеть. По правде говоря, я об этом не жалею. Я не стала художницей, я стала писательницей. Я думала, что рисуночки Олька давно выбросила, но недавно мы встречались с одноклассниками.

                Твои рисунки храню, - сказала Оля, которая сама стала художником-модельером.

И я улыбнулась. И сердце моё улыбнулось тоже.

Булки с маком

          Да, я ещё не всё рассказала про физрука, про Бориса Васильича. Когда кончился учебный год, в школе открылся городской лагерь, и я целый день проводила там. Утром мы ходили в лес — он был совсем недалеко от школы. Собирали цветы и щавель, плели венки, читали книжки и играли в мяч. А днём сидели в пионерской комнате с доброй молодой учительницей Ларисой Фёдоровной. Однажды нам на полдник дали булки с маком. Внутри мака много-много-много! А сверху — шоколадная глазурь! Вкуснотища! Я отправилась в столовую, взяла булок на всю нашу компанию — получилась высокая, липкая, сладкая булочная башня. Я держала её вытянутыми руками: сверху и снизу — и шла в пионерскую. Навстречу мне бодрым спортивным шагом шёл физрук Борис Васильевич.

                 Ну, Рик, я догадывался, что ты любишь покушать, но не догадывался, что настолько! - радостно пошутил он, сверкая  очками и зубами.

                Я же не себе, я — на всех! - пробормотала я, стараясь улыбнуться.

         Шутка ударила в самое сердце, да там и застряла. Булку, впрочем, я всё равно съела.

Ну и ладно, пусть я не спортсменка, пусть я толстая, пусть! Зато у нас в лагере есть театральный кружок, и я там целых две роли играю: зайца и лису! А в прошлом году у нас был тоже театральный кружок, и я там тоже играла! И очень успешно, между прочим! Но это не самое главное. Самое главное — что в этом кружке играл Сашка! Про него нужно отдельно рассказать, потому что он мне ужасно нра...

Сашка-бордовый дым

Чтобы про Сашку рассказать, надо собраться с духом. Но я постараюсь.

Он был маленький, шустрый, весёлый, с чёрными волосами и яркими карими глазами. Он умел смешно шутить, хотя ему было всего 10 лет. И он писал самые настоящие стихи. Как взрослый. Они даже были напечатаны в газете, его стихи, такие они были хорошие. Они были про природу, про берёзу, кажется. А я помню такие, например:

...И тут напала злая-злая хунта.

Награбив денежек три фунта,

Они сказали: «Мы — правители,

Страны мы вашей повелители»...

Это про чилийскую хунту. Есть страна Чили. И там к власти пришли злодеи какие-то. Они назывались «хунта». Это вроде как «банда». Про это писали в газетах. Сашка читал свои стихи у доски, как всегда, с лёгкой улыбкой. Он всегда старался шутить и никогда при всех не плакал, даже когда ему было больно или грустно.

К неделе детской книги мы готовили сценки из разных произведений. Выбрали «Снежную королеву». Я была Маленькой Разбойницей. А Сашка был Кай. Репетировать мы ходили в лес — с моей мамой. А ещё как-то раз репетировали у нас дома. Снежной Королевой была Наташка, моя подружка со второго этажа. Она, конечно, совсем к этой роли не подходила: маленькая, шустрая, кареглазая, смешливая, с тонким, писклявым голосом и светлыми косичками. А Снежная Королева должна быть высокая, холодная, надменная, злая, с голосом отчуждённым и даже мрачным, глазами голубыми и бездонными. Ну у нас такая Королева — уж какая есть! Другой не нашлось! Наташка-Снежная Королева суетливыми мелкими шажками подбегала к Сашке-Каю и почти весёлым голосом спрашивала: «Всё ещё мёрзнешь?» Сашка, который должен был сдавленно прошептать: «Мёрзну», — отвечал беззаботно: «А чего мне мёрзнуть? Тут паровое отопление!» И мы все начинали хохотать.

Сашка — совершенно особенный. Никто не умел острить, как он.

Моё сердце почему-то сжималось, когда я о нём думала. Мне было 9 лет. И я поняла, что это, наверное, и называется «первая любовь».

Я вам уже рассказывала, что на старой квартире был Володька, которого я считала своим женихом. Но с Володькой мы были просто замечательными друзьями. С ним было отлично играть и разговаривать. Был ещё Колька, с которым мы сидели за одной партой. Колька — хороший друг. Но сердце сжималось только тогда, когда я видела Сашку...

Когда человек влюбляется, он пишет стихи. Я редко это делала. Потому что боялась, что плохо получится. Да и как-то не тянуло. Я писала рассказы, сказки всякие. Взрослые говорили, что это — моё.

В середине третьего класса мы писали изложение по рассказу «Кнопка». Это рассказ про войну. Там санитарка, маленькая девушка по прозвищу Кнопка, героически выносила раненых с поля боя. Елена Давыдовна прочитала нам текст для изложения четыре раза. И я запомнила его наизусть. И написала слово в слово. Учительница даже подумала, что я как-то изловчилась списать с книжки, которую она оставила на столе. Но я во всем изложении написала слово раненый с двумя Н. А надо было с одним. (Хотя теперь, как учитель русского языка, я знаю, что в некоторых случаях пишется и с двумя Н — это очень хитрое правило. Но его проходят в 7 классе, а не в третьем.) В общем, благодаря этой повторяющейся ошибке, Елена Давыдовна поняла, что я не списывала. Просто у меня память хорошая.

А потом был ещё такой случай. Мы писали сочинение на тему «Зима». Мама думала, что ей придётся весь вечер со мной сидеть, а я сказала, что сама справлюсь. Я написала о том, как мы с мамой ходим в наш ближайший лес. Там зимой как-то особенно красиво, даже сказочно. Представляете, мы видели там живого зайца! Я написала и про снег, и про небо, и про снежные оборки на веточках, про то, как волшебно переливаются снежинки на солнце... И Елена Давыдовна прочитала моё сочинение как лучшее нашему классу, а потом ещё пошла в 3 «Б», который к тому времени уже открылся, потому что в наш район переехало много новых людей, и в нашу школу пришло много новых детей. И третьеклассников тоже. Ну вот, прочитала она моё сочинение, а девчонки из 3 «Б» и говорят после уроков:

                Танька своё сочинение списала из журнала «Юный натуралист»!

 Мне было очень обидно. Ничего я не списывала! Мне это даже и в голову не пришло — списать! Я только теперь понимаю, что это был комплимент. Значит, я уже тогда писала, как взрослые журналисты!

Так это я про что? Это я про то, что стихи я редко пишу. Но тут вдруг написала. Про Сашку. Когда поняла, что сердце замирает.

Мы в то время опять репетировали. Хотели ставить «Винни-Пуха». Наши репетиции мы для краткости и выразительности называли «риции».

Сашка делал вид, что на репетиции ходить не хочет. И мы с Наташкой заходили за ним и «конвоировали» его до школы (а идти было всего-то минуты три!). Сашка изображал из себя пленного партизана. И это тоже было ужасно смешно. На самом деле ему, конечно, нравилось репетировать, это было весело. И лицо у Сашки всегда было довольное.

 Однажды, в весёлый солнечный день, когда мы с Наташкой пришли со своим конвоем и топтались в прихожей, как две курицы, Сашка объявил:

                Я во вторник пошёл с вами на «рицию», а на плите осталась картошка! И котлета! И они сгорели — до угольков! И всё — из-за вас!

         (Днём мы, дети, обычно были дома одни — родители на работе — и сами разогревали еду.)

               Хорошо — пожара не вышло! - испугалась я.

          Вокруг нас носился шустрый маленький пёсик — эрделька Кузя. Белый, с чёрными и рыжими пятнышками.

                Кузя, бедный, в дыму чуть не задохнулся! Из-за вас! - поддразнил нас Сашка и потянулся к мешку со сменкой. - Ну всё, можем идти.

           Я только потом подумала: может, Сашка всё придумал — про сгоревший обед?

           Это я всё для того рассказываю, чтобы было понятно, про что стихи.

 И ещё нужно сказать, что Сашкина фамилия была Бардодым. Мы всё рассуждали, что она значит и откуда взялась. Похожа на «бордовый дым». Или вот раньше поэтов называли бардами. Так сказала наша любимая учительница Ольга Ивановна. Бард — это поэт. А Сашка у нас поэт! Бард-о-дым!

Словом, я переделала песенку Винни-Пуха, ворчалку. Получилось так:

Хорошо живёт на свете Бар-до-дым!

У него горит котлета — в кухне дым!

У него горит котлета, а он сам гуляет где-то.

У него горит картошка, он ушёл погулять немножко.

Он ушёл на рицию и за-был,

Что у него горит котлета — в кухне дым!

Бедный Кузенька на кухне у-го-рел

И от голода горелую котлету съел!

Хорошо живёт на свете Бар-до-дым!

У него горит котлета — в кухне дым!

Вот такие у меня получились стихи. А вы думали — будет что-то прямо про любовь? А я думаю, что стихи должны быть весёлыми.

Сашке моё произведение понравилось! Он смеялся, и глаза  у него блестели. Он даже попросил слова ему записать! И я ужасно рада, потому что он-то — настоящий поэт. И он будет взрослым поэтом, я в этом совершенно уверена. А я буду писателем. Детским. И художником тоже. Я это твёрдо решила.

По математике у Сашки всё время тройки. И вредина математичка вечно к нему придирается. А Ольга Ивановна говорит, что у Пушкина по математике и вовсе были двойки. И в лицее на это особого внимания никто не обращал, потому что все знали, что он — будущее русской поэзии, большой талант. Ольга Ивановна понимает, что Сашка Бардодым — тоже талант и, может быть, будущее русской поэзии. И я тоже, тоже так думаю!

Сашка смешно рассказывал, как его Кузя опрокинул на стол баночку с клеем. А потом сел в образовавшуюся лужицу. И приклеился! Пришлось пёсику всю шерсть на попе отстригать, чтобы освободить. Мы смеялись.

Да, ещё Сашка заикался. Я совсем про это забыла, потому что это неважно для меня совсем. Но он умел и это обратить в смех! Когда я стала редактором школьной стенгазеты, он называл меня «Рик-рик-рик-дактор». И когда нам нужно было вставить в стенгазету пародию на рекламу, он придумал: «Рик-рик-рик-лама»!

Однажды в четвёртом классе мы решили выпустить сатирическую газету. Чтобы в ней высмеивать недостатки. Чьи недостатки? Ну не знаю! Ребят. Или классов в целом. В кинотеатре вот показывают сатирический киножурнал «Фитиль». Там смеются над всякими пьяницами, или — кто работу прогуливает. Или — кто с работы что-нибудь ворует, их называют несунами, потому что они потихоньку вещи или продукты выносят. Обсмеять это всё нужно, чтобы они исправились. Поэтому что-то сатирическое и нам необходимо тоже.

Стали думать, как газету назвать. Думали, думали и решили - «Лук». Потому, что от него все плачут. Я взяла ватман, акварельные краски, фломастеры и нарисовала огромную луковицу-чиполлину, с глазами, но без тела. Получилось вполне прилично! Теперь нужно было придумать, про кого в газете написать. Тогда это называлось «продёрнуть». Это сейчас продёрнуть можно только нитку в иголку, а тогда, в моём детстве продёргивали, например, двоечников или драчунов. Кто у нас недавно дрался? Артур с Борькой! Ага, вот, про них и напишем.

                Но чтобы им было не обидно, - посоветовала моя мама, - надо это сделать деликатно! Не нужно называть имена и фамилии. Надо осторожно намекнуть. Кто догадается, тот догадается.

 И мы сделали вот что. Сашка Бардодым написал стишок:

Две макаки были в драке -

Подрались из-за салаки.

Вышли в шишках, в синяках,

Не похожи на макак.

Я нарисовала макак — ну, как сумела. Макаки были в школьной форме. Синей, мальчиковой. (Тогда мальчики носили синюю форму, а девочки — коричневую с чёрными фартуками. А в праздники фартуки были белые.) Ну вот, я нарисовала макак в синей школьной форме — тонкий намёк на то, что драчуны на самом деле никакие не макаки, а наши дорогие одноклассники. Я в то время сидела за одной партой с Артуром, и даже спряталась на всякий случай — как бы по шее не получить. Но, видимо, наш намёк был слишком тонкий. И никто так и не догадался, кто именно эти самые макаки. Ну и хорошо! Так даже лучше! А то обиделись бы. А так мы и газету выпустили сатирическую, и продёрнули вроде, и при этом не обидели никого! Ура!

Но теперь надо дальше рассказывать про Сашку. А мне не хочется, потому что дальше надо рассказывать про не очень весёлое.

Я смотрела на него и думала, что он самый замечательный мальчик на свете. И справиться с этим знанием в одиночку было невозможно. Я в то время дружила с двумя девочками из нашего класса: с Таней и Аллой. Мы вместе прыгали в классики и в резиночку. И я призналась им по большому секрету, что Сашка мне очень-очень нра...

И это была моя ужасная ошибка. Потому что каждый раз, встречая меня, Танька с Алкой начинали напевать:

                Расскажем Бардодышке! Трам-пам-пам! Расскажем Бардодышке! Тра-ля-ля!

И я готова была провалиться сквозь землю от ужаса, что они ему, правда, расскажут! Они и жили с ним в одном подъезде. Словом, я была уверена, что им это ничего не стоит.

Я перестала с ними играть и прыгать в классики. А главное — я разлюбила Сашку! Сердце моё устало от страха и отчаяния, оно просто не выдержало. И перестало вздрагивать и биться чаще, когда я видела его.

Прошло много лет. Сашка Бардодым вырос, стал настоящим поэтом. Мы были студентами, иногда сталкивались на автобусной остановке по дороге в институт. Я — в педагогический, Сашка — в литературный. Вместе ехали в автобусе и в метро — пока было по дороге. И он всегда рассказывал мне что-то смешное. И я хохотала.

А потом его убили на войне. В мой день рождения, 9 сентября. Ему было 25 лет.

Я всегда его помню. И никогда не забуду.

Незадолго до своей смерти он написал в стихах: «Я к вам травою прорасту». Так и вышло.

Я нашла в интернете фотографию его могилы. Там правда — трава, трава, трава...

Могила его на холме, в горах. «Пройдёт стар человек — перекрестится, пройдёт молодец — приосанится, пройдёт девица — пригорюнится, а пройдёт гусляр — сложит песенку». Так когда-то в сказках писали.

Да. Пройдёт бард-поэт сложит песенку...

И, пожалуйста, не ругайте меня за то, что я написала про его смерть. Я знаю, вы скажете, что и про Володьку я написала... Но это не я, честное слово! Это судьба так ужасно всё придумала! Вот я сижу, пишу про это и плачу. Потому что они дорогие мне люди. Я не знаю, зачем судьбе было надо так рано их забрать на небо. Не знаю.

Но нет, нет, давайте отменим смерть! И вернёмся в наше детство, где все ещё живы! Я совсем забыла рассказать, как мы с Сашкой играли в спектакле по пушкинской «Сказке о золотом петушке». А для этого я вам должна рассказать, кто такая Александра Петровна.

Александра Петровна

Александра Петровна — это библиотекарь нашей школьной библиотеки. Мы небольшой кучкой третьеклассников прибились к ней, и она для нас организовала кукольный театр. Точнее, кукольный театральный кружок. Вот там-то у нас и были наши «риции».

Я хорошо помню, как Александра Петровна рассказывала нам, что был такой татарский поэт — Муса Джалиль. И что фашисты держали его в тюрьме Моабит, а потом казнили. Было это во время Великой Отечественной войны. И ещё Александра Петровна читала нам стихотворение Мусы Джалиля про то, как враги расстреливали женщин и детей. И у меня до сих пор выступают слёзы, когда я его вспоминаю.

Пришёл хмельной майор

И медными глазами окинул обреченных.

Мутный дождь...

Это одно из самых сильных впечатлений моего детства.

Александра Петровна вообще много всякого интересного и важного нам рассказывала.

Она ставила с нами спектакли: «Сказку о рыбаке и рыбке» и «Сказку о золотом петушке».  Одни стихи! Но мы выучили. Мне это было не очень сложно. Я стихи запоминала быстро. Иногда даже очень длинные — на слух. Александра Петровна объясняла, как правильно с выражением их читать. Я играла царя Додона. Глупо, конечно, когда мужскую роль играет девочка. Но у нас мальчиков не хватало катастрофически. Я старалась говорить басом. Кроме меня, в другом составе, Царя Додона играла Маринка Мосина. Но у неё голос был совсем тоненький, писклявый. Поэтому я была уверена, что у меня получается лучше.

Куклы Царя Додона у нас не было. Зато был Дед Мороз. Его-то я и переделывала. Всего-то нужно было сделать из бумаги корону и спрятать в неё Дед-Морозовскую красную шапку. У моего Додона было розовое плоское лицо с пустыми голубыми глазами без зрачков и без всякого выражения. Лицо дурака. Ну и пусть! Он же не очень хороший был человек, этот царь! Нарушал обещания. На соседей вон с войнами нападал. Так что пусть ходит с глупым лицом!

А Сашка Бардодым читал стихи за автора, то есть за Пушкина. И это было справедливо и правильно. Сашка ведь — тоже поэт, как Пушкин. И никому в голову не приходило дать ему мужскую роль, а за автора поставить девочку. Тем более, что у мальчиков в девять лет голоса ещё почти такие же, как у девочек. Это только потом, лет в 12-13-14, они переменятся. А пока...

Наш спектакль имел большой успех! Мы даже выступали в главном Дворце Пионеров на Ленинских горах, и заняли какое-то место! Особенно хвалили Сашку и даже наградили его грамотой. И это было очень здорово!

Мы любили нашу библиотеку. Это был прямо-таки наш дом!

А в следующем году Александра Петровна ушла на пенсию.

Нам повезло, в четвёртом классе у нас появилась новая учительница, обожаемая Ольга Ивановна Удалова, и теперь уже с ней мы ставили кукольные спектакли.

Но Александру Петровну я не забыла. И немножко по ней скучала.

А потом мы стали старше, наступила пионерская жизнь со всякими сборами, стенгазетами, которые я вечно делала как редактор («Рик-дактор», как назвал меня Сашка). Мы теперь крутились ещё и в пионерской комнате, учились барабанить, дули в горны, смотрели фотографии, рисовали…

И вот в какой-то день, встречая вожатую Риту, мы всей ватагой вылетели на крыльцо… Навстречу шла Александра Петровна. По каким-то делам она приехала в школу.

И вот что со мной случилось? Я почему-то её застеснялась! Я не знала, как сказать и что сказать. Я не знала, как ей сообщить, что я скучала, что жалко, что она на пенсии, что у нас в общем и целом все неплохо и даже спектакли мы играем. И я от смущения вместо «Здрасте» закричала ребятам: «Рита идёт!» и побежала к Рите, а не к Александре Петровне. Александра Петровна строго на нас посмотрела и прошла в школу.

Прошло много лет, а мне до сих пор стыдно. Я чувствую себя предательницей. И дурой. Простите меня, Александра Петровна!

Ольга Ивановна

После Александры Петровны в нашу жизнь и в наши сердца пришла Ольга Ивановна. И осталась там навсегда.

Это было в  третьем классе. Она пришла к нам на замену. Почему-то у нас постоянно были замены. Наша учительница болела много, и к нам приходили разные учителя. В тот день пришла Ольга Ивановна.

Она была невысокая, в очках, с короткой стрижкой, на ней было коричневое платье с вышитыми по воротнику и на груди веточками рябины, с зелёными листиками и оранжевыми ягодками. Наверное, она и платье сама шила, и ягодки вышивала.

У неё были светло-зелёные глаза, ясные, прозрачные, как драгоценные камни. И какие-то... Как будто заплаканные. Так мне в тот день показалось.

Она никогда не красила ресницы и не носила серёжки.

Ходила медленно, опустив голову. Наверное, сильно уставала. Шла домой, погрузившись в свои мысли. Тетрадки она носила в большом коричневом портфеле. Совершенно мужском и некрасивом. Но, наверное, удобном. Туда много тетрадей влезало...

Строго говоря, её, наверное, нельзя было назвать красавицей, и выглядела она, пожалуй, старше своих лет. Но настоящая красота всегда видна детям. Потому что она не в  чертах лица. Потому что её не портят морщинки. Потому что она, красота, - это то солнце, которое светит в человеке. Имя ему — любовь.

 А тот, кого любишь — всегда самый-самый красивый.

В тот самый первый день она читала нам маленький рассказ Тургенева «Воробей». Как взрослый воробей защищал своего выпавшего из гнезда птенца от собаки: «...весь взъерошенный, искажённый, с отчаянным и жалким писком прыгнул раза два в направлении зубастой раскрытой пасти.

Он ринулся спасать, он заслонил собою свое детище... но всё его маленькое тело трепетало от ужаса, голосок одичал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!»

Слово «детище» она произнесла так выразительно, что я запомнила это на всю жизнь! Мне казалось, что она плачет.

(Много лет спустя я читала этот рассказик своему ученику, и он тоже подумал, что я плачу. Вот такой это рассказ!)

Скажу на всякий случай, что охотник-писатель собаку отогнал, и воробьи остались живы. Но он восхитился — как воробей любит своего птенчика.

 И я задумалась о материнской любви и о любви вообще. Я пришла и рассказала эту историю маме. А мама мне рассказала про то, как одна женщина спасала своего сына, который тонул. Его спасла, но сама погибла...

Да ну тебя, мама! — закричала я отчаянно. —  Вечно ты рассказываешь всякие страсти!

         (Когда мама такое говорила, я почему-то сразу думала про неё и про себя. Что это она меня вот так бы спасала. И мне становилось страшно. Что мама может из-за меня погибнуть. И что я буду виновата в её смерти. Ужас, как не любила я такие разговоры! А ведь мама мне, наверное, хотела так сказать о своей любви...)

          А Ольга Ивановна стала нашей общей мамой, нашей классной руководительницей, самой любимой. А мы были её детищами! Были тогда и остались навсегда. Когда через много-много лет после школы мы встретились с одноклассниками, все говорили одно и то же: «Вот Ольга Ивановна была — человек! И — настоящий учитель!»

Она рассказывала на уроках какие-то потрясающие истории, пересказывала книги. От неё мы узнали множество подробностей про войну, про оборону Брестской крепости и про блокаду Ленинграда. Были книжки про приключения детей, как они выживали в трудных обстоятельствах.

Уроки русского мы тоже обожали. Потому что никогда не было скучно. Никогда мы не списывали с учебника тоскливые упражнения во время урока. Даже предложения для синтаксического разбора Ольга Ивановна выбирала из стихотворений. Таких красивых! Например: «Сегодня прошёл удивительный дождик: серебряный гвоздик с алмазною шляпкой». Или такое: «Разожги костёр, сумей раздразнить его блестящих, убегающих, свистящих, золотых и синих змей» или «Мы можем с высоты смотреть на Землю, но не имеем право — свысока». Здорово, да? Я всю жизнь помню!

Мы вместе сочиняли сказки на уроках. Каждый — по кусочку. А еще всё время писали миниатюры, то есть коротенькие сочинения на разные темы. Сказочки я особенно любила!

И, знаете, может быть, если бы не Ольга Ивановна, я не стала бы потом детской писательницей. А уж учительницей русского и литературы — и подавно. Ну и, конечно, без неё я не написала бы весёлые учебники по русскому. Просто я знаю, что не всем повезло, как нам, чтобы учительница была такая удивительная. У некоторых уроки русского скучные-прескучные. А мне хотелось, чтобы у всех были интересные. Помните, как в «Дюймовочке» женщина посадила в горшочек зерно, подаренное волшебницей, а из него вырос цветок с Дюймовочкой внутри? Вот так и Ольга Ивановна посадила в моё сердце зёрнышко творчества, из которого выросли и мои книжки, и мои уроки.

Ещё она дарила книги. Хорошие, интересные книги тогда в продаже были нечасто. И она делилась, не жалела. Мне она подарила «Тараса Бульбу» Гоголя, «Сына полка» Катаева — это по программе. И потом ещё книжку «Человек в коротких штанишках», написал её Эдуард Пашнев, мне очень эта книжка нравилась. Она про племянницу писателя, маленькую девочку Аллочку, как она росла. Живая и тёплая книжка.

 На одной из книжек она написала: «Славному зайчишке и хитроумной лиске — Татьяночке Рик от Ольги Ивановны». Это потому что я у неё в кукольном спектакле играла и лису, и зайчика. И эта надпись тоже — про любовь.

  В то время физруком у нас был Лев Иваныч, маленького роста дядька, то ли светловолосый, то ли седой, со злыми чёрными глазками и большими, жёлтыми от курева зубами. Детей он, кажется, всех терпеть не мог. И постоянно орал. Мы жаловались Ольге Ивановне. И однажды она сказала нам прямо на уроке: «Если бы я так ненавидела детей, я бы уволилась из школы». Сердце моё возликовало! «Она — за нас!»

Однажды у нас в классе случилось такое!.. Борька украл марки и у Сашки Бардодыма. Был в гостях и не удержался... Это выяснилось. И Ольга Ивановна говорила об этом на уроке с нами со всеми. Она говорила, что Борька ошибся. Что нет на свете слова страшнее, чем вор. И как важно не совершать такую ошибку. Или вот — вовремя её исправить и никогда не повторять. Она говорила проникновенно и долго. И каждый, мне кажется, понял, как это всё важно. Когда мы вышли из класса, Наташка сказала: «Я даже заплакала. Так мне было жалко Борьку». Вот видите, что за человек была Ольга Ивановна! Другая бы Борьку ругала и стыдила. И так бы сделала, чтобы все от него отвернулись. А она — наоборот! Так сказала, что его даже жалко было, что он оступился. И все мы верили, что он больше не будет. Я думаю, что так и было. Что он больше — никогда. Он хороший мальчишка был на самом деле.

И ещё. У меня была подружка Оксанка. Она пришла к нам в четвёртом классе. Она носила очки и заплетала волосы в косу. Она была ужасно серьёзная и училась на одни пятёрки. Из-за четвёрок плакала. Мама у неё была безумно строгая. И поэтому сама Оксанка тоже к себе относилась очень требовательно. Ольга Ивановна называла её Ксюшей — ласково. Но Оксанке это почему-то не нравилось. И однажды она сказала:

                Нам надо собраться, девочкам нашего класса. Нужно сговориться против Ольги Ивановны. Она слишком добрая, она нас балует и распускает.

                Не буду я против неё сговариваться, - сказала я. - Потому что она хорошая и я её люблю.

          Теперь об этом даже смешно вспоминать, потому что... Ну уж какой сговор мог быть у четвероклассниц против учительницы? Но я спокойна и рада, что я сразу отказалась. Не предала. Это — как себя предать.

           А перед седьмым классом у Оксанки умерла мама. И с похорон она пришла к нам домой, заплаканная и, кажется, замёрзшая, хотя было лето. И это было настоящее большое горе, которое требовалось пережить. Ей, конечно, но и мне вместе с ней. И больше всех поддерживала Оксанку, конечно, Ольга Ивановна.

          Иначе и быть не могло.

Это именно Ольга Ивановна сказала мне когда-то такие важные для девочки слова, что в меня можно влюбиться. Я тогда уже была в старших классах, и как все подростки, часто думала, что я совсем не красивая. Толстая. Какая-то не такая... А на самом деле я была вовсе даже не толстая. И мама купила мне небесно-голубое платье с большим, круглым, белым воротником. И в тот день сильный ветер развевал подол, как будто — лечу, как будто — крылья. Мы говорили про мальчиков, про того, кто мне нравится. И Ольга Ивановна сказала, что я красивая, и умная, и милая. И в меня вполне, вполне можно влюбиться. И я летела в этом своём новом платье, как Мэри Поппинс на зонтике — над домами и над деревьями. Летела, счастливая, и верила, что счастье вот-вот уже придёт. Вот-вот!

Ещё я помню, как Ольга Ивановна рассказывала про свою юность. В школе она дружила с мальчиком. Первая любовь. А потом она уехала на лето, и ей сказали, что, пока её не было, мальчика того видели с другой барышней. И всё. Она оборвала отношения. «Потому что, —   говорила она, —  в любви, в семье самое главное — это абсолютное доверие. Когда ты точно знаешь, что это твой человек, что он не обманет и не предаст. А иначе — зачем? И настоящая любовь — когда можно просто вот «посадить любимого человека на ладошку» и любоваться».

У неё такой муж и был — и верность, и доверие — на всю жизнь.

Она жила со мной в одном доме, только в другом подъезде, на втором этаже. И каждый раз, проходя мимо её подъезда, я останавливалась и смотрела на её окна. И в четвёртом классе, и в пятом, и в десятом, и потом, когда стала взрослой.

Недавно я пошла в сберкассу. И встретила дочку Ольги Ивановны, Таню. Таня старше меня, у неё недавно родился внук Олежка. Это был бы правнучек нашей Ольги Ивановны.

«Я читала про твои успехи, про литературные премии, — сказала Таня. — Мама бы тобой гордилась. Она тебя очень любила».

И я её. Всегда.

Да, Ольги Ивановны тоже уже нет на этом свете. И этот день, когда я встретила Таню в сберкассе, был не просто день. Это был день годовщины её смерти. Как будто она с неба устроила нашу с Таней встречу тут, на земле. Не плачьте, она была уже старенькая и долго болела. Я знаю, она теперь встретила Сашку Бардодыма. И они вместе. Там, где живут ангелы.

Нина Андреевна

В четвёртом классе к нам пришла новая учительница математики. Нина Андреевна. Она была уже не очень молодая, но ещё и совсем не старая. У неё были чёрные волосы и короткая стрижка, немного похожая на стрижку французской певицы Мирей Матье. Она была не худая и не толстая, не высокая и не низенькая. У неё были весёлые карие глаза и белозубая улыбка. Она часто улыбалась своей хорошей улыбкой и рассказывала смешные истории.

                Угадайте, —  говорила она с видом фокусника, блестя глазами, —  что у меня лежит в одном кармане на букву Ж?

                Жук! —  кричали мы с места.

                Жужелица!

                Жвачка!

                Жаба!

                Нет! Нет! —  отвечала на всё Нина Андреевна.

                Железка!

                Жёлудь!

                Нет! Сдаётесь?

                Да!

                Русские не сдаются! —  подначивала, улыбаясь, Нина Андреевна.

                Нет, нет, не сдаёмся! —  вопили мы.

                Жемчуг!

                Жестянка!

                Нет! - отвечала Нина Андреена. - Это жажигалка!

Мы заливались счастливым хохотом. Нам ужасно нравилась эта игра.

                А что у меня лежит в другом кармане на букву Ы?

                На Ы не бывает слов!

                Не знаем!

                Ыщо другая! —  озорничала учительница.

          И мы снова радостно хохотали. И чувствовали себя ужасно счастливыми. И хотелось летать. Вот вы часто чувствуете себя счастливыми на уроке математики? То-то и оно! Поэтому мы её очень полюбили. Почти так же сильно, как Ольгу Ивановну. Вообще, я вряд ли могла бы сказать, кого я люблю больше. Вот как маму и папу — разве можно выбрать — кого?

           Они обе писали таким кругленьким почерком. Только Ольга Ивановна — мелким, а Нина Андреевна покрупнее. И я им обеим подражала. Так у меня и остался круглый мелкий почерк на всю жизнь.

Нина Андреевна была в нашей школе завучем, а раньше она жила в городе Рыбинске — это она нам на первом уроке ещё рассказала. И в тамошней школе она была директором! Вот! Интересно, в этом Рыбинске много рыбы? Наверное, много, потому что он на Волге.

Однажды она рассказала историю про двух актёров. В какой-то книжке прочитала. Я, честно, не знаю, в какой. Это давно было, сто лет назад. Актёры жили во время гастролей в одной комнате. И один боялся, что другой будет у него сахар воровать. Делиться было жалко. И он поймал муху и посадил её в сахарницу. На месте муха — значит, никто сахарницу не открывал и сахар не брал. А второй артист, чтобы первого проучить, наловил ему мух и посадил всех в сахарницу. «Это же надо, - говорила Нина Андреевна, - специально чтобы муха какала на твой сахар! Только чтобы не поделиться!»

И я запомнила, что нужно делиться.

Однажды она не пришла на урок. И мы все очень встревожились. Заболела? Чем? Как? На следующий день она пришла и рассказала, что у неё воспалился зуб. И так нехорошо воспалился, что нужно было даже оперировать, а то гной мог бы пойти в мозг! Вот! И пришлось даже пропустить рабочий день, чтобы всё вылечить, а то могло бы всё кончиться очень плохо! Ох, как я за неё испугалась! Хорошо, что всё уже позади!

И я запомнила, что за зубами нужно следить. Глупо умереть вдруг из-за какого-то зуба!

Нина Андреевна организовала в нашей школе математический кружок. И там мы решали логические задачки. Ходили мы втроём: я, Галка и Инка. Сидели в кабинете завуча, с ярко-малиновыми шёлковыми шторами. И ломали головы над очередной задачкой: «Сидят две вороны. Одна смотрит на юг, а другая на север. Одна говорит: «У тебя лапки испачканы». Другая: «А у тебя клюв в земле». Как это так: смотрят в разные стороны, а друг друга видят?» Ответов в конце задачника почему-то не было. И сама Нина Андреевна предположила, что одна ворона наклонилась и посмотрела снизу. Увидела лапки другой вороны. А другая наклонилась в ответ и увидела её клюв. То есть они друг друга видели только тогда, когда наклонялись. И поэтому я с таким ответом не согласна. Я думаю, что они сидели лицом друг к другу. И при этом одна смотрела на юг, а другая — на север.

Надо ли говорить, что по математике я была отличница-преотличница. Потому что любила! Учительницу. А с ней и математику заодно.

Прошёл год и вдруг Нина Андреевна от нас ушла в другую школу. Я по ней ужасно скучала. Даже плакала иногда. Всегда больно расставаться с тем, кого любишь. А за окном тоскливо каркали вороны. Наверное, те самые: с грязным клювом и чумазыми лапками.

А в 5 классе приснился мне сон, будто мы пришли в цирк, сидим на своих местах, собираемся представление смотреть. И вдруг по рядам начинают ходить милиционеры и ищут они почему-то нашу Нину Андреевну! Спрашивают всех про неё. А я вроде знаю, где она. И я сижу и думаю: вроде это наша родная советская милиция — ей ведь надо всё говорить! А Нина Андреевна — моя любимая учительница. И как я про неё расскажу?! Что с ней будет? И я поняла, что я её не выдам.

Такой сон.

Потом однажды моя одноклассница Инка сказала:

                А ты знаешь, что Нина Андреевна была под следствием?

                Что? - не поняла я.

                Судили её.

                Как? За что?

                Она же раньше директором была. Знаешь, как они разные бумажки подписывают? Ну и подписала что-то не то. За растрату что ли судили.

                И что?

                Ну в тюрьму не посадили, а судимость, выходит, есть. Вроде бы из-за этого она из нашей школы и ушла.

          Мне стало страшно. Так вот почему такой сон! Но ведь она самая лучшая! Как она может быть в чём-то виновата? Это какая-то ошибка, несправедливость! И хорошо, что всё обошлось.

          И что я её не выдала. Даже во сне.

Как-то, классе в девятом мы шли с Инкой по улице и громко смеялись. Мимо шла женщина, она вдруг что-то нам сказала, сверкнув глазами и улыбкой, и ушла. Что сказала, я не расслышала.

                Это Нина Андреевна, - сказала Инка.

          Бежать за ней было как-то глупо.

          А потом прошло время. Я закончила школу, а потом и институт. И почти сразу стала писательницей. Написала весёлые учебники по русскому языку. Их стали покупать, прямо-таки расхватывать. Тогда мы стали зарабатывать тем, что продавали мои книжки по школам. Мама моя ходила и предлагала их учителям. Время тогда было трудное, с работой, с деньгами и с продуктами  было плохо — нужно было зарабатывать. А продавать хорошие книжки — вполне достойно. Что они хорошие, я точно знала, потому что вложила в них душу, а ещё потому, что сразу потоком пошли письма с благодарностями со всех концов России.

         Так вот. Однажды мама зашла в соседнюю школу. И увидела Нину Андреевну. Мама обрадовалась, подошла к ней и сказала: «Вы помните, у вас была ученица, Таня Рик? Она написала эти книжки». - «Не помню, - сказала Нина Андреевна. - Не надо нам никаких книжек». И закрыла дверь класса. Мама осталась в коридоре. Она пришла домой и заплакала.

         Снова за окном тоскливо закаркали вороны. Те самые.

         И всё равно хорошо, что я её не выдала. Даже во сне.

*  *  *

Я иногда думаю, кто кого больше любит: дети — родителей или родители — детей? И кто кого больше любит и помнит: ученики — учителей или учителя — учеников? Наверное, бывает по-разному. Очень по-разному. И нет ответа.

 

Мама и зелёный дым

 

Мама.

Это было хорошее время. Мы часто ходили с ней в лес. Здесь, в Ясенево, лес —  вокруг домов, его много, хотя и Москва. И в мае он зелёный, такой... нежно-зелёный. Как в книжках пишут — «в дымке». Потому что листочки ещё маленькие и издалека похожи на зелёный дым. И пахнет в мае очень приятно — первой травкой, первыми цветами, почками, которые прилипают к рукам и оставляют на ладошках жёлто-коричневые пятна.

В лесу хорошо. Там какое-то волшебство. Потому что хочется жить, летать, смеяться, глубоко дышать, нюхать вкусный воздух, задирать высоко голову — на ветки, на листья, на синее небо. Можно ещё собирать крохотные букетики. Потому что уже вылезли из земли, как какие-то инопланетные существа, маленькие цветочки мать-и-мачехи. И если их поставить в водичку, они вырастут в баночке или в вазочке ещё больше. А потом в лесу появляется медуница, голубенькая и сиреневая. Вы знаете, как выглядит медуница? Нет? Тогда погуглите! Она и розовая, и синенькая, и сиреневая — на одной веточке разные цветочки! Удивительно! Вместе с медуницей появляются жёлтые лютики. Ну а потом, конечно, ландыши! Они какие-то хрупкие, страшно их раздавить. И пахнут они!... Как они чудесно пахнут!

Все говорят, что ландыши занесены в Красную книгу. Это такая книга, в которую записывают вымирающие виды растений  и животных. И ландыши не разрешается рвать, чтобы они не исчезли совсем на планете Земля. Поэтому мы с мамой не рвём. Или если рвём, то совсем капельку.

(Сейчас, много лет спустя, я вижу, как вся земля в лесу покрыта ландышами. «Не вымерли! - думаю я. - Не вымерли и уж не вымрут теперь!» Наклоняюсь и срываю несколько. Пусть в доме тоже будет весна! И радость.)

Всё это — с мамой. И лес, ландыши, и запахи весны, и зелёный дым. С мамой. Без неё ничего бы и не было. Мама — это весь мой мир. Целый мир, без которого всё — не существует.

Мы бродим по лесу и разговариваем. Мама всегда говорит про важное. Или, может быть, всё, что мама хочет мне сказать — важно.

А я ей говорю про то, что мне важно. Мне важно, чтобы у меня родился братик или сестричка. И мама обещает, что уже в начале зимы или в конце осени родит мне «маленького». И я страшно радуюсь. И даже боюсь как-то расплескать эту радость.

И тут мы находим маленькую рябинку. Совсем маленькую. Кто-то вырвал её с корнем и бросил на землю. Целых три деревца-прутика  на одном корне. Листики уже завяли, но ещё не засохли. Видимо, её бросили тут совсем недавно.

Надо её спасти, — говорю я. — Давай мы её посадим. Во дворе. Там деревьев мало, будет наша рябинка расти.

Давай, — соглашается мама. — Только нам надо ещё погулять. Вот что! Мы её положим в воду, в речку, чтобы она напилась воды и не завяла совсем, а на обратном пути заберём.

          И мы идём к речке.

          Речка — это особая история. Она небольшая, как широкий ручей. Я потом где-то прочитала, что называется она Битца. (Некоторые говорили, что она называется Чертановка, но оказалось, что Чертановка в другом лесу течёт.) И через эту Битцу нет нормального моста, чтобы войти в лес. Есть скелет моста: железные балки через реку и перемычки между ними. И перила. А досок —  никаких... Мы держимся за перила и, осторожно переставляя ноги, перебираемся каждый раз — в лес и из леса. А под нами — бежит, бурлит вода. Свалиться в речку было бы неприятно. Утонуть в ней, наверное, нельзя — мелко, но холодно ведь! Да и падать высоко. Но я совсем не боюсь! В этом есть даже какое-то веселье: перебраться по скелету моста и не упасть! И мама со мной!

         Так вот в эту реку мы и пристраиваем нашу рябинку, аккуратненько, чтобы теченье не унесло. Я немножко боюсь, что её украдут, но мама меня успокаивает. И правда, на обратном пути мы забираем наше сокровище. А потом сажаем под окнами!

         Мама говорит:

Давай загадаем, если рябинка примется, всё с нашим маленьким будет хорошо.

Да, — соглашаюсь я. — Давай загадаем.

Это очень приятное чувство — когда у тебя есть тайна. С мамой одна на двоих.

(Когда много лет спустя, моя сестра Оля — это она и была «маленьким» — выходила замуж, мы сфотографировали её в фате и нежном белом платьице под выросшей рябиной, большой совсем, покрытой сплошь крупными оранжевыми кистями ягод.)

Оспа

Всем детям прививали оспу в младенчестве. Оспа — это ужасная болезнь. И от неё делали прививку. На руке выше локтя делали маленький укол и вводили туда вакцину. Ребенок переболеет оспой в легкой форме, и уже потом не заболеет никогда! Это называется — иммунитет. У человека — иммунитет к оспе, значит — не заболеет.

А у меня был иммунитет к прививке почему-то. Все говорили, что у меня этот иммунитет от мамы, и поэтому прививка не прививается. И нужно ждать. Я думала всё время, что просто мама меня сильно-сильно любит, поэтому поделилась со мной своим иммунитетом! (В то время я ещё совершенно не сомневалась в маминой любви!)

И оспу мне не делали. Ждали. Только проверяли иногда: можно или нельзя. И вот, когда мне было уже девять лет, выяснилось, что можно. И меня отвезли в институт педиатрии (тот самый, где мне в пять лет удаляли аденоиды) и сделали мне оспу.

А потом со мной стало что-то твориться. Мы, как всегда, пошли с мамой в лес. Я так любила эти прогулки! Но в тот день меня ничего не радовало. Даже зелёный дым на деревьях. Даже ландыши. Голова была тяжёлая, мутная, горячая и клонилась вниз. И хотелось лечь, и не было сил ходить. И глаза ни на что не смотрели, и ничего не видели. И я стала капризничать и проситься домой. Мама терпела, терпела, а потом рассердилась и отругала меня за капризы.

Теперь, когда я взрослый человек, я знаю точно, что если ребенок капризничает, он себя плохо чувствует: заболевает или сильно устал. Он не виноват, ругать его бесполезно. Надо скорее положить его в кровать и померить температуру. Моя мама в конце концов так и сделала, когда мы пришли домой. Оказалось, что температура у меня ужасно высокая! И это меня так мучает оспа.

Я лежала и почти бредила. Мне было совсем-совсем плохо. Вокруг и в голове как будто бы был какой-то красный дым. Я никогда не думала, что обычная прививка — это так тяжело. Маленькие детишки вообще не замечают этой самой оспы...

И тут пришёл с работы папа. И принёс мне маленькую игрушку — резинового мальчика-футболиста. У него были весёлые чёрные глазки, носик пимпочкой, волосики — настоящие, светленькие, пушистые — можно расчёсывать. А одежда на мальчике была нарисована — футбольная форма. Красная блестящая футболка и чёрные трусы. А под мышкой — белый мяч с чёрными пятнышками. И ещё от мальчика сладко-сладко пахло! Как будто духами! Такого чудесного мальчика просто так не купить! Он из магазина «Ядран», где иногда продаются замечательные игрушки, но всегда за ними очередь. Не знаю, где и как папа мне его достал.

Я так обрадовалась! Вот насколько сил хватило! Мне даже стало немножко легче. Я сразу назвала мальчика Ясиком, как в книжке «О гномах и сиротке Марысе». В детстве я очень любила эту книжку — там гномы были, самые настоящие! И у них была целая жизнь под землёй! И там был маленький мальчик Ясик.

Теперь и у меня есть свой Ясик!

Я зажала его в кулак, положила на подушку. Лежала и потихоньку нюхала. Иногда открывала глаза и рассматривала, а потом снова закрывала — горячо. Красный дым мешал. Мне хотелось смеяться от радости, но получалось только улыбаться.

Но прошло несколько дней. Температура упала, оспа прошла. А Ясик остался!

Самое обидное, что через год оспу прививать детям перестали. Вообще, во всём мире ОСПУ ПОБЕДИЛИ! Не стало больше такой болезни. И прививки поэтому не стало. Выходит, я напрасно мучилась!

Маленький

Ну вот. А теперь про самое главное в жизни. Про маленького. Мы ждали, ждали. Мама ждала, папа ждал, бабушка ждала. Но я-то больше всех ждала! Маленький сидел в животе, в мамином розовом животе, и там шевелился! И я прикладывала ладошку и чувствовала, как он там ворочается с боку на бок! Это было немножко смешно, немножко страшно и как-то... щекотно!

Маленький был пока невидимый, пока ещё непонятный и бесформенный, неизвестно, девочка или мальчик. Но все равно очень любимый. Я думала — не только мы его ждём, но и он тоже там ждёт, когда он сможет родиться и всех нас увидеть!

Мама ходила в бабушкином некрасивом синем пальто с большущими гладкими пуговицами, потому что только в это пальто и помещался живот. И из лифта сначала появлялся этот синий живот, а потом уже вся остальная мама.

Началась зима, уже было холодно и скользко, и нужно было держать маму под ручку, чтобы она нечаянно не упала. Я держала!

Время рождения маленького приближалось, и мама уехала в роддом.  Она там была уже целую неделю, а маленький всё не хотел рождаться. У мамы был день рождения, и она его встретила прямо там, в роддоме. Она писала грустные записки, что ей душно и противно, и хочется домой. Мы с бабушкой приходили в роддом, на первый этаж, передавали записки и продукты, чтобы мама могла поесть чего-нибудь вкусного, потому что кормили там невкусно. А мама передавала нам свои записки. Ведь тогда не было мобильных телефонов. И скайпа никакого тоже не было.

А ночью я тихонько плакала от страха за маму.

Ну вот.

А потом он всё-таки родился. Точнее, она. Моя сестра, крохотная, но уже щекастенькая. У неё были карие, как черешни, глаза и довольно длинные для младенца тёмные волосы. А на макушке, немножко сбоку, была совершенно белая прядка. Как будто седая. Бабушка волновалась: вдруг останется? вдруг будет некрасиво? Но прошло время, и седая прядка сама собой исчезла.

Имя

 

Маленькой девочке, конечно, требовалось имя! И я принялась это имя придумывать. Почему-то я, как многие девочки, была уверена, что никто лучше меня его не придумает. Я же придумала когда-то как называть Иру, двоюродную сестрёнку. Я решила так: у неё папа Толя, а мама Валя. И у моей подружки Ирки тоже папа Толя и мама Валя. И, конечно, мою двоюродную сестричку надо назвать Ирой.

Так и сделали!

Вот и с родной сестрой — так же! Бабушка сказала: «Давайте назовём Юля». Я почему-то вдруг сказала: «Юля-кастрюля! Ещё сковородкой ребёнка обзови!» А раньше мне ведь очень нравилось имя Юля! Наверное, это оттого, что я поссорилась и подралась с одной вредной Юлей. А, может быть, и не поэтому. «Давайте назовём её Олей, - предложила я. - Во-первых, у Ленина была сестра Оля. Я недавно в книжке про неё читала. А во-вторых, в честь Ольги Ивановны». И почему-то взрослые со мной согласились. Потому что Ольгу Ивановну все любили. А с сестрой Ленина мы, конечно, не были знакомы. Но моя Оля, когда немножко подросла и пошла в школу, именно ленинской сестрой и гордилась.

Пока она была маленькая, мы называли её Лёля или Лёка. А теперь про Лёку все забыли и называют её Олечка — как маленькую. Хотя она давным-давно большая.

Выздоравливай, тушканчик!

Началась Лёкина жизнь совсем не весело — она тяжело заболела. В роддоме ей занесли в незаживший пупочек инфекцию, и чуть было не случилось заражение крови. Малышку забрали в больницу. Почему-то в то время не разрешали мамам лежать в больнице вместе с детьми, даже с новорождёнными. И мама ехала в больницу рано утром, чтобы вернуться поздно вечером, поспать несколько часов и поехать обратно. Мама очень боялась, что без неё с малышкой что-нибудь ужасное случится. А я почему-то всегда знала, что всё будет хорошо! Что это всё нужно просто пережить. Бедная мама очень уставала и много плакала. А я её жалела. И малышку жалела.

Однажды мама пришла и рассказывает:

                Я сегодня открываю пелёнку, а к ребёнку пластырем приклеена баночка! Я чуть не умерла! А это медсестра решила анализ мочи взять! А ещё со мной в палате одна молодая девица, тоже с девочкой. И она всё время говорит ей: «Ты мой тушканчик! Ты мой тушканчик!» Тридцать раз в день! Сто раз в день! И я уже слышать больше не могу про этого тушканчика! Мне хочется её по башке стукнуть!»

                Кто такой тушканчик? - спрашиваю я папу.

                 Это такой маленький зверёк, похожий на зайчика и на мышку, в пустыне живёт и в степи. У него длинные ножки, и он может высоко прыгать, у него длинные ушки, и тоненький хвостик с кисточкой, тоже длинный.

         Я нашла в книжке картинку с тушканчиком. Он очень милый. И маленькую девочку вполне можно называть тушканчиком. Я понимаю — моя мама злится, потому что она нервничает и боится за Лёку, потому что ей тяжело мало спать и ездить в больницу. Скорее бы они уже выздоровели: и моя Лёка, и девочка-тушканчик!

Бифидумбактерин

Лёке в больнице прописали лекарство. Называлось оно бифидумбактерин. И его нужно было срочно найти, потому что после антибиотиков оно было нашей девочке просто очень необходимо. Бабушка у меня была очень-очень активная. И она подключила все свои силы и знакомства, и выяснила, в какое аптеке такое лекарство есть. Приехала туда.

                Дайте мне, пожалуйста, бифидумбактерин.

                Кончился только что, его вон та девушка с длинными волосами перед вами забрала.

          Бабушка ужасно расстроилась. Приехала домой, жалуется мне. А вечером пришёл домой папа. И принёс бифидумбактерин. Оказывается та девушка, что перед бабушкой наше лекарство купила, была с папиной работы. Это он её послал, потому что папа был начальник, и уйти в аптеку просто так не мог. Словом, это самое лекарство нашей Лёке и досталось. И она совсем поправилась и вернулась домой. Ура! Ура! Ура!

 Англичанка и принцесса

Однажды мне приснился сон, что я сижу на уроке английского. И наша англичанка Ольга Сергеевна, которую мы между собой называли Ольгица, что-то говорит по-английски. Говорит, говорит, говорит, а я слушаю, слушаю, слушаю и всё-всё понимаю. А потом я проснулась и увидела, что это наша Лёка, которой тогда не было и года, стоит в своей кроватке и болтает на своём детском непонятном языке. Англичанка!

И что вы думаете, это тоже оказался вещий сон, потому что спустя много лет английский стал её профессией. Она стала и переводчицей, и преподавателем английского. Так что если вам снятся сны про ваших братьев и сестёр — запоминайте — вдруг сбудутся?

Ещё наша Лёка была для меня как большая кукла. Я наряжала её, как принцессу: в красивую мамину ночнушку, на голову — тонкий белый оренбургский платок — как фату, закрепляла его диадемой из искусственного жемчуга. Получалось очень красиво! Дядя Толя фотографировал нашу принцессу. Отличные фотографии! Я их всем показывала. И саму Лёлю всем гостям показывала — какая она умная, и знает буквы, хотя и совсем маленькая. И очень гордилась, что у меня такая классная сестрёнка.

Да и сейчас горжусь.

*  *  *

Много-много всего ещё случилось на новой квартире. Я и сейчас в ней живу. И она давно уже не новая, а старая. И уже красивая-красивая! А я всё равно смотрю в будущее и думаю: «Что там случится, в новой жизни?» Это будущее пока скрывает волшебный солнечный дым.

А ещё я оглядываюсь в прошлое, которое тоже в дымке. Память вредничает, не хочет вспоминать всё подряд. Кое-что стирает ластиком, наверное, тем самым, на котором написано: «26 ноября 1976 года». А я всё оглядываюсь, всё стараюсь вспомнить, чтобы поделиться с вами своим детством.

И я буду ещё вспоминать и ещё рассказывать вам историю за историей. Но уже не сегодня. Хорошо?

 

Рассказы

 

НУ ПРОСТО ЦИРК!

Однажды к нам на работу принесли билеты в цирк. Я, правда, немножко сомневалась: покупать - не покупать? Ведь мне в ту пору стукнуло уже  целых восемнадцать лет. Я сказала:

- В моём преклонном возрасте в цирк, наверное, уже не ходят!

- Купите не себе, купите своим родным и близким, - посоветовала кассирша. - Детям купите.

Родные и близкие дети у нас в семье были такие: моя сестра Оля семи лет и мой брат Миша  трёх лет. Эти дети ужасно обрадовались, когда узнали, что мы идём в цирк. Когда идём? В воскресенье! У нас на работе только и разговоров было, что в воскресенье  - в цирк! Ура! Мы с трудом дожили до ближайшего воскресенья, и, как только оно настало, прямо с утра отправились смотреть представление. На контроле нам доброжелательно улыбнулись бабушки и надорвали билеты. Затем вся процессия остановилась у зеркала. В зеркале отразились: мама, я, Оля с огромными карими глазищами и тёмными косичками и наш маленький крепыш Мишечка. Голубоглазый, со светлыми кудряшками он был бы похож на херувима, если бы не красная рубашечка в белый горошек и неуёмная активность, херувимам обычно не свойственная. Ещё нашего мальчика с рождения отличала страстная любовь к еде, поэтому мимо буфета мы, конечно, не прошли.

Наконец мы в зале! Сидим мы не очень близко, но ничего, видно хорошо. Вот скоро уже и свет будут гасить... Но тут вдруг подходят к нам какие-то недовольные  тётенька с дяденькой и говорят:

- Вы сидите на наших местах. Освободите, пожалуйста.

- Как это, - говорю, - на ваших? Мы на своих местах сидим, вот наши билеты. Смотрите, ряд восемнадцатый и места эти самые.

 - И у нас, - отвечают тётенька с дяденькой, - ряд восемнадцатый и места эти самые. Позвольте на ваши билетики поближе посмотреть.

- Пожалуйста, - говорю, - смотрите.

- Ах, вот что, - говорит тётенька, - у вас билеты-то на двадцать седьмое октября, а сегодня - только двадцатое. Вы должны были на следующей неделе приходить, а пришли на этой.

- Они, наверное, злонамеренно хотели по этим билетам два раза представление посмотреть, - возмущается дяденька.

- Ничего мы не хотели, - обиделась я. - Мы воскресенья перепутали.

- Злонамеренно хотели или перепутали - это нам не важно, - говорит тётенька. Вы на наших местах сидите. На следующей неделе придёте - тогда сюда и садитесь, а сейчас освободите, пожалуйста.

Вылезли мы в проход. Стоим и думаем, что теперь делать. Ехать домой совсем не хочется, тем более, что билеты нам при входе уже надорвали.

Тут подходит к нам бабушка в синем костюме. Там в цирке такие специальные бабушки бывают - они помогают зрителям на свои места садиться. Подходит к нам такая посадочная бабушка и спрашивает, зачем мы в проходе стоим. А мы ей про свою печаль рассказываем.

- Знаете что, - говорит посадочная бабушка, - вы пока  на ступеньки садитесь, а во втором отделении я вас на первый ряд посажу. Там будет подсадка сидеть. А когда они, подсадки то есть, свой номер исполнят, места освободятся, и я вас туда усажу. Вы только подойдите ко мне в антракте.

На ступеньках сидеть оказалось даже ещё лучше, чем на местах, потому что ничьи головы впереди не маячили и арену не заслоняли.

Интересно было, конечно. Дрессированные собачки в юбочках плясали, гимнастка в белоснежном костюме кружилась под самым куполом в луче серебряного света, а от клоунов мы хохотали всё время.

 Потом был антракт, и арену превратили в самый настоящий бассейн! И напустили туда много-много воды зеленоватого цвета!

- Ну вот, - сказала нам посадочная бабушка в синем костюме. - Видите сбоку стульчики стоят? Здесь будут артисты наши подсадочные сидеть. Они сразу после первого номера уйдут, а вы сядете. А пока вы вот тут на ступенечках посидите.

 И вот начинается второе отделение. Мы уселись прямо перед самым бассейном. Рядом с нами на стульях сидят мужчина и женщина. Они чинно смотрят представление - маскируются под обычных зрителей (мужчина даже сетку с продуктами в руках держит - для конспирации!). Их в зал специально подсадили, как шпионов. И во всём огромном зале никто, кроме нас, не знает их тайны!

А в бассейне, прямо рядом-рядом с нами, плавают чёрные узенькие тюлени и огромные толстые коричневые моржи с усами. Они фыркают, ныряют, а потом вылезают на бортик, машут ластами и крутят на носу мячик. Ах, хорошо, что я перепутала дни! Разве мы со своего восемнадцатого ряда могли разглядеть, какие у моржа усы?! Даже брызги летят прямо к нам - вот как мы близко!

И тут появились клоуны! Они мчались по кромочке бассейна, крича и размахивая руками. Ух ты, здорово: они примчались прямо к нам! Первый клоун вытащил из кармана мячик и бросил второму, а второй - первому, и тут первый пошатнулся... Ой, мамочки! Он с воплем плюхнулся в воду! Второй клоун стал в панике носиться туда-сюда по бортику.

- Помогите! Спасите! Тону! - верещал первый клоун.

Второй с готовностью протянул ему руку:

 - Держи! Хватайся!

 Первый ухватился и дёрнул... Да что же это! Второй клоун не удержался и тоже бултыхнулся в бассейн, подняв целый фонтан брызг.

- А-а!  Я не умею плавать! Вытащите меня! - голосил теперь и второй клоун.

На помощь бросился наш сосед с продуктовой сеткой. Он отшвырнул свою сетку, засучил рукава и протянул руки клоунам. Клоуны ухватились, дёрнули и... "отзывчивый зритель" (как все о нём думали) тоже полетел в бассейн.

- Безобразие! - закричала "его жена". - Саша! Саша! Спасите! Помогите!

Она бросилась спасать "мужа". И вслед за ней с визгом бросился... мой трёхлетний братец. Мама ринулась за ним. Мы с Олей тоже подскочили и принялись ловить его, точно таракана. Он уже почти нырнул в бассейн, когда маме удалось схватить его за штанишки. Брат орал, вырывался и брыкался - он рвался на выручку! Мамины силы были на исходе - удержать этого активного ребёночка мог не каждый! И тут маму осенило: единственное, что сейчас может отвлечь её мальчика от водного поля боя - это ЕДА!"

Она с ловкостью фокусника выхватила из сумки бутерброд. Брат припал к нему и... забыл о клоунах, о воде, о моржах и вообще обо всём на свете. В этот волшебный миг он помнил только о бутерброде. Аппетитном бутерброде с сыром и с маслом.

 Пока он жевал, клоунов и подсадку выловили из бассейна. Мокрый Саша ругался, как будто он настоящий зритель, его ненастоящая жена причитала и вытирала ненастоящие слёзы. Они отправились сушиться за кулисы, а мы тем временем сели на их места. И всё представление с этих мест посмотрели.

Вот такой был цирк!


ЧУР, НЕ Я РЕТРОГРАД!

 

Когда ребята спрашивают меня, как я умудрилась придумать весёлые учебники по русскому языку, я всегда вспоминаю одну историю.

На заре туманной юности меня ни за что ни про что обозвали ретроградом, то есть человеком, который выступает против всего нового. Я тогда училась на четвёртом курсе пединститута и проходила педпрактику в школе: вела уроки русского языка и литературы в одном на редкость спокойном классе. Там никто не бузил, не ходил на ушах, не пытался сорвать урок. Для седьмого класса явление редкое, почти невероятное. И вот однажды нам сообщают, что в этом моём седьмом классе будет проводить урок профессор из другого города, и мы, студенты, должны этот урок посетить. Профессор этот вроде бы придумал какую-то очень оригинальную идею обучения детей и даже написал новый учебник. Из газеты "Известия" специально приглашён дяденька-журналист, чтобы он этот самый новый метод осветил в хвалебной статье. Народу на открытый урок пришло много. Студенты расселились сзади на стульях, а я подсела к мальчику Сереже - его сосед в тот день то ли болел, то ли прогуливал.

Звенит звонок и на пороге появляется женщина, немного похожая на фрекен Бок из мультфильма про Карлсона: тоже полная и тоже с пучком. Это она и есть профессор. Она сразу сообщает, что русскому языку в нашей стране учат совершенно неправильно, и вот теперь-то она всем нам покажет, как надо.

Сначала дети разбирали слова по составу, а потом "фрекен Бок" громогласно объявила:

- А сейчас к доске пойдёт... Иди вот ты, девочка. Бери мел, рисуй. "Маленькая круглая голова..." Рисуй, девочка, голову. И вы все рисуйте. Где? Прямо в тетрадях рисуйте. Ну, что у тебя, девочка? Нарисовала? Хорошо, садись. Теперь вот ты, мальчик. Иди к доске. Рисуй. "Крепкая упругая грудь..."

Мы всем классом пририсовали к голове грудь - кто какую себе представил. Думаю, варианты были разнообразные. Я нарисовала накачанный мужской торс с широкими плечами.

- Теперь рисуем кривые короткие ноги, - скомандовала "фрекен Бок".

Я пририсовала к груди кривые мускулистые ноги в сапогах.

- Странная какая-то тётенька, - пожал плечами Сережа, с которым я сидела. Он тоже пририсовывал ноги к груди.

- Острые сильные крылья! - объявила профессорша.

Боже! У этого чудовища ещё и крылья!

- И последнее: рисуем короткий клюв. Вот ты, девочка с косичкой, иди, пририсуй клюв. Как ты думаешь, кто получился?

У меня получилось ужасное существо: с крепкой маленькой тупой головой, кривоногое, с волосатой грудью, в сапогах, да к тому же с крыльями и клювом. Конечно, когда профессорша сообщила про крылья и клюв, мы стали смутно догадываться, что она с самого начала имела в виду птицу, но почему-то заранее об этом не предупредила.

- Девочка, я спрашиваю, как ты думаешь, кто это получился?

- Я думаю, утка, - сдавленно пробормотала девочка.

- Какая же это утка?! - искренне возмутилась "фрекен Бок". - Садись, "три"! Посмотрите, дети, подумайте, кто это?

Наш спокойный дисциплинированный класс громко гудел, обсуждая странности новой гениальной методики.

- Кто это? - взывала профессорша. - Внимательно посмотрите! Это же лас-точ-ка!

Таким же оригинальным способом - по частям - на доске были нарисованы ещё две птицы. Семиклассники уже во всю расхаживали  по классу и разговаривали вслух.

- Да, чудная всё-таки тётенька, - опять сказал Серёжа. - А главное - непонятно, при чём тут русский язык.

Мне это тоже не было понятно.

И тут наконец прозвенел звонок-избавитель. Мы, студенты, вместе с журналистом и "фрекен Бок" вышли в коридор.

- Вы поняли теперь, как надо преподавать? - допытывались журналист и профессорша.

Мы подавленно молчали.

- Вы должны бороться с вашим профессором Козловым! - настаивала "фрекен Бок". - Ваш профессор Козлов не даёт нам распространять нашу гениальную методику!

Я мысленно представила себе "нашего профессора Козлова". Внешне он  напоминал весельчака У из мультфильма "Тайна третьей планеты". "Нашим" он назывался потому, что преподавал у нас в институте. Среди студентов он славился тем, что на экзаменах ставил неслыханное количество двоек и троек.

- В интересах детства, в интересах языка нации, в интересах страны вы должны бороться с вашим Козловым! - патетически произнесла "фрекен Бок". - Вы будете бороться? Что вы молчите? Будете или нет?

- Но как можем мы, студенты, бороться с профессором? - осторожно спросила я (а про себя добавила: да-а, за такие уроки только и бороться!)

- Вы ретрограды! - сурово произнес свой приговор дяденька-журналист. - Такие же ретрограды, как ваш Козлов!

И тогда я расплакалась. Как маленькая. До того мне стало обидно, что меня объединили в одну компанию с весельчаком У, в учебниках которого не было совсем ничего весёлого - они с детства вызывали во мне смертную тоску.

- Ну какой же я ретроград?! - думала я, размазывая слёзы. - Я ещё на втором курсе, когда преподавала в школе, всё время рисовала на доске. Только не странных кривоногих ласточек, а дядюшку Глагола, который так много дел сразу делает, что кажется, будто у него много рук и ног и его сыночка Деепричастие, который помогает папе - выполняет добавочное действие... Я с этого свой первый в жизни урок начала... А ещё я рисую волшебника Имя Существительное, который превращается в разные предметы: в собачонку, в коня, в цветок... Рисую художницу Прилагательное, которая эти предметы раскрашивает, и тогда собачонка становится пятнистой, конь - гнедым, цветок - лазоревым...

Дяденьке - журналисту стало неловко, что он своими словами довел меня до слёз, и он принялся утешать меня.

Прошло три года, и я написала свой первый весёлый учебник по русскому языку "Здравствуйте, Имя Существительное". И с тех пор не могу остановиться - всё сочиняю и сочиняю дальше. Дяденька-журналист, вы слышите, я - не ретроград!

 

Хрюхрюси - сын Сумаси

Мы с Зиной сидим на полу. Зине 5 лет. Она - моя двоюродная сестрица.

- Я работаю над книжкой, - говорю я, - а ты рисуй.

И даю ей фломастеры и бумагу. Полминуты тихо. На листочке появляется цветок с точками посередине.

- Это подсолнух, - объясняет Зина. - А это Хрюхрюси.

И рисует что-то похожее на табуретку с головой.

- Кто?

- Хрюхрюси! Хрюхрюси же!

- А он откуда? Из мультфильма?

- Откуда же ещё?! - возмущается Зина.

В самом деле - дожить до таких лет и не знать этого мультфильма!

- А Хрюхрюси - он ослик что ли? - осторожно спрашиваю я, когда на голове, приделанной к табуретке, появляются глаза, нос и улыбка.

- Ты что! Хрюхрюси - это сын Бабаси!

- А Бабаси - кто?

- Бабаси - муж Сумаси!

Ещё не легче!

- А Сумаси-то - кто?

- Ты глупая какая, Таня! Я же говорю: Сумаси - жена Бабаси и мама Хрюхрюси. И дочка Зумпуси.

- А Зумпуси-то кто?

- Бабушка Хрюхрюси. И подружка Жумкуси. И ещё там был плохой король Караби. Он хотел съесть Сумаси. Она от него убегала через колючие кусты, - объясняет Зина, пририсовывая к табуретке Хрюхрюси хвост.

- Боже мой, но все они: Хрюхрюси, Бамбаси, Сумаси, Кукареси и другие - они - КТО? Люди? Собаки? Зайцы? Лошади?

- Какая ты, Таня, непонятливая! - кричит Зина. - Они же - львы!!!

                                  

                                        *          *          *

Зина просит меня ещё и ещё перечитывать эту историю, записанную по свежим следам. И каждый раз хохочет до слёз. А в конце говорит:

                Какая ты, Таня, смешная!..

Подклад

Сестра моя Оля с мужем перевозили вещи. Они переезжали к нам, поэтому баулы с одеждой, техникой, обувью — словом, всем нажитым за много лет, перевозились в нашу квартиру. Куда будем ставить посуду? Выкинем с кухни все ненужное старьё! И Оля занялась инвентаризацией.

Поздно вечером она вошла в мою комнату, держа в руке что-то странное: две палочки, связанные между собой нитками, к ним примотаны какие-то перья жуткого вида. То ли от курицы, то ли от вороны... У нас вообще-то только попугай. И это точно — не его!

                Что это? - спросила Оля, держа «ЭТО» двумя пальцами.

                Не знаю! Это не моё!

                Откуда это у нас? Я в буфете нашла.

        И тут меня осенило! Это подклад! Вы знаете, что такое подклад? А я знаю! Я всё время смотрю передачи про экстрасенсов! Подклад — это какая-нибудь гадость, которую специально подкладывают человеку, чтобы он заболел и поскорее умер. При этом произносят всякие заклинания — колдуют, в общем.

                Что делать? - спросила Оля.

                Руками только не трогай!

                А чем трогать? Я уже взяла! Уже держу!

                Ну не знаю, перчаткой какой-нибудь...

                Так уже взяла! - в отчаянии крикнула Оля. - Делать с ним что?

                Сейчас посмотрю в интернете. Так. Ага. Надо отнести на кладбище и закопать в центре кладбища или в могилу только что захороненного человека. При этом трижды прочитать заговор:
«Вещам этим здесь место! И тому, кто мне их подбросил - здесь место!..»

                Я ни на какое кладбище не поеду! Время половина двенадцатого! Темно на улице! Сама иди — в свежую могилу подсовывай!

                Подожди, я посмотрю. Может, есть способ попроще. Вот: «Сразу же возьмите заранее заготовленный маятник из куриной лапки и начните вращать им над подкладом против часовой стрелки. Одновременно нужно представлять, как злая сила словно цепляется за когти и виснет на них. Ни в коем случае не останавливая вращение, отнесите лапку к порогу соседа и положите в ранее выкопанную ямку».

                Ты издеваешься? - чуть не плакала Оля. - Какая лапка! Какая ямка!

                Здесь еще есть, - утешила я, - слушай: «Вынесите эти предметы за пределы двора, отнесите на перекресток трех дорог и сожгите. В костер добавьте сандал, полынь и осину. Просто выбросить — ни в коем случае нельзя».

                Сандал еще какой-то! Откуда у нас сандал? Где я тебе  перекресток трех дорог возьму? Тут машины ездят всё время, на перекрестках!

                Да ладно, иди к помойке и там сожги!

                А дома нельзя? Или на балконе?

                Ты что, с ума сошла? Дома — это самое страшное! Дым отравленный всё пропитает — все умрем! А на балконе — к нам соседи сбегутся, ещё и пожарных вызовут! Иди, говорю тебе, у помойки сожги.

                Там снегу по колено! И холодно, мороз! Не хочу на улицу! Сама иди сжигай!

                Почему я?

                Потому что это тебе подложили!

                А почему мне?

                Ну ты же здесь жила!

                Ну и что, что я? Ты здесь тоже бывала! И ты все равно уже потрогала. Теперь надо «родниковой водой обрызгать место, где был найден предмет, желательно окурить можжевельником, зверобоем или полынью. Затем тщательно помыть руки проточной водой, принять душ и облить себя ведром холодной воды».

       Оля чуть не плакала. И тут в коридор вышла наша няня из Молдавии, Марья Васильевна, Маша. Она то приезжает к нам, то уезжает. Вместо неё приезжают и другие женщины, но Машу мы любим, как родную.

                Маша, вы не знаете, что это? - спросили мы и показали свою страшную находку.

                Знаю, конечно, - сказала Маша. - У нас такими штуками пироги сверху смазывают. Яйцом. Чтобы румяная корочка получалась.

                Ура! - закричали мы с Олей. - Значит, эту шутку нам привез кто-то из наших нянь — для пирогов! И можно не сжигать её на перекрестке и не закапывать в свежую могилу, окуривая сандалом! Какое счастье!

И — чтобы вывод в конце...

                Нам задали сочинение, - сын объявил это, как всегда, ночью. - Рассказ в рассказе. Какая-то особенная история. Расскажи мне такую историю. А я запишу. И — чтобы вывод в конце.

                Хорошо, - сказала я. - Такая, например. Мне её рассказала Людмила, моя подруга, помнишь, приходила к нам? Когда она была маленькая, у них в посёлке была хромая девушка. Даже не девушка — девочка, старшеклассница. И некоторые ребята её дразнили. Но больше всех дразнил её один парень, самый красивый, он всем девчонкам нравился. Просто проходу ей не давал, насмехался. А потом случилось вот что. На день рождения родители подарили ему мопед. По тем временам — очень дорогой подарок. Ни у кого больше такого не было. И на этом мопеде он попал в аварию. И повредил ноги, и стал хромым. Это о чём? О том, что то зло, которое мы делаем, возвращается к нам. Закон бумеранга. Знаешь, что такое бумеранг?

                Знаю, естественно. Его кидают, а он прилетает обратно.

                Ну вот, это кармический закон. Всё возвращается.

                И это вся история? Расскажи ещё что-нибудь.

                Ладно, ок. У меня когда-то была ученица, которая меня изводила. Я тогда после института только была. Меня все дети любили, провожали домой всем классом. И я к ним — со всей душой. Я не ожидала, что кто-то будет меня доводить. Никогда такого не было.

                И?

                Что за дурацкое «И?»? Садилась она передо мной, прямо перед учительским столом и начинала вопросы всякие каверзные задавать, подначивать всячески, провоцировать... Пока не выведет на крик, не успокоится. И получалось, что я не на неё кричу, а вроде — на весь класс. Я очень переживала. Мне совсем не хотелось кричать. Мне хотелось всё — по-доброму.

Перед моими глазами встал пронизанный солнцем день 1 сентября, когда я получила классное руководство над этим 7 «А», огромная охапка букетов, таких красивых, и как я с городостью несла их домой. И ещё — день учителя. И трогательная открыточка с рисунком — фломастерами — это, кажется, Оксана:  нарисована пчёлка, и надпись: «Мы вас любим!» Медаль на ленточке — Костя сам выпилил лобзиком и выжег надпись: «За труд»...

                Почему же ребята за тебя не заступились?

                Они разделились. Мальчишки — за меня. Девчонки — за неё. Её звали Валя. Валя Брызгалова*.  (*Имя в рассказе ненастоящее.)

                Имя сволочи. Я напишу в сочинении. Пусть все знают. Но я не понимаю, почему ты ей не ставила двойки?

                Какое я имею право ставить двойки? Я ставлю оценки за знания, а со знаниями у неё всё было в порядке. Я не могу ставить за поведение двойку в журнал!

                Ну написала бы ей в дневник целую страницу!

                И что? Вспомни, в первом классе ты каждый день приносил замечания и двойки по поведению. Это как-то на тебя повлияло?

                Нет. Ну я не знаю. Тогда ты должна была её выгнать из класса.

                После меня к ним пришла другая учительница, ещё моложе меня, студентка. Так она её выгоняла в самом начале урока, после «здрасте». И так — каждый урок.

                Вот! Почему ты так не делала?

                Я считала, что я не имею права. Ребёнок пришёл в школу учиться. Я должна дать знания...

                А если ребёнок — гадина?

                Ну я же взрослый человек, я должна быть выше этого, я должна справляться... И мне казалось, что можно всё решить по-хорошему.

                Ты просто гипердобрая и наивная до глупости! - кричит сын. - Ты должна была поставить её на место! У учителя должно быть два оружия: добро и зло. А у тебя было только добро! Это не работает, ты понимаешь? Надо было её как-нибудь обозвать, чтобы её все потом задразнили.

     Ты что, с ума сошёл? Как учитель может специально кого-то дразнить?

Ну не знаю. Ты помнишь, историк мою тетрадку потерял? Так он думал, что это не он, а я её потерял, и всё время меня изводил. Сказал однажды: «А ты белые колготки не забыл?» Как будто я девчонка! А потом он нашёл мою тетрадку у себя дома. И не извинился даже. Сказал только: «Сюрпрайз!» Знаешь, как было обидно? Ребята меня несколько раз подначивали с этими колготками.

А почему же ты ему ничего на это не сказал? Почему не ответил, не дал отпор?

Ну мам, он же учитель!

Вот именно, что он учитель! И учитель не имеет права так говорить ученикам!

 Мне и в голову не могло прийти, чтобы эту Брызгалову как-то дразнить! Это даже и не обсуждается. Я надеялась, что смогу с ней договориться.

А на родительском собрании... Почему ты не жаловалась родителям?

У неё мама была на инвалидной коляске. Она не ходила на собрания. А у папы была онкология.

                Это что такое?

                Это рак.

                Офигеть! Это она их, небось, и довела!

                Ну, во всяком случае, они оба заболели после её рождения. А ещё у неё были суицидальные настроения.

                Как пишется «суицидальные»?

                Напиши: «Мысли о самоубийстве».

                Не, мне нравится именно это слово!

                Су-и-ци-даль-ны-е, - говорю я с нажимом на каждую букву. И вспоминаю это самое Валино сочинение, где мальчик стоит на крыше и собирается спрыгнуть вниз, потому что в доме его матери «холодно, как в могиле». Я это до сих пор помню. И как я уговаривала Валю, что жизнь всё равно прекрасна, что для мамы она — единственное и самое главное. Но разве она меня слышала? Она слушала и отвечала так: «Мне нравятся наглые люди. Которые могут убить, а потом об этом не думать». Я ей рассказывала про Раскольникова. Про то, как он убил старуху и надеялся об этом не думать — не получилось. Но Валя была на своей волне. И у меня было чувство, что я говорю со стеной.

                Да, неслабо! А ты могла родителям позвонить?

                Я звонила. Вообще папа приходил на собрания. А с мамой — да, я говорила по телефону. Я их всех жалела. Тем более, что я сама уже тогда болела и плохо ходила. И понимала, что впереди у меня — тоже инвалидная коляска. Очень тяжело было тогда работать: сил нужно было много, а у меня их почти не было.

Да, было совсем трудно. Я приходила домой и падала на диван. Хотелось плакать, очень, но сил на это не было. Пойти поесть — тоже не было. И так лежала, пока немножко не отойду. Остро нужна была тишина и темнота... Плохо было всё время. На переменах я запиралась в классе, чтобы хоть немножко прийти в себя. Однажды забыла отнести в учительскую журнал, так физручка чуть не выломала дверь. После этого я запираться перестала. Сидела в учительской, там всё же потише.

          А потом в школе появился Мишка, Михаил Алексеич, молодой учитель, студент. Мы работали в одном кабинете: я в первую смену, он — во вторую. И мы, конечно, подружились. Он учился на филфаке, который я только что закончила. У нас была куча общих преподавателей и общих тем для разговоров. А вообще мы задружили после такого случая. Ко мне на открытый урок пришла завуч, Ариадна Сергеевна. Сам урок прошёл вполне удачно. Единственно, под задней партой обнаружилась шелуха от семечек, а на предпоследней парте было что-то накалякано. Ариадна Сергеевна меня отругала. А я разревелась, конечно. Я тогда и так болела, да ещё все силы мои уходили на то, чтобы провести интересный урок, чтобы весь класс слушал, и работал, и был вовлечён... А следить, калякает ли кто-нибудь на парте, я совсем не могла — не до этого было. Мишка тогда сказал: «Не плачь, наш кабинет будет самым лучшим!»

          - Когда я брала больничный и не ходила на работу, Мишку ставили на замену в мой класс. Ну и Брызгалова в него влюбилась.

         - Сколько ей лет-то было, твоей Брызгаловой?

Двенадцать. Как тебе сейчас.

Вот дура! А учителю сколько было?

Мишке-то? Девятнадцать, кажется.

А тебе?

                Двадцать три. Так вот Валя стала за Мишкой тенью ходить. Он её даже бояться начал. Она, как в «Ну, погоди!» заяц железный, робот, помнишь? «Заяц — волк — заяц — волк!» Вот так же, из-под земли появлялась. Встанет и смотрит. Домой к нему приходила.

                А к тебе?

                И ко мне тоже так приходила. Якобы вопрос какой-нибудь задать. Спрашивает, а сама улыбается: я ведь понимаю, что она знает ответ. И она понимает, что я это понимаю. Просто так приходила, чтобы прийти.

                И ты её в дом пускала?

                Нет, я к ней выходила, к лифту.

                Сумасшедшая она какая-то!

                Энергетический вампир.

                Это как?

                Ну, человек, который выводит другого на крик. А потом подпитывается энергией крика, скандала, или если другой человек нервничает, плачет... Но это всё лирика. Хуже было другое. Вале хотелось, чтобы её обожаемый Михал Алексеич чаще приходил к ним на замену. И для этого я должна была заболеть. Какой отсюда вывод? Нужно меня довести, чтобы я заболела. Мне же нервничать было нельзя.

                Мама, ты тоже дура! Надо было увольняться оттуда.

                Я и уволилась потом, когда ноги перестали ходить. Села дома, на инвалидности, в двадцать четыре года.

                А этот твой Мишка?

                Мы продолжали дружить. Кстати, он первый выкатил меня на коляске из дома, чтобы я могла погулять. Я ужасно стеснялась тогда.

                 Чего стеснялась?

                 Себя на коляске.

                А чего такого?

                Это ты привык, ты меня другой и не видел. А я раньше была красивая девушка, молодая. Мне трудно был принять себя в таком виде. Но и на улицу выйти очень хотелось. А Мишка сказал: «Чего ты стесняешься? Ты что, украла что-нибудь?» И мы пошли в ближайший лесок, ну, через дорогу, где теперь больница. И с нами ещё Ксюшка, Ира и Наташка — тоже учительницы из нашей школы. На меня в коляске все оглядывались. Проехал троллейбус — и все пассажиры повернулись, как по команде. И мне хотелось втянуть голову в плечи, но я держалась — не подавала виду. Было солнышко, синее небо, на берёзах только распускались листочки. И несмотря ни на что, я была счастлива. Так я стала выходить из дома.

          А через несколько лет мне позвонила Брызгалова. И сказала: «Я звоню извиниться перед вами. Я вас специально доводила. Я всегда считала, что больных надо добивать. Это у меня от мамы. А недавно у папы был приступ, он чуть не умер. И я тогда представила, как мне будет без него плохо. Мне стало стыдно. И я решила вам позвонить».

                Ничего себе, «больных надо добивать»! По-моему, она не извиниться позвонила, а сказать тебе гадость. Не верю я в её извинения.

                Честно сказать, я тоже.  Но я начала — про закон бумеранга. Уже двадцать пять лет прошло. У Вали Брызгаловой отнялись ноги, она сидит дома практически безвылазно. Живут они вдвоём с мамой, которая тоже на коляске; папа от них переехал. Детей у Вали нет... Такие дела.

                Офигительно! Да... Ну слушай, мы-то с тобой не сидим, мы путешествуем, ты выступаешь, в институт ездишь... Кстати, а в Италию мы какого вылетаем?

                Восемнадцатого.

                Ок! Ма, а можно, я так и закончу сочинение: «Не рой другому яму — сам в неё упадёшь»? Чтобы вывод — в конце...

Не люблю я всё немецкое...

1 мая 2015 года мы с сыном сидим в аэропорту немецкого города Гамбурга. Лететь собираемся в Москву после морского круиза вокруг Европы. Позади Италия, Испания, Португалия, Великобритания... И вот, наконец, мы в Германии. Жалко, Гамбург увидели только из окошка машины. До вылета мало времени.

Я не могу ходить — у меня электрическая коляска, поэтому, чтобы попасть в самолёт, мы ждём службу сопровождения аэропорта.

На соседней скамейке сидит семья бывших наших. Стареньких бабушку и дедушку провожают в полёт взрослый внук — парень лет двадцати пяти с маленькой бородкой, дочка старичков, седая крупная женщина, на вид — около шестидесяти, и её муж, тоже немолодой уже, лысый человек. Старушка с весёлыми карими глазами, и серо-седыми кудряшками, одета в красную куртку с чёрным рисунком.

- И всего-то 50 рублей, то есть 50 евро. Если б я раньше знала, я бы конечно!.. А то столько хлопот! И всего 50 рублей! - доносятся до меня её слова.

Старичок ходит медленно, опираясь на ходунок с колёсиками, поэтому он тоже, видимо, ждёт службу сопровождения, как и мы. Лицо у него одутловатое и малоподвижное, голубые глаза смотрят в одну точку. Одет в коричневую куртку и ярко-синие джинсы. Но что мне ужасно в нём не нравится — это его коричневая кепка с длинным козырьком. Она напоминает мне фуражку от фашистской формы военных лет.

Времени до вылета ещё много, служба сопровождения всё не идёт. И я разглядываю это семейство и размышляю о разном.

«Не люблю я всё немецкое. Язык, например, кажется мне грубым и ужасным. Каждый раз, когда кто-то говорит по-немецки, что-то внутри меня сжимается, я мысленно втягиваю голову в плечи. То ли это генетическая память, то ли — влияние фильмов, спектаклей и книг, которыми пропитано всё наше детство. Если немцы — значит, фашисты. Если говорят по-немецки — значит, будут бомбить и стрелять.

В этом году — 70 лет Победы. Сегодня — 1 мая, а через неделю — уже 9-ое. Будет торжественный парад на Красной площади. Юбилей! Будем отмечать.

Моя мама Ляля родилась с 1941 году. Дедушка, её папа, ушёл на фронт сразу. Когда мама его увидела, ей было года три или четыре, она испугалась и заплакала — пришёл незнакомый дядька в форме. Бабушка хотела маму не рожать, когда война началась. Испугалась: как она — с младенцем? Но, к счастью, уже было поздно. Мама родилась в декабре, пятого числа, в день разгрома немецких войск под Москвой. А то без мамы никого бы из нас не было: ни меня, ни сестры Оли, ни брата Миши, ни моего сына Виталика, ни племянниц: Алёнки и Аринки.

В эвакуации в Уфе они бедствовали. Девятилетний мамин брат Толя ходил на рынок — приносил молоко, замороженное кругами. Молоко — для маленьких: для моей мамы Ляли и её двоюродного брата Вовки.

Мой папа Гена, тогда четырёхлетний, ходил с миской к немецкой полевой кухне. Немцы в начале войны не зверствовали. И даже подкармливали наших ребятишек. Еда была — капуста с мясом. Папа относил её домой, на всех. В семье тогда детей было трое: шестилетняя Рита, папа и двухлетний Витьканя.

Уже нет в живых ни бабушек моих, ни дедушек. Нет даже мамы и папы — детей войны. Но война — ожог на моём сердце. И я не люблю немецкий язык.

Мой сын Виталик учит его в школе. И говорит, что не любить язык и целую нацию — это тупость. По большому счёту я с ним согласна — головой. А сердце всё равно болит. В этой ситуации самое нелепое, что наши предки — немцы. Немецкие переселенцы петровских времён. И фамилия Рик — немецкая.

«Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше», - думала я, когда мы ехали на машине по Гамбургу от нашего круизного лайнера до аэропорта. К слову сказать, на лайнере было полным-полно стареньких немцев. И не могу сказать, чтобы я их ненавидела. Нет, конечно. Старички и старички.

Гамбург — уютный красивый городок, с прекрасным парком, милыми нарядными домиками, деревьями, утопающими в розовых, белых и сиреневых цветах. Жить здесь, наверное, приятно.

- Город во время войны почти целиком разбомбили, - рассказывал нам молодой мужчина, который вёз нас в аэропорт, - остался только один район. Что он сохранился, это... как правильно сказать по-русски?.. это просто невероятно. Я сюда ребёнком переехал. Иногда слов не хватает.

Мужчину звали Саня. И я подумала, что младшего брата моей приятельницы Оксанки Миллер, уехавшей в Германию в девяностые, тоже звали Саша. И мне ужасно захотелось его спросить, не брат ли он Оксанкин. Но я сдержалась. Это глупо! Уезжали люди тысячами. И Саша — имя нередкое.

Люди искали лучшей доли, ехали сюда, устраивались, пускали корни. Уехал мой бывший поклонник Лёвка, уехала однокурсница Анюта с семьёй... Уезжали — навеки. Безвозвратно. Уезжали — как умирали. Тогда казалось, что ни вернуться, ни встретиться будет уже нельзя.

А наши предки когда-то вот так же перебрались в Россию, открыли булочную...

«И хлебник, немец аккуратный,

В бумажном колпаке, не раз

Уж отворял свой васисдас».

          Это Пушкин, если вдруг кто не знает, отрывок из «Онегина». А васисдас — это форточка.

А прадед мой и дед воевали и в первую мировую и в Великую Отечественную — уже за нас, за Россию. С немцами воевали. Деда моего звали Вильгельм. На самом деле у него было пять имён по паспорту. Как немцам и положено. И первое имя было Николай. Но никто никогда Николаем его не звал. А звали Вилей, Вильгельмом. И папино отчество было Вильгельмович. Я вот часто думаю: как повезло, что деда Вилю не сослали, не репрессировали, больше того — оставили  для подпольной работы, когда город Калинин заняли немцы. А потом дед ушёл в партизаны, после был танкистом...»

Я отвлекаюсь от своих мыслей о войне и переездах. Службы сопровождения всё нет. И я иду и жалуюсь сотруднику аэропорта: высокому лысому немцу в больших очках. Он вежливо говорит по-русски, что ему это тоже не нравится, но у службы много работы, поэтому — ждём. Он говорит по-русски не очень. И понимает тоже не очень. Но спасибо, что так. Вообще он дядька доброжелательный. И по-своему мне сочувствует.

В этот день у нас случилось ещё одно приключение — я забыла на лайнере наши паспорта. И ещё один сотрудник аэропорта, бывший наш, готов был помогать нам — звонить в консульство, чтобы подтвердить наши личности. К счастью, паспорта нам привез наш замечательный гид, Геннадий Семёнович. Оказывается, он в своё время воевал в Афганистане. Никогда бы не подумала! Он одессит, мирный, милый человек в очках, невысокий, худенький, рассказывает интересно... И что он — бывший солдат... Вот ещё одна война, которая обожгла душу. Сколько наших ровесников полегло там!

Я стряхиваю с себя грустные мысли. Время до вылета стремительно сокращается, а службы сопровождения всё нет и нет. Бывший наш куда-то ушёл. Остался только высокий лысый в очках. И я снова жалуюсь ему.

Я опять думаю о немцах. Единственно, что меня с ними примиряет — это немецкие туалеты, чистые, как операционные. Когда я первый раз попала в Германию — фотографировала их — культурный шок как-никак...

Наконец служба сопровождения появляется. Это белёсый тощий парень в круглых гарри-поттеровских очочках. Я пересаживаюсь на казённую коляску, чтобы мою, электрическую, сдать в багаж. Дедульку в противной, почти фашистской кепке тоже сажают на коляску, и мы едем на посадку. Кудрявая бабулька в красной куртке и мой сын семенят следом. Времени до вылета — пять минут.

В конце концов мы притормаживаем посреди коридора. Парень из сопровождения катит на коляске деда, но не знает, где наш выход в самолёт. Меня катит мой сын, и он, конечно, тоже не знает, куда идти. Время истекло. Самолёт уже должен улететь. Мы опоздали. Парень что-то бормочет на малопонятном плохом английском, что он всего-навсего делает свою работу. Я на русском кричу, что он плохо делает свою работу, раз мы до сих пор не на борту. И что — где их хвалёная немецкая пунктуальность? И что у нас в России такого безобразия не бывает. Парень, конечно, ничего не понимает. Только видит, что я злюсь. А я не просто злюсь, я — в отчаянии! От бессилия я кричу на весь длинный коридор по-русски:

- Помогите кто-нибудь! Нам надо лететь! Мы не знаем, куда идти!

И чудо случается. К нам подходит девушка из наших и говорит:

Вы — в Москву? Тогда вам на двадцатый выход.

Спасибо! - кричу я, и мы бежим на двадцатый.

Словом, мы успеваем! Но только потому, что вылет задерживается на 40 минут.

Я пересаживаюсь на узкую коляску, чтобы проехать по проходу между рядами в салоне самолёта. Неизвестно откуда взявшаяся немка — ещё одна сотрудница сопровождения, отталкивает мои руки от коляски. «Фашистка Барбара из «Семнадцати мгновений весны»! - злобно думаю я. – Эта Барбара в фильме младенчика на морозе держала — пытала его мать, радистку Кэт. И эта — фашистка!» Я чувствую себя пытаемой радисткой и уже ненавижу врагов, но тут, как из-под земли появляется тот самый бывший наш, который хотел звонить для нас в консульство. Он говорит, чтобы я не волновалась, что времени у нас достаточно. И помогает мне перелезть на узкую коляску. Выдыхаю. Можно жить!

В полёте я сплю. В Шереметьево мы опять ждём сопровождение — уже наше. Дедулька встаёт и с палочкой идёт к выходу. Но потом возвращается. По трапу ему идти тяжело. Нужно ждать амбулифта — специального подъёмника.

А нас-то заберут? - беспокоюсь я. - А то дедушку посадят на коляску и укатят. А мы останемся.

Не волнуйтесь, - улыбается стюардесса. - Мы предупредили, что вас двое.

Приходит милый чернобровый парень, помогает нам выбраться из самолёта. Мы тепло прощаемся со стюардессами и вышедшим из кабины командиром корабля. Ура! Мы на родной земле!

В амбулифте бабулька интересуется, почему мы не идём по рукаву, а едем. Я объясняю, что Шереметьево — большой аэропорт, не всегда есть место у рукава. Часто самолёты встают посреди поля, тогда нас забирает амбулифт.

Вы в Москву летите? - спрашивает старичков чернобровый парень.

Да! На Победу! - сияя улыбкой, отвечает бабулька.

Уж очень тяжело она досталась, - кивает дедушка.

И тут я заплакала.

 

Посылка

 

Однажды мне пришла посылка. Было это в то время, когда мы с мамой рассылали мои книжки в разные города, деревни и дальние поселки. Всем, кто заказывал. Учительницам, мамам, деткам.

Так вот, приходит мне извещение. Мама идет на почту, там ей и говорят: «Странная какая-то посылка: коробка большая, а веса совсем никакого. Такое впечатление, что она пустая. И адрес обратный неразборчивый. Давайте ее прямо тут вскроем, на всякий случай».

И мама вместе с почтальоном открыла посылку.

Там была... ромашка. Она успела высохнуть, потому что летела к нам, в Москву, издалека, из поселка где-то в Сибири, кажется. Ее прислал, как я поняла, мальчик Дима, лет семи или восьми. И адрес обратный был совсем непонятно написан, поэтому я ему не ответила. А коробку эту я до сих пор храню. И теплую память. О маленьком мальчике и его ромашке.

Прочитано 361 раз
Поделившись с друзьями, Вы помогаете нашему движению "Мы - Дети книги!"
Другие материалы в этой категории: « №14 Однажды в Москве №16 Виток невозврата »

Комментарии (0)

Здесь не опубликовано еще ни одного комментария

Оставьте свой комментарий

Опубликовать комментарий как Гость. Зарегистрируйтесь или Войдите в свой аккаунт.
Вложения (0 / 3)
Поделитесь своим местоположением

Детский календарь

Десерт-Акция. Поэзия

Ирина Рязанцева: куда уплывает кораблик бумажный

15.04.2018
Ирина Рязанцева: куда уплывает кораблик бумажный

Сегодня в гостях у Десерт-Акции Ирина Рязанцева, начинающий автор, которая стремительно вошла в д...

Десерт-Акция. Проза

Лариса Ларина: хватает одного взгляда

15 Апрель 2018
Лариса Ларина: хватает одного взгляда

Цветные сказки доброй сказочницы Лариса Ларина – человек удивительный. Писатель, ...

Официальный портал Международного творческого объединения детских авторов " Дети Книги " © 2008
Все материалы опубликованные на портале "Дети книги" защищены авторским правом. Любые перепечатки только после согласования с администрацией и при условии ссылки на данный ресурс.
Логотип МТО ДА - автор Валентина Черняева, Логотип "Дети книги" - автор Елена Арсенина
 
Яндекс.Метрика