Под оранжевым зонтом

 Людмила Сергеевна каждый свой урок начинала с вопроса. Заходила в кабинет, клала журнал на стол, обводила ряды учеников строгим взглядом и спрашивала:

- Все на месте?

И тогда кто-нибудь осведомленный с первых парт сообщал, примерно вот так:

- Иванова болеет, Сидоров на соревнованиях…

Но сегодня и хлипкая Иванова не болела, и здоровяк Сидоров ни в каких соревнованиях не участвовал, зато…

- Аньки Ладушкиной нет!

Людмила Сергеевна недовольно поморщилась.

- И кто знает, где она?

Все дружно пожали плечами (вроде как никто не знает), и только Паньшин, одиноко сидящий за своей последней партой у окна, негромко произнес:

- Я знаю.

И почему-то указал на это самое окно.

На Паньшина уставились удивленно. А Людмила Сергеевна - с негодованием. И только чересчур любопытная Иванова не стала тратить время на лишние жесты и гримасы, а сразу повернула свой длинный досужий носик в нужную сторону.

- Обалдеть!

Тут и все остальные повернулись.

- Во, Ладушкина дает! Ничего себе! Ну, Анька! – раздалось со всех сторон.

- Безобразие! – заключила Людмила Сергеевна.

 

Когда Анька вышла из дома, шел дождь. Мелкий, частый, вездесущий. Все вокруг настолько пропиталось влагой, что казалось, плачут не только низкие серые тучи, а и дома, и деревья, и мрачные прохожие, прячущие под капюшонами и зонтами свои угрюмые недовольные лица. А холодный ветер, тоже изрядно промокший и продрогший под дождем, злился и вредничал: хватал целые дождевые струи и, ловко извернувшись, швырял их под зонты, срывал капюшоны и неожиданно встряхивал ветки деревьев, сплошь увешанные тяжелыми прозрачными каплями.

А у Аньки было хорошее настроение. Даже несмотря на эту ужасную погоду. Даже несмотря на то, что впереди ее ожидали шесть уроков и классный час.

Анька беспечно выпорхнула из подъезда в курточке, цвета ясного безоблачного неба, угодила одной ногой в огромную, разливавшуюся возле крыльца лужу и открыла зонтик. Не черный, не темно-малиновый, не серо-зеленый, как у остальных, а ярко-оранжевый, похожий одновременно и на солнышко, и на пылающий костер, и на разделенный на дольки сладкий апельсин. А еще Анька подумала: «Ну, почему, почему, если осень и дождь, то обязательно все грустно и уныло! Бывают же и осенью чудесные яркие дни. Вот как вчера!»

От воспоминаний Аньке стало еще светлее и радостней, и она улыбнулась, а в ответ насмешливый ветер брызнул ей в лицо холодным отрезвляющим дождем.

Анька слизнула с губ мелкие капли. Дождь был свеж и нежен на вкус. И Анька показала ветру язык. А он, он…

Ветер на мгновенье затих, собираясь с силами, втянул побольше воздуха да ка-а-к дунул.

-Ух! – восторженно выдохнула Анька, отрываясь от земли. – ЗдОрово!

Она слегка наклонила зонтик, чтобы поймать в него еще больше ветра, и поднялась выше. А потом еще выше. Взмахивая свободной рукой, словно птица крылом.

Так она и летела. Над домами, над деревьями, над шоссе. По направлению к школе. Летела неторопливо, с достоинством, издалека привлекая взгляд. Тут-то ее и заметил Паньшин со своей парты у окна. А потом заметили и остальные и высыпали на улицу.

- Ладушкина! Немедленно приземляйся! – строго крикнула в небо Людмила Сергеевна.

- Хорошо! – ответила Анька (в общем-то, она была послушной девочкой) и приземлилась.

На крышу.

- Паньшин! – распорядилась Людмила Сергеевна. – Бегом в школу! Найди завхоза! Пусть принесет ключи от чердака!

И Паньшин (хотя вовсе и не был послушным мальчиком) быстренько заскакал по ступенькам крыльца и скрылся в дверях.

 

- Ну, знаешь, Ладушкина? – когда все уже находились в классе, укоризненно произнесла Людмила Сергеевна. – Можно ведь было хотя бы на крыльцо приземлиться! Что за нелепые идеи?

И она написала в Анькином дневнике замечание: «Летала на зонтике. Тем самым сорвала урок геометрии».

- Садись, Ладушкина!

Анька невозмутимо глянула на ярко красную надпись, забрала дневник и села. Только не за свою парту, третью в среднем ряду, а за последнюю у окна. К Паньшину.

 

Опоздавшая

- Аленушка! – прорвался сквозь сон встревоженный голос мамы. – Ты еще спишь?

Алена открыла глаза, и сразу взгляд ее упал на циферблат будильника.

Мамочки! Полдевятого! А уроки начинаются в девять! А до школы ей добираться минут двадцать пять!

Можно, конечно, на автобусе. Но пока его дождешься, пока он вежливо постоит на всех положенных ему остановках, пока водитель проверит у каждого выходящего карточку, пройдет еще больше времени.

Неужели будильник не зазвонил? Или Алена так сладко спала, что не слышала его мерзкого дребезжания?

Она специально выбирала будильник с самым раздражающим сигналом. Чтобы он смог поднять ее даже со смертного одра. И надо же – не услышала!

Алена вскочила с кровати, взмахнула одеялом, швырнула поверх покрывало (вроде как заправила).

- Мам! - крикнула она в соседнюю комнату. – Где мои серые брюки?

- На веревке висят! – раздалось в ответ. – Досыхают.

Алена зарычала от бессилия и отчаяния и метнулась к одежному шкафу.

Первыми в руки попали джинсы.

Алена с ужасом глянула на них и торопливо отшвырнула прочь, словно жутко ядовитую змею.

Если она явится в школу в джинсах, да еще попадется на глаза директрисе… Страшно подумать, что тогда произойдет!

«Что у нас: учебное заведение или ковбойский салун? Даже внешним видом мы должны соответствовать почетному статусу лицея». И т.д. и т.п. в том же духе. Бр-р-р!

Алена торопливо натянула колготки, юбку, блузку и с размаху попыталась попасть ногами в тапочки.

Не получилось!

С досады она зафутболила один тапочек под кровать, расчетливо заметив про себя: «Не забыть бы до вечера, где он!» и устремилась на кухню, где ее и настигло прощальное мамино напутствие:

- Я ушла. Не забудь запереть дверь.

- Непременно, - послушно отозвалась Алена и автоматическим движением нажала кнопку на электрическом чайнике. Потом ринулась к столу, на котором поджидал ее приготовленный мамой завтрак, но на полдороги отрезвляюще напомнила сама себе: «Нет! Не успею. Лучше перекушу в школьном буфете на первой перемене». И поскакала в ванную.

Умываясь и чистя зубы, она пыталась придумать, что бы такое сказать в свое оправдание.

Почему она опоздала? Потому что ключ застрял во входной двери. Не могла же она уйти, оставив квартиру незапертой?

Или лучше: у бабы Зины из соседней квартиры сбежал кот. Баба Зина очень старенькая и одинокая, а кот – единственное для нее родное существо. Вот Алена и лазила полутра по подвалу, пока не нашла беглеца.

Без двадцати девять! На пять-то минут она точно опоздает! И опять же – не дай бог попадется при этом на глаза директрисе! Ой-ой-ой!

А вот шестой «Б» ее опоздание только порадует. Потому что обещанный диктант теперь придется отложить до завтра. Ведь, если опаздывает кто-то другой, пять минут не имеют ровно никакого значения. Лучше их вовсе не считать. «Поду-умаешь, какие-то пять минут!» А вот если опоздает Алена, пять минут сразу окажутся решающим и очень весомым промежутком времени, из-за нехватки которого сорвется в очередной раз чья-то «верная» «пятерка» или «четверка» (ну, никак не меньше!). «Да просто я проверить как следует не успела! Урок же получился на целых пять минут короче!»

Придется повторять пройденный материал. Наверное, это даже и к лучшему. Может, хоть ошибок будет поменьше теперь уже в завтрашнем диктанте.

Учительница русского языка и литературы Алена Игоревна набросила на плечи плащ, подхватила лежащий под вешалкой портфель, туго набитый ученическими тетрадями, пулей вылетела из квартиры и помчалась вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки. А на кухне еще какое-то время раздавался возмущенный гул закипающего чайника. Пока сработавший автомат не послал ему решительный приказ умолкнуть.

 

Мальчик-невидимка

Шурик Усков сидел за предпоследней партой среднего ряда. Тихо сидел, смирно, незаметно. До того незаметно, что ученикам шестого «Б» (да, в общем-то и учителям тоже) казалось, будто предпоследняя парта среднего ряда и вовсе пустая.

Никто в сторону Шурика даже не смотрел.

А зачем, спрашивается, на него смотреть? Сидит тихо, вроде бы ничем не занимается, ничего не говорит.

Являлся бы хоть отличником, тогда бы у него списать можно было. Но Шурик учился так себе, на твердую «троечку».

Учителя Шурика никогда не ругали. Так ведь и не хвалили. Увидят в журнале фамилию «Усков», удивятся: «Почему я так давно его не спрашивала?», вызовут к доске, прослушают неуверенный ответ, скажут: «Ладно, садись! «Три»!» И опять вроде как нет Шурика.

Впрочем, Шурик не обижается, что на него внимания не обращают. Это даже удобно.

Например, можно хоть целыми уроками смотреть на сидящую за соседним рядом Видову. Без боязни оказаться замеченным. Потому что Видова Шурика в упор не видит. Зато она самая красивая девочка в классе. Может, даже во всей школе.

Когда Шурик тихо заходит в класс, никто даже головы не поворачивает. Словно ничего и не меняется в окружающей обстановке. А вот Петров с Кондрацким всегда появляются шумно. С толкотней, с глупыми шуточками, с криками. Как сегодня.

Застряли в дверях. Потому что пройти решили одновременно. Протискивались, протискивались, ругаясь и споря, и вдруг разлетелись в разные стороны.

Петров закатился под первую парту ряда у стены, а Кондрацкий налетел на шкаф с учебными пособиями и врезался локтем в стеклянную дверь.

Стекло, конечно, разбилось. Зазвенели, посыпались осколки.

- Вот невезуха! – Кондрацкий даже ногой с досады топнул и побрел на свое место с видом заключенного, ожидающего смертной казни.

Людмила Сергеевна, наверное, еще в коридоре почувствовала неладное. За много лет работы в школе нюх у нее развился стопроцентный на всякие там неприятности. Поэтому в кабинет она вошла уже с сердитым выражением лица и не прогадала.

Дверь шкафа зияла ей навстречу незастекленным провалом, словно выбитым зубом, а на полу поблескивали осколки.

- Чья работа? – негромко спросила она, но с такой интонацией, что у тех, кто послабее духом, мурашки побежали по коже.

Но ни один человек не проронил ни слова.

- Значит, молчать будем? – Людмила Сергеевна уперлась руками о крышку стола, немного подалась вперед и, за одно мгновенье словно увеличившись до великанских размеров, нависла над классом. – Будем хранить имя героя в тайне? И сам герой, конечно же, тихонечко отсидится на месте. Потому как понятия не имеет, что такое смелость.

Кондрацкий скрипнул зубами, но не шелохнулся.

- Значит, никто ничего не скажет?

- Я скажу! – Шурик не то, чтобы поднялся, подпрыгнул со стула и увидел, как впервые за шесть лет на него обратились взгляды всего класса.

А Кондрацкий, так тот просто покрошил его на части одними глазами. Вжик! вжик! вжик! – и нет больше Шурика.

- Это я разбил.

- Ты? – Людмила Сергеевна сразу уменьшилась до своих обычных размеров, мотнула головой, будто пыталась развеять странное наваждение. – Ну-ка, иди сюда, Усков!

Шурик невозмутимо дернул плечом, вышел к доске и снова повторил:

- Это я разбил.

Людмила Сергеевна посмотрела на него очень-очень пристально, тоже дернула плечом, только недоуменно.

- И как же тебя угораздило?

- Я на голове стоял, - выпалил Шурик, - махнул ногой и случайно попал в шкаф.

- Ты… что? – Людмила Сергеевна придвинулась поближе к Шурику, зачем-то потрогала руками собственные уши (может, проверяла, на месте ли они). – На голове стоял?

- Ну, да! – спокойно подтвердил Шурик и встал на голову.

Точнее, попытался встать. Но лишь завалился на бок, опрокинул учительский стул и сбил пяткой принадлежности для черчения, висящие под доской.

- Вот видите! – произнес он назидательно, сидя на полу и потирая одной рукой ушибленную спину, а другой указывая на учиненный погром.

- Вижу! – Людмила Сергеевна согласно кивнула и отступила к столу. – Ты, Усков, садись-ка на место! – она перевела взгляд на потрясенно молчавший класс. – А ты, Кондрацкий, возьми швабру, совок и осторожно собери стекляшки!

Шурик неторопливо шагал к своему месту и по-прежнему чувствовал на себе многочисленные взгляды. Разные. Восхищенные, изумленные, непонимающие, осуждающие и один сердитый. Кондрацкого.

А после уроков возле раздевалки Шурика, направлявшегося к дверям, окликнула сама Видова.

- Эй, Усков! У тебя шнурок на ботинке развязался!

- Знаю! – буркнул Шурик, не оборачиваясь, и прибавил шаг.

Разговаривать с Видовой – это тебе не на голове стоять. Тут ТАКАЯ смелость нужна!

Если не трудно

Анька с Паньшиным возвращались из школы вместе. Хотя жили в противоположных направлениях и на разных расстояниях. Паньшин – возле самой школы (повезло!?), а Аньке минут пятнадцать до дома пилить.

Иванова с ними увязалась. Потому как жила в той же стороне, что и Анька. Но, главное, потому как предпочитала находиться в курсе всего происходящего. А между Анькой и Паньшиным явно что-то происходило. Иначе, спускаясь по ступенькам школьного крыльца, они бы не намекали изо всех сил Ивановой на то, что в попутчиках абсолютно не нуждаются. Но целеустремленная, напавшая на след Иванова на их намеки не обращала внимания. Она еще и вцепилась в Анькин локоть, чтобы случайно не отстать и не потеряться по дороге.

Так они и двигались вверх по улице: затаенно молчавшие Ладушкина и Паньшин и без умолку тарахтевшая Иванова, намертво приклеившаяся к Анькиной руке.

Им навстречу попалась женщина. Шла она не торопливо, тяжело. Немолодая уже, некрасивая, грузная, в старом пальто с чересчур короткими рукавами. Видимо, потому сразу и бросилось ребятам в глаза: левая кисть женщины была неестественно вывернута, узловатые пальцы скрючены.

«Наверное, в аварию попала, - подумала Анька. – А, может, это у нее с рождения. Так случается иногда».

Смотреть на изуродованную руку было неприятно, и Анька торопливо отвела глаза, а чувствительная Иванова брезгливо поморщилась. И они, не сговариваясь, прибавили шагу, чтобы побыстрее пройти мимо. Но женщина, как нарочно, остановилась, потопталась неуверенно, глядя вниз, а потом приподняла широкую брючину.

Анька поняла: у нее шнурок на ботинке развязался!

Женщина нагнулась, перекрутила концы шнурка. Но что она могла сделать с одной здоровой рукой? Некоторые-то и с двумя нормальными до окончания школы шнурки завязать не могут! А женщина пыталась справиться сама, заправляла непослушные верёвочки за край ботинка, но они, словно непоседливые змейки, тут же выскальзывали наружу и сползали на асфальт.

Иванова ничего не замечала. Но как-то уж слишком демонстративно не замечала.

Смотреть на бессмысленные, безрезультатные попытки было неудобно и неприятно. А подойти и предложить помощь, в общем-то, тоже казалось неудобным и неприятным.

Анька стыдливо отвернулась. Что, ей больше всех надо? И тут же услышала, как идущий рядом с ней Паньшин произнес:

- Давайте, я вам помогу!

- Если не трудно, - виновато проговорила женщина.

- Конечно, нетрудно! – невозмутимо заверил ее Паньшин, легко подошел, присел и затянул шнурок в тугой бант.

- Спасибо, сыночек!

- Да ладно! – Паньшин беспечно махнул рукой и вернулся к девчонкам.

- Ну, Паньшин! – Иванова встретила его напряженной, наигранной ухмылкой. – Ты прямо Чип и Дейл в одном лице!

- Дура, - беззлобно определил Паньшин.

Иванова скуксилась и сделала вид, будто что-то в ближайшей перспективе срочно привлекло ее внимание. Скажем, голуби вдруг снялись с крыши и всей гурьбой полетели. Интересно, куда?

Анька, увлеченно изучая ажурную корочку льда, незаметно отодвинулась от Паньшина.

Уши под шапочкой полыхали, как два масляных радиатора, включенных на полную мощность. И Аньке представлялось, что от нее исходят горячие волны, вполне способные обжечь окружающих.

- Ну, чё вы? – с недоумением спросил Паньшин. – Дальше-то идем? - и двинулся вперед.

Девчонки послушно поплелись за ним. Они столь сосредоточенно смотрели себе под ноги, что Иванова пропустила нужный ей поворот и потом топала назад целый квартал. А Анька до самого дома так и не решилась посмотреть Паньшину в глаза.

 

Алое

 У Алены Игоревны третий урок по вторникам – «окно». Самое время, чтобы заняться бумажной работой или проверить тетради, аккуратные стопочки которых возвышаются на столе и на полочках стоящего слева от доски шкафа.

Алена Игоревна уже и придвинула к себе одну из таких стопочек, сняла с самого верха тетрадь, открыла на нужной странице. И все. Дальше дело не пошло.

Учительница сидела, подперев подбородок ладонями, и невидящим взглядом смотрела в окно. Настоящее время будто бы и не существовало. Мысленно Алена Игоревна все еще находилась на только что прошедшем уроке литературы, с восьмым «Б», и в ушах ее звучали собственные слова:

- Каждый может стать волшебником, сотворив чудо для другого человека, исполнив чужую мечту. Как капитан Грей.

Вот тут и раздалось громкое, на весь класс, хмыканье и весьма саркастичное «Да ну!»

Алена Игоревна вопросительно и даже удивленно глянула на четвертую парту ряда у стены, точнее на сидящую за ней ученицу Шлепнёву, заметила кривоватую усмешку на подкрашенных губах.

- Никакой Грей не волшебник и не романтик. Просто он - очень разумный и расчетливый молодой человек!

Шлепнёва чем-то походила на Анастасию Вертинскую, игравшую Ассоль в старом фильме (если не принимать во внимание выражение лица), и говорила с невозмутимым видом:

- Вот понравилась ему девушка, и он, чтобы не тратить напрасно время на всякие там ухаживания, нашел способ, как заполучить ее побыстрее. А ваша Ассоль повела себя, как полная дура. Купилась на внешние эффекты. Увидела красные тряпочки и сразу повисла у Грея на шее, даже не задумавшись, какой он человек на самом деле. А вы, Алена Игоревна, сами нас учили: наружность – не главное, главное – это внутреннее содержание.

Алена Игоревна и в самых своих кошмарных фантазиях не представляла, что можно сделать подобные выводы, прочитав «Алые паруса».

Как же так? Приземленно и расчетливо? В восьмом-то классе? А у нее, у взрослой, самодостаточной, мудрой, до сих пор сердце щемит, и глаза начинает пощипывать, стоит только вспомнить строки:

«От него отделилась лодка, полная загорелых гребцов; среди них стоял тот, кого, как ей показалось теперь, она знала, смутно помнила с детства. Он смотрел на нее с улыбкой, которая грела и торопила. Но тысячи последних смешных страхов одолели Ассоль; смертельно боясь всего — ошибки, недоразумений, таинственной и вредной помехи — она вбежала по пояс в теплое колыхание волн, крича: — Я здесь, я здесь! Это я!

Тогда Циммер взмахнул смычком — и та же мелодия грянула по нервам толпы, но на этот раз полным, торжествующим хором. От волнения, движения облаков и волн, блеска воды и дали девушка почти не могла уже различать, что движется: она, корабль или лодка — все двигалось, кружилось и опадало.

Но весло резко плеснуло вблизи нее; она подняла голову. Грэй нагнулся, ее руки ухватились за его пояс. Ассоль зажмурилась; затем, быстро открыв глаза, смело улыбнулась его сияющему лицу и, запыхавшись, сказала: — Совершенно такой».

Нет, Ассоль не зря боялась. Не так уж смешны были ее страхи. Ошибка, недоразумение, таинственная и вредная помеха, циничный анализ, двуличные мысли. Откуда? Да что же это за дети такие?

Алена Игоревна обиделась, растерялась и сделала вид, будто Шлепнёва вовсе и не говорила ничего, просидела весь урок молча, как она обычно и делала. Стоит ли обращать внимания на какие-то выкрики с места? И сразу же приступила к опросу, и слушала ответы правильные, заученные, неискренние, и было ей от них как-то не по себе.

И сейчас Алена Игоревна чувствовала себя неуютно, встревоженно, и все пыталась понять, почему с неприязнью думает о восьмикласснице Шлепнёвой. Может потому, что с языка так и стремились сорваться ужасные, отвратительные, разочарованные слова: «Ну и молодежь нынче! Вот мы…»

Нетушки! Ни за что она их не скажет! Она и сама все еще та самая молодежь.

- Разве Шлепнёва виновата, - рассуждала учительница, - что не получилось из нее романтичной возвышенной натуры? Что не верит она ни в чудо, ни в мечту, ни в добрую сказку, ни в искренние чувства! Может это я сама что-то упустила? Вовремя не обратила внимания. Может, это мы все, те, кто старше, намного и не очень, что-то упустили, что-то сделали не так?

И понятия не имела Алена Игоревна, что в этот самый момент в кабинете физики ученица восьмого «Б» класса Шлепнёва, забросив лабораторную работу, украдкой вздохнула и осторожно выудила из сумки свой личный девичий дневничок. В нем, между страницами, хранился слегка поблекший засушенный цветок алого мака, который подарил прошедшим летом Шлепнёвой…

Впрочем, кто подарил – это секрет.

Урок физкультуры

Каждый раз наступление третей четверти Катя встречала с содроганием. Нет, ее не пугали мысли о том, что эта четверть являлась самой длинной и, как настойчиво убеждали учителя, самой решающей. Больше, чем чтобы-то ни было, Катю ужасали сдвоенные уроки физкультуры. На лыжах! Из-за которых, помимо неподъемной сумки с учебниками и тетрадями, приходилось тащить в школу раздувающийся пакет со специальной формой: свитером и непромокаемыми утепленными брюками. Хорошо хоть сами эти чертовы лыжи выдавали на месте.

Со стороны, конечно, могло показаться непонятным: а что тут плохого? Выбраться из душных классов, вдохнуть чистого морозного воздуха, покататься по хрустящему снежку. Не двадцать скучных кругов вокруг школьного стадиона, а один, проложенный в березовой роще на берегу реки.

От школы до рощи – десять минут ходьбы. Пересекаешь шоссе, всем классом нарочно вывалив на дорогу перед особенно густым потоком машин. Идешь еле-еле, нахально рассматривая недовольные лица водителей за лобовыми стеклами. Физрук взволнованно бегает взад-вперед, подгоняет. И вот - распахнутые настежь железные ворота, которые никто никогда еще не видел запертыми, да начало лыжни.

Катя стартует одной из последних. Бегает на лыжах она так себе. В основном, классикой. Ширк-ширк по уже проторенной лыжне. Коньковым получается иногда. Случайно.

Хорошо, если можно неторопливо проширкать весь урок, упиваясь открывающимися усталому взору красотами. Но в основном бегать приходится на время, а это для Кати – предприятие абсолютно безнадежное.

Катя старательно прибавляет скорость, хотя прекрасно знает, что за первым же сугробом поджидают ее всяческие неприятности.

Лыжи начинают проскальзывать, цепляться друг за друга. Катя пыхтит, делает вид, что не испугают ее разные трудности. До тех пор, пока одна из лыж не натыкается на другую, и Катя, не удержавшись, бухается в снег.

Задравшиеся кверху лыжи складываются в красноречивый знак - крест. Крест на «пятерке» по физкультуре. Крест на Катиной серьезной репутации. Иногда даже крест на школьном инвентаре.

В прошлом году физрук долго размышлял над Катиной четвертной оценкой. Ни один зачет по лыжам она так и не сдала. Когда бежали два километра, у нее размочалился тот выступ на ботинке (интересно, есть у него название?), который зацепляют креплением, и она прикатила на финиш не по лыжне, а по прогулочной дорожке, как в старой песне «на честном слове и на одном крыле». При пересдаче у нее отвалился загнутый кверху носок правой лыжи. А когда был забег на дальность, через замершую реку, мимо монастыря до соснового бора, она неудачно скатилась с горы. Едва не задавила подбадривавшего ее физрука, влетела в кусты и расцарапала до крови щеку.

И вот опять – сдвоенная физкультура на лыжах. А вокруг такая красота!

Белизна снега плавно переходит в белизну березовых стволов. Четкие яркие тени пересекаются с черными штрихами на коре, образуя невероятные геометрические узоры, и продолжаются в плавных изгибах темных ветвей, оплетающих сияющее синевой небо.

Летом здесь совсем по-другому. Катя хорошо знает. Зеленый сумрак, шепот листвы, щебет невидимых птиц. Только небо все такое же, пронзительно синее. Хотя из-под густых крон разглядеть его еще труднее. Вся Катина жизнь прочно связана с этой рощей.

Девочка неспешно катила между березами, но вот белые стволы расступились, и Катя выехала к реке. От ровной ледяной поверхности, чуть припорошенной свежим снежком, отделяли ее только два склона. Один – высокий, плавный, будто специально созданный для любителей лыжных и саночных спусков. Другой – короткий, но очень крутой.

Волшебно искрящийся на солнце снежный ковер начинался от носков лыж и тянулся до другого берега реки, а потом еще дальше, и, наверное, заканчивался только там, где касалась поверхности земли ясная синева небес. Белые стены монастыря казались тоже вылепленными из снега, а золотые кресты сияли в высоте словно необыкновенные дневные звезды.

Катя, глубоко дыша, смотрела сверху на этот простор и понимала: сейчас она вовсе не обычная мелкая девчонка. Сейчас она с легкостью способна обхватить руками раскинувшийся перед ней мир и восторженно прижать его к груди.

Катя думала: «Это все мое! Все-все! Моя зима. Моя река. Моя роща. Мой город. Моя жизнь».

Из-за деревьев выехал физрук, увидел застывшую перед спуском ученицу.

- Что, Мохрозова! – прокричал издалека, как обычно насмешливо копируя непоставленную Катину «р». – К лыжне пхримехрла?

Катя не ответила. Не услышала.

Физрук подкатил, пристроился рядом, хотел еще съязвить, но, проследив за девчоночьим взглядом, тоже зачарованно замер.

Так они и стояли вдвоем на верхушке склона, и заснеженные мир сверкал у их ног огромным драгоценным камнем, которому нет цены.

Брюнет с серо-зелеными глазами

Марина не спеша шагала по улице, размахивала школьной сумкой и думала о своей печальной женской доле.

Вот зачем ей понадобилось влюбляться в Черепухина?

Столько лет учились в одной школе – и ничего! А недавно едва не столкнулись лбами в кабинете математики, и будто молния Марину ударила. Вжах! Бум! Хрясь! – и все! Кранты!

Вместо неинтересного, ничем ни примечательного Черепухина увидела Марина незнакомого мальчика. Высокого, симпатичного, привлекательного и вообще…

Разве так бывает?

Пару дней Марина старательно убеждала себя в никчемности и нелепости захватившего ее чувства. Безрезультатно! Только еще хуже стало.

Теперь мысли о Черепухине преследовали и днем, и ночью. И она, как околдованная, бродила по школьным этажам в надежде поймать хотя бы один-единственный Черепухинский взгляд. Глупо!

Взглядов-то она наловила. И, конечно, они ей казались особенными. Но вдруг всего лишь казались?

Может, Черепухин смотрит так на всех девчонок подряд? Может, Марина выдает желаемое за действительное? Потому что о-очень хочется. Ведь не подходит к ней Черепухин! Не заговаривает!

Марина пнула валявшийся на дороге камешек, безразлично огляделась вокруг.

- Ты чего?

Следом за ней, тоже неспешно, трусил котенок. Нет, не маленький непрерывно пищащий мохнатый комочек, но и не безразличный независимый взрослый кот. Что-то среднее. Кошачий подросток. Тощий, бесцеремонный, еще не научившийся настоящей грации движений.

Марина, не останавливаясь, проследовала вперед. Кот не отставал ни на шаг. Марина озадаченно фыркнула и затопала дальше, потом оглянулась на ходу. Кот следовал за ней.

Он был белым. Почти целиком. Только между ушами, начинаясь ото лба, продолжаясь на макушке и на затылке вплоть до самой шеи, красовалось темное пятно. Получалось, если судить по прическе, все-таки брюнет. С серо-зелеными глазами.

Ну, вылитый Черепухин!

Кот моргнул, посмотрел вроде бы и на Марину, но в то же время сквозь нее.

Точно! Один к одному!

Марина осуждающе глянула на кота и громко спросила:

- И что ты за мной тащишься, Черепухин? Крадешься сзади, словно какой-то маньяк! Тебе что, других прохожих мало?

Они дошли до детской площадки, одновременно остановились.

- Может, ты в меня влюбился? А? Черепухин! - Марина уселась на первую попавшуюся лавочку. – А чего тогда не подходишь? Боишься?

Кот не боялся. Кот легко заскочил на лавочку и уселся совсем близко.

- Молодец, Черепухин! – подбодрила его Марина. – Как видишь, я не кусаюсь. Я, вообще, очень даже неплохая.

Она протянула руку и погладила кота.

- Да и ты, Черепухин, вполне ничего! Странно, что я раньше не замечала. Фамилия у тебя, конечно, ужасная. Но это – ерунда! – Марина собралась с силами, обреченно вздохнула. – Все равно ты мне очень нравишься, Черепухин! – Ей стало немного не по себе: от собственной смелости, оттого, что так ничего и не прозвучало в ответ, и она возмутилась: - Скажи же хоть что-нибудь!

Кот сощурил серо-зеленые глаза, криво ухмыльнулся и произнес:

- Я, собственно, только хотел узнать: может, сходим куда-нибудь вечером?

Придя в себя после секундного столбняка, Марина подскочила, как ошпаренная, обернулась и увидела…

Ну, конечно! ЕГО, ЕГО, ЕГО! Того самого Черепухина!

Щеки вспыхнули, уши заполыхали, захотелось провалиться сквозь землю. Но никак нельзя было!

- Я… я… - безуспешно пыталась что-то произнести Марина.

Черепухин помог.

- Ты не можешь? Да? – предположил невесело.

- Да! – автоматически повторила за ним Марина и сразу испугалась. – В смысле «да», потому что могу. Конечно! Вечером так вечером.

Она бросила взгляд на лавочку. Брюнета кота там уже не было.

 

Чтобы все были счастливы

Сережа мечтал о велосипеде.

Как только таял снег, и асфальтовые дорожки чуть-чуть подсыхали, мальчишки вытаскивали своих двухколесных коней и гоняли по двору. Кто быстрей. Или кто удачнее всех, не дрогнув, не упав, преодолеет созданную самим же полосу препятствий. А Сережа стоял и смотрел - что скрывать? - с завистью.

Ладно, кататься бы не умел, было бы не обидно. А ведь он умел. И лучше многих пацанов со двора.

Прошлым летом имелся и у него свой собственный велосипед. Правда, совсем старенький, доставшийся по наследству от какого-то там дальнего родственника. Но в один прекрасный день… то есть, в один ужасный день видавший виды заслуженный велик просто взял и рассыпался на части. Совсем как пишут в книжках: «Первый солнечный луч вырвался из-за облаков и, словно волшебный меч, вонзился в грудь вампира. В одно мгновенье монстр превратился в прах. Только мелкая серая пыль осыпалась на землю». Вот так и Сережкин велосипед. А на новый (мама виновато отводила взгляд) денег пока не было.

Иногда, не выдержав, Сережа умоляюще заглядывал в глаза кого-нибудь из приятелей и просил: «Дай покататься! Хоть минуточку!» Но не будешь же каждый день унижаться и попрошайничать!

Сережа мечтал о велосипеде, а на уроке литературы как раз говорили о мечте. Почему? Сережа не знал - прослушал. Вот уже несколько минут он неотрывно смотрел в окно.

По школьному стадиону мчался на трехколесном велике незнакомый малек. Он изо всех сил жал на педали и наклонялся к рулю в упорном стремлении вперед. Сережа хорошо различал и упрямо сжатые мальчишеские губы, и решительно сведенные к переносице брови. Сзади бежала мама и что-то кричала. Скорее всего: «Осторожней! Не так быстро!» Но - стопроцентно! - малыш не слышал ее. Не хотел.

И Сережа не слышал. Не слышал, как Алена Игоревна заговорила о заветных желаниях, как принялась расспрашивать ребят, о чём кто мечтает. Не слышал, как класс смеялся над известным лентяем Тапкиным, мечтающим только о том, чтобы быстрее начались каникулы. Не слышал признания тихони Радчиковой, которая - надо же! - очень хотела совершить кругосветное путешествие.

- А ты, Сережа, о чем мечтаешь? – неожиданно раздался над самым Сережиным ухом голос Алены Игоревны. Мальчик смутился, и растерялся, и даже немного испугался, и, не задумываясь, ляпнул:

- О велосипеде.

- Что ж, - учительница чуть заметно приподняла плечи. – Желание, как желание.

Но Сережа догадался, Алена Игоревна хотела бы услышать от него, ну… что-то более… значительное. А сосед по парте, Сёма Гребешков, глянул на Сережу свысока, словно сказал: «Мелко плаваешь, приятель!» и вскинул руку.

- Можно, я тоже?

- Давай, Гребешков, - согласно кивнула Алена Игоревна. – О чем же мечтаешь ты?

- Я мечтаю, - Сёма сделал многозначительную паузу, горделивым взглядом обвел класс, - чтобы все люди на земле были счастливы.

- Достойное желание, - произнесла учительница.

Довольный собой Сёма плюхнулся на стул. А Сережа… Сережа и правда почувствовал, что с этим своим велосипедом… мелко плавает. Мелко.

Сережа открыл дверь квартиры и тут же увидел яркий блик на серебристой раме. Словно вспышка молнии. Проскочивший с лестничной клетки в полумрак прихожей озорной солнечный зайчик пробежал по спицам, подпрыгнул вверх и в ожидании замер на звонке. А потом появилась мама, вышла из кухни и указала рукой на прислоненный к стене новенький велосипед.

- Это мне? – не сразу поверил Сережа.

Мама утвердительно кивнула.

Если бы Сережа был чуть младше, он бы раскинул руки, в два прыжка подлетел бы к маме и повис бы на ее шее, шепча слова благодарности. Но в его возрасте уже не солидно вести себя, как восторженный малыш.

Сережа, изо всех сил сдерживаясь, неторопливо шагнул к велосипеду, хлопнул ладонью по черному седлу, погладил изгиб руля.

- Супер! Ни у кого во дворе такого нет.

Мама неуверенно улыбнулась, странно сжав губы. Глаза ее блестели. Сережа бы сказал «счастливо блестели», как будто не она ему, а он ей подарил клевый велосипед.

Сережа поставил ногу на педаль и уже не смог побороть искушения.

- Мам, можно я… хотя бы один кружочек… по двору?

- Можно. Конечно.

Сережа открыл дверь парадного, подпер ее обломком кирпича и нарочно выходил неторопливо – пусть все полюбуются.

Возле качелей с отрешенным видом стояла Олька Карасева из соседнего подъезда и, словно робот-автомат на заводе, совершала однообразные движения правой рукой: согнула-разогнула, согнула-разогнула.

Девчонки о чем-то шушукались и таинственно хихикали, устроившись на скамейке в дальнем углу двора, мальчишки гоняли на великах вдоль бесконечного дома - «китайской стены», а Карасева с обреченным выражением на лице и пустотой в глазах безразлично шевелила рукой, как вечный двигатель, настроенный на единственное действие.

На качелях сидел Олькин младший брат Олежка и ныл:

- Хочу сильнее! Хочу сильнее!

Но сестра не обращала на него внимания, словно и правда, превратилась в бездушный механизм. Только Сережино появление вывело ее из оцепенения.

- Ого! – восхищенно выдохнула Оля. – Твой?

Сережа сдержанно кивнул, перешагнул одной ногой через раму и уже собрался рвануть с места.

Карасева вздохнула, дернула плечами, и ее на несколько секунд ожившие глаза опять начали заполняться пустотой и безразличием. Сережа замер, так и не нажав на педаль.

- Хочешь прокатиться?

Оля удивленно посмотрела, а вот маленький Олежка мгновенно спрыгнул с качелей и кинулся к велосипеду.

- Я хочу!

Сережа насмешливо хмыкнул.

- Мелковат еще.

- А я на багажнике, - нашелся малыш. – Ты меня покатай. – И вопросительно глянул на Сережу.

Оля тоже вопросительно глянула на Сережу. Не верила, что тот пустит Олежку, известного во дворе тем, что у него вечно все падает и ломается, на свой новенький велосипед.

Но Сережа сам усадил мальчишку на багажник, строго предупредил:

- Только держись крепко и ноги в колеса не суй.

И наконец-то крутанул педали.

Олежка счастливо охнул за спиной и засмеялся.

- Быстрее!

- Шлепнешься.

- Не-а.

Сережа прибавил скорость.

Они сделали два круга по двору - Оля с улыбкой наблюдала за веселящимся братишкой - и остановились возле качелей.

- Фу! – надулся Олежка. – А еще?

- Твое время вышло! – отрезал Сережа. – Теперь пусть сестра катается.

Олежка снисходительно поджал губы.

- Так она же не умеет.

- Да ну? – не поверил Сережа, но краем глаза заметил, как Карасева смущенно опустила глаза.

Действительно – не умеет. А Сережа-то думал, все ребята могут на велосипеде кататься.

- Ну… а я ее научу.

Сережа крепко стиснул руль и, не глядя на Карасеву, решительно произнес:

- Садись.

Только потом повернулся. И сразу увидел большие Олькины глаза. По-особому блестящие. Совсем как у мамы тогда, в прихожей.

 

Поделившись с друзьями, вы помогаете нашему движению "Мы - Дети книги!"

Последнее от Эльвира Смелик * Редактор портала "Дети книги"

В ВАШИХ РУКАХ ВСЁ - ОТ РАЗВИТИЯ САЙТА ДО НОВЫХ КНИГ

Информация для истинных почитателей детской литературы

Комментарии (0)

Здесь ещё нет оставленных комментариев.

Оставьте Ваш комментарий

Добавление комментария от гостя. Зарегистрируйтесь или войдите в свой аккаунт.
Вложения (0 / 3)
Поделитесь своим местоположением