Звучащее слово

Автор :

ЗВУЧАЩЕЕ СЛОВО.

Нам не дано предугадать,
Как наше слово отзовется…
Ф. Тютчев.

…открытие
всегда происходит единственным путем:
человек прислушивается к себе
и слышит тихий взрыв.
Михаил Анчаров «Самшитовый лес».

Он лежал в постели и вспоминал весь прожитый сегодня день. Начинался день до безобразия банально, со звонка будильника. Он проснулся, быстро откинул одеяло, лихорадочно нащупал в темноте кнопку, чтобы отключить этот чертов звонок, и тут же ощутил свежесть ночного воздуха. Нащупать ногами тапочки в темноте получилось не сразу, поэтому к моменту, когда он вошел в ванну, ноги успели замерзнуть. Вода из крана лилась на руки и голову тоже холодная и неприятная, но бодрящая. Поэтому из ванной он вышел уже готовым к восприятию информации. С этого день начинался, и было это в половине седьмого утра.
А теперь на светящемся циферблате часов уже значился третий час ночи, и никак этот день не хотел заканчиваться. Это была не бессонница. Он легко мог уснуть, но не давал себе это сделать. Он изнурял себя пустым бессмысленным сидением в кресле либо за столом у компьютера, не делая ничего, что было бы полезно и необходимо. Он не задавал себе вопрос, почему я не сплю, и не пытался найти нужный, единственно верный ответ. Все события прошедшего дня наплывали на него каким-то туманом, и уходили туда же в туман.
Денис встал. Сквозь плотную занавеску в комнату все-таки проникал слабый свет от стройки. Десять лет возле его окон что-то строили. Но что, он до конца понять так и не мог. Не мог этого сделать ни один житель дома. Потому что этот долгострой несколько раз уже менял хозяев, менял свое назначение. Сначала это был детский сад, потом детский комбинат, потом детская поликлиника, потом разговор пошел об открытии казино, но его сразу же пресекли сердобольные старушки, которым уж очень не хотелось иметь возле школы еще и казино. На сегодня стройка опять была заморожена. Иногда на ней ночами горели огни, но так несмело и робко, что было очень конкретно понятно, что это недостроенное здание будет влачить свое теперешнее состояние еще не один год. Хотя при чем тут это здание? Денис не думал. Так, мысль пришла, и так же благополучно ушла. На ум пришли почему-то глаза Галки, молодой сотрудницы, которая смотрела на него дико и удивленно, когда он выскочил из кабинета шефа на одной ножке, продолжая выкрикивать оскорбительные слова в адрес шефа. А потом он споткнулся и чуть не упал на эту самую Галку. И как же мило она ему улыбнулась, дура. Что она понимает? При чем тут… Кстати, эту Галку можно… Да нет, слишком молода, зелена и неспела. Что с нее взять? Слезы, да и то крокодильи. Она ведь чья-то протеже. Надо с этой протеже поговорить. Поработать.
По подоконнику стучали капли дождя. Они сеяли не сплошным потоком, а отдельно, как будто раздумывая, стоит капать или подождать.
Внезапно голова прояснилась. Лишние мысли ушли, истаяли, пропали бесследно. Осталась одна, рабочая. Она приходила уже не раз. И каждый раз обрастала новыми подробностями. Теперь подумалось: рассказов в программе должно быть шесть. Три в одном отделении, и три в другом. Надо взять две новеллы про матерей, две про отцов и две про детей. И простроить композицию. Но вот как, Денис пока не придумал. И назвать эту программу можно будет «Дорогие сердцу люди». Горький – хороший автор, благодарный материал, хотя и не освоенный еще лично им, Денисом. Сколько его читали? И ставили. А вот, поди ж ты, притягивает. Говорить ли кому об этой новой задумке, Денис не знал. Да и, наверное, не хотел. Пусть отлежится материал, нарастет необходимое мясо, появится каркас, основа, он начнет уже учить текст, вот тогда можно будет с кем-нибудь посоветоваться, кому-нибудь рассказать, попросить совета. Сейчас не время. Молчи пока, оборвал себя Денис.
Идею сделать новеллу о матери он вычитал, можно сказать, вычислил в книге Журавлева. Там Дмитрий Николаевич рассказывал об одной работе над этой новеллой Горького. Подумалось тогда: можно к восьмому марта сделать концертный номер. Но когда начал читать текст, обнаружил, что новелла очень большая и слишком серьезная для праздничного концерта. Но странное дело. Книга не отпускала. «Сказки об Италии» манили и будоражили. Стал читать подробнее, уже вдумчиво. Сколько потом он прочел и об этой книге и о том, как русские чтецы работали над разными новеллами Горького. Оказалось, что у автора две новеллы о матерях. И настолько они разные и захватывающие, что захотелось сделать обе. А потом возникли и отцы. И дети. И вот сегодня его переклинило. Что-то щелкнуло внутри. Зажегся какой-то необъяснимый внутренний огонек, и название программы само без лишних усилий со стороны или от него, Дениса, просто материализовалось из ниоткуда. Сложилось как мозаика из разрозненных кусочков, обрывков мыслей, недосмотренных снов. Книга ожила внутри, задышала, стала полнокровной и требовала теперь приложения усилий и конструктивных решений. С этой новой мыслью он должен был сблизиться настолько, чтобы она не вызывала сомнений и стала для него родной. Сама программа должна стать родной, как когда-то это произошло с «Кюхлей» Тынянова. Теперь он читал эту старую, но проверенную временем программу уже более пятнадцати лет. И мог не повторять ее, потому что она засела в нем очень глубоко, в подсознание. Иногда текст снился, картины возникали киношные, поток видений сменял один кадр за другим, и в центре был его герой, Кюхля. Вильгельм Карлович Кюхельбекер, лицейский друг Пушкина, судьбе которого Тынянов посвятил свой роман. Кюхля был живой. Не написанный кем-то и забытый после первого прочтения. Не срисованный с натуры, а живой. Года через два-три работы над этой программой Денис стал понимать, что он мыслит и чувствует как Кюхля. Он идентифицировал себя с героем романа. Это согревало, давало чувство сопричастности с кем-то, кто далеко, но дышит одним воздухом с тобой, ощущает то же тепло или холод, видит твоими глазами Петербург, Вильно, Варшаву, сибирское захолустье, последнее место ссылки. И вот теперь то же чувство близости тянуло к этим еще далеким, но каким-то почти родным героям итальянской провинции, нарисованной Горьким. Что-то было в них притягательное, когда хочется уснуть с книгой под подушкой и увидеть своих героев во сне, поговорить с ними, дать им совет, как поступить, предупредить о грозящей опасности, протянуть руку, позвать героя. Но тут же возникает ощущение, что изменить ничего невозможно, все уже давно кем-то предопределено, расписано как по нотам. И ты не можешь не только что-либо изменить в их истории, в их судьбе, но даже прикоснуться к этим героям без разрешения автора ты не в праве. Но как спросить разрешения у автора, которого уже восемьдесят лет нет в живых? Если ты творческая личность, и в тебе есть желание и дерзость изобрести что-то новое со старым материалом, ты можешь в этой ситуации попробовать оживить героев, вдохнуть в них часть своей души, дать им свой голос, наполнить их выписанные автором натуры своими чувствами и пустить героев в новое, еще неизведанное тобою море, называемое литературным концертом.
Денис поймал себя на мысли, что уже полчаса стоит у окна, слушая дождь, прикладывая к холодному стеклу разгоряченные ладони. Мысли гуляли теперь где-то совсем далеко и неопределенно.
А утром опять как и вчера в половине седьмого будет трель будильника, прыжок из сонного небытия в небытие реальной жизни. И снова по кругу, по тем же самым протоптанным дорожкам среди невиданных полулюдей-полузверей как во сне Татьяны покатится его бренная никому ненужная бессмысленная жизнь, которую он так любит. Любит, но не может определиться, чего же ему все-таки недостает, для чего он все время чего-то хочет. Здесь надо сразу оговориться, что он автоматически исключал из этого списка мысли самые примитивные, типа поспать, пожрать, сходить в интересное место. Это понятно всем, даже самому последнему дебилу. Нет, он имел ввиду другие мысли и желания. Ему было непонятно, например, почему он сейчас в этой комнате у родителей, а не под боком у законной супруги Леры. Нет, конечно, он помнил, что они поругались, что она накричала на него и тут же, спохватившись, пыталась его остановить, но он героически, по-дурацки вырвался из ее рук, хлопнул дверью чуть ли не по носу благоверной. А ночью, среди неполной темноты, в сумраке занавешенной комнаты придумывал слова, которые он скажет, и причины, которые позволили бы ему вернуться, и при этом не пострадало бы его мужское самолюбие. Но ничего не придумывалось. Все слова были малозначащими и не приносящими результата. Все причины – глупыми и надуманными.

Подъем-прыжок с кровати, утренний ритуал умывания, приглаживание вихров на лысеющей голове. Что-то его беспокоило, он пытался вспомнить и не мог, что же он должен сегодня сделать. Что? Сегодня ведь какой-то важный день. Для чего? Кому он должен? Долго сидел за столом, цедил по капле горячий кофе. Бутерброд есть не стал, лишь надкусил. Потом тщательно проверил, перед тем как надеть, всю свою одежду: рубашку, галстук, костюм. Не торопясь, оделся, разгладил китайский галстук, прикрепил его заколкой к рубашке. Полуботинки аккуратно сложил в сумку, завернув каждый в отдельный пакет. В прихожей перед зеркалом расчесал волосы, долго вглядывался в свое отражение, взлохматил прическу и вновь причесался. За спиной в зеркале возникла фигура отца. В одних трусах и майке тот прошел в туалет и вместо приветствия буркнул:
- В воскресенье мать должна приехать. Не забудь встретить.
- А ты что же?
- А я в воскресенье дежурю. График у меня! Понял?
- Да понял я, не ори.
Денис прошел в свою комнату, прикрыл дверь, присел на накрытую пледом постель, взял в руки текст. «Вот и поговорили», - подумал он. И тут же произнес вслух:
- Вильгельм кончил с отличием пансион.
- Будет тебе пансион. Полный, – где-то бормотал отец. – Французский легион. Аккордеон. Галеон.
Денис поднялся, выглянул из комнаты:
- Хватит, ложись спать. Рано еще.
- Поучи меня еще, сопляк.
«Что же я хотел сделать? – думал Денис. – Сегодня двенадцатое, в девять сорок концерт. Какой? Блин. Сегодня же Пушкин. Вот чучело. Надо было еще вчера повторить, посмотреть текст. Теперь вряд ли успею. Собственно повторять надо только «Египетские ночи». А «Графа Нулина» он помнит. Хотя тоже пройти в памяти будет не лишним. Стихи проще. Их только два. И тоже заучены основательно».
Улица оглушила и в то же время освежила, заставила собраться с мыслями. Автобус подошел пустой. Денис сел на заднее сиденье и стал читать переписанный от руки текст повести Пушкина. Дорога до школы занимала минут сорок. За это время можно было повторить все три теоремы Пифагора с доказательствами и научными разработками профессуры МГУ.

Чертог сиял. Гремели хором
Певцы под звуки флейт и лир.
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир.

И тут же почему-то возникло:

Пора! Пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.

«Вот бы мне сейчас туда к ним, на этот луг с сочной травой, под эти громкие звуки рожка, в собачий лай, конский топот, улюлюканье егерей.
Но что же я все-таки хотел сделать?»
Солнце слепило, и от бессонницы болели глаза.
Позвонила Лера. Он не ответил. Гудок несколько раз повторился, потом смолк. Потом опять зазвенел.
- Я не могу сейчас говорить. Я позвоню тебе. Чао! – И отключился.
Перед глазами мелькал образ импровизатора, которого в фильме играл Юрский. Черноволосый, кудрявый, с большим подбородком и нервным голосом. Но как он читал этот знаменитейший монолог о Клеопатре! Эту импровизацию. Денис помнил рассказы о том актере из дзержинской драмы, который умудрялся импровизировать по ходу пьесы да еще в стихах, когда играли Шекспира. Правда, поводом для импровизаций становились провалы в памяти, обычный человеческий склероз, забытый текст автора. Но как он умел словесно изворачиваться, придумывать, сочинять, и в конце длинного периода вывести текст на нужную реплику для партнера.
Хорош был Юрский! Мастер!
А каким будет сегодня он? Что-то он сегодня забыл…

Чертог сиял. Гремели хором…

Надо сегодня зайти в оптику, купить линзы. Глаза уже никуда не годятся. Ничего не видно. Все сливается. Лера кстати вчера предлагала какие-то очки. Денис отказался. Не взял. От нее не взял.

Чарский был одним из жителей Петербурга…

Дорога после дождя была сырая, автобус на поворотах заносило, поэтому крики женщин и хмурые лица мужчин забавляли водителя, и он ехал себе не спеша. А город спал и не хотел просыпаться. Из-за пятиэтажных домов несмело показалось солнце. Тени стали более резкими и короткими, как при двустопном ямбе. Девушка на остановке улыбнулась отъезжающему в автобусе Денису, и ему стало как-то даже спокойнее. Он снова посмотрел в текст, закрыл его и как Штирлиц задремал ровно на двадцать минут. Только у Штирлица эта привычка вырабатывалась годами в процессе длительных тренировок, а у Дениса получилось на третий или четвертый раз, после того как он проспал и проехал три лишних остановки, и ему пришлось сдавать экзамен в вузе после всех. А экзамен в тот раз принимал сам Импровизатор Юрский. Он гордо сидел на преподавательском месте, вертел в руках авторучку, синюю с белым, с красным колпачком. Слушал детский лепет студента Герасимчука о Пушкине и его романе «Евгений Онегин». А в петлице Импровизатора Юрского был приколот значок с российским триколором. И выражение лица импровизатора было глубоко печальное и задумчивое, потому что лепет студента Герасимчука становился все более невнятным и …
- Следующая остановка…
Денис проснулся, резким движением рук вверх-вниз протер несколько раз лицо, чтобы отогнать остатки сна, поправил кепку и пошел к выходу.
А у входа в школу его уже поджидал полузамерзший ученик. Он живо открыл перед Денисом дверь в надежде самому быстрее пробраться внутрь и согреться. Мальчик не спросил Дениса, кто он и зачем идет в школу, он сразу провел его длинным коридором на второй этаж в кабинет учителя литературы, любезно раскрыл перед ним очередную дверь и тут же убежал. Денис же до прихода учителя остался в классе один. Две минуты в коридоре и классе стояла полная тишина, потом раздался тонкий перестук каблучков. Дверь открылась, и на пороге показалась молодая, но с хорошим умным взглядом женщина, достаточно миловидная и привлекательная, несмотря на строгий деловой костюм.
- Здравствуйте. Меня зовут Зоя Сергеевна.
- Здравствуйте. Вам очень идет бордовый цвет.
- Вы Денис Александрович? – легкий румянец лег на ее щеки.
- Да.
- Мне Вера Михайловна про вас сказала. Она сама, к сожалению, не сможет быть на концерте, поэтому попросила меня вам помочь, если надо. Что-то надо?
- Только зрителей, когда начнется концерт.
- Ну, детки-то будут. Они уже знают. Им только дай повод не учиться. – Она сделала короткую паузу. - Стол? Стул?
- Нет. Ничего не нужно. Спасибо. Сейчас я переоденусь, подготовлюсь, и можно будет пускать ребят в класс. Это все-таки их территория.
- Да. Хорошо. Тогда не буду вам мешать.
- Спасибо.
Денис снял пальто, положил его и кепку на последнюю парту, переобулся, достал текст программы, и хотя не было большой необходимости повторять, все же пробежал глазами несколько строк. Внутренний мандраж прошел. Сейчас его охватило состояние какого-то отупения, тяжесть навалилась на плечи, безумно захотелось спать. И даже в голове наступила какая-то пустота. Не было никакого текста, была одна мысль – быстрее свалить отсюда. Он прикрыл на минуту глаза, они продолжали болеть. Замер на мгновение, которое продлилось больше чем положено, и было прервано стуком двери. Девятиклассники входили в класс.
Неужели я уснул, подумал Денис. Вот еще не хватало. Опозоришься тут перед детьми, потом ни разу больше не пригласят. Он взглянул на ребят. Девочки заученно-вежливо здоровались, тихо продолжая разговаривать о своем. Мальчишки врывались в класс шумно, напористо, с криками, смехом. Но во всех присутствовала никому непонятная заинтересованность. Все хотели знать, хотя никто этого не говорил вслух, че за мужик? новый учитель? или опять будет воспитывать?
Денис пытался смотреть в текст программы, но его собственный внутренний импульс заставлял его наблюдать за этими неподготовленными зрителями. Они еще не знали (или знали?), с чем им предстоит столкнуться может быть первый раз в жизни. Даже если кто-то и слышал в этой жизни литературный концерт, то такую программу как у него, у Дениса, они точно не слышали. А потом каждый чтец делает свое дело по-своему. Это Денис знал не понаслышке. Много об этом читал, да и сам уже успел испытать на себе влияние чтеца, когда слушал чужое исполнение. Литературные произведения могли быть одни и те же. Но вот как их читать, как преподнести зрителю, как их трактовать по-своему, знал только один исполнитель и только для себя. Потому что диктовать какие-то условия и правила чтения другому неблагодарное занятие. Конечно, есть в профессии чтеца общие правила, которыми он должен руководствоваться и обязательно хотя бы иметь представление, чтобы выйти на сцену перед зрителем. Но на то они и общие, чтобы в каждом конкретном случае проявлять свою индивидуальность.
- Вы нам будете что-то читать? – Девочка сидит сбоку, полуобернувшись к нему левым плечом. Она видит и понимает, что своим вопросом она привлекла внимание всех не столько к нему, сколько к себе самой. И ей это нравится. Все смотрят на него. Надо что-то сказать.
- Да. Произведения Пушкина. Знаете, кто это?
Улыбаются. Не доверяют. Конечно, они знают, кто такой этот надоевший всем Пушкин. Сколько можно. Но есть и несколько пар умных глаз. Они не смеются. Они смотрят и слушают внимательно. Они умеют слушать. А это на сегодня такая редкость – умение слушать. Каждый норовит что-то сказать, неважно что, но так, чтобы его услышали. А эти слушают. Вот они-то ему и нужны. Им-то он и будет сегодня читать.
- Летчик. Ас Пушкин. – Ехидный смех.
- Этот анекдот я тоже слышал.
- А что вы будете читать?
- Сейчас начнется урок, и вы все узнаете.
Входит Зоя Сергеевна. Ученики нехотя поднимаются. Еще до звонка начинается урок. Для сегодняшней школы, для ее учеников это что-то сверхординарное, неслыханное. Заранее начинать урок, отнимать у них их свободное время! Воще! Так они думают. Но пока ничего не говорят, потому что в классе кроме учителя чужой человек. Взрослый. Непонятный. Странный. Пришел к ним с каким-то концертом. Но ничего не принес. Ни нот, ни книг, ни рисунков. Никаких учебников. Но они-то не из лохов. Они тоже умеют себя показать. Они достали и положили на парты (так это когда-то называлось, сейчас это просто столы) учебники, тетрадки, ручки и прочую необходимую для урока мелочь. Кто-то даже успел нацепить на нос очки. И теперь все стоят в ожидании.
- Все, затихаем, - говорит несколько скованно Зоя Сергеевна, - тихо! Ермилов! Ты слышал? Тихо!
- Да я тихо, - громко говорит Ермилов и улыбается как в рекламе зубной пасты.
Ожидаемый смех постепенно стихает, последний звук замирает, и наступает благословенная тишина.
- Здравствуйте, садитесь, - говорит Денис, командуя классом как заправский учитель. Он ищет те самые глаза, которые видел до начала урока, умные, внимательные, требовательные. Где же они? Где спрятались? Кто-то же ведь показал их на перемене, и вот сейчас, когда это так необходимо, когда нужно умно начать свою речь не в пустую аудиторию, не стенам и потолку, а живому зрителю, он – этот живой зритель, почему-то спрятался.
- Сегодня для вас будут звучать произведения Александра Сергеевича Пушкина. Имя это вам очень хорошо знакомо. Но сегодня вам предстоит познакомиться с произведениями, которые редко звучат в классе, потому что они не входят в школьную программу. И начну я сегодня свой концерт со стихотворения, которое Александр Сергеевич посвятил своему другу Пущину. В 1826 году Пушкин узнал о суде над декабристами, о том, что два его лицейских друга, Пущин и Кюхельбекер сосланы в Сибирь. Пушкин пишет стихотворение, в котором вспоминает последний приезд в Михайловское Пущина в ноябре 1825 года.

Мой первый друг, мой друг бесценный…
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.

Денис читал стихотворение и видел, как разглаживались лица, готовые прыснуть со смеха. Они еще не понимали всего, что несли строчки этого короткого, но такого емкого стихотворения в их души. Они еще не ощущали такого магнетизма от звучания слова, которое было знакомо и в то же время очень необычно. Но это было только начало программы, начало концерта. Теперь предстояло развить этот маленький успех, суметь удержать это такое хрупкое внимание сегодняшних учеников-слушателей. Но где же тот самый внимательный зритель, который пришел сегодня не потому что его заставили прийти, а потому что было большое желание послушать чтение стихов Пушкина?
Вот девочка слушает хорошо, даже слишком хорошо, наверное, отличница, прилежно учится, неглупая, все успевает, общественница, но все же несколько холодная для такого жанра, как литературный концерт.
Вот мальчишка, гладко причесанный, но с кляксой на щеке; слушается ему трудно, непривычно, но что-то его зацепило. При слове «печальным снегом занесенный» он почему-то нахмурился, даже набычился, но, не желая выдавать свое состояние, повернулся с вызовом назад и дал подзатыльник своему соседу по парте.

…Да озарит он заточенье
Лучом лицейских ясных дней.

Стихотворение закончилось, и по классу пронесся легкий шорох. Нельзя было сейчас отпускать зрителей. Надо было сохранить их внимание для следующего произведения, хотя бы для его начала. Поэтому Денис, не делая большую паузу, начал говорить снова:
- Это была последняя встреча двух лицейских друзей, Пушкина и Пущина, которому и посвящено это стихотворение. И состоялась эта последняя встреча в ноябре 1825 года в Михайловском. И там же в Михайловском, но уже 13 и 14 декабря… Однако не будем торопить события. Дадим слово автору. В 1830 году Пушкин записал в своем дневнике:

«В осень 1825 года находился я в деревне. Перечитывая «Лукрецию», довольно слабую поэму Шекспира, я подумал, что если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? быть может это охладило бы его предприимчивость и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Бурт не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те.
Мысль пародировать историю и Шекспира представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть.
Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число. «Граф Нулин» писан 13 и 14 декабря. Бывают странные сближения».

Денис на секунду остановился посмотреть, поняли ли зрители, о каких сближениях идет речь. Он часто останавливался в этом месте для проверки. Чаще зритель не понимал, и тогда Денис пояснял: «13 и 14 декабря готовилось и было совершено декабрьское вооруженное восстание». Некоторых декабристов Пушкин знал лично, среди декабристов были и два его лицейских друга. Но никто из декабристов никогда не посвящал Пушкина в дела и перспективы своей организации. Пушкин о многом догадывался, но точно ничего не знал.
И опять после короткой паузы:
- Пушкин. «Граф Нулин».

Пора! Пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.
Выходит барин на крыльцо…

Чтение стихов, а тем более поэмы, неблагодарное занятие. Мало кому это интересно. Чтобы достучаться до самого активного слушателя, надо приложить немало усилий. И не факт, что эти усилия будут правильно восприняты слушателями. Чаще оказывается наоборот. Как говорится, благими намерениями…
Денис читал поэму и видел, как расширяются порой, по ходу его чтения зрачки у некрасивой девочки - брюнетки слева, она старательно вслушивается в текст, но видимо не до конца понимает и от этого еще больше напрягается. Вот маленький мальчик, достигший возраста 15 лет, но так и недоразвившийся физически, оттопыривает подбородок, как бы поправляя несуществующий галстук, но никак не может его найти.
Другой малец у окна вымахал под метр девяносто, но ума набрать не успел и теперь отсиживает свой срок на уроке литературы, мечтая только об одной затяжке табачку, да покрепче. Пустые глаза, пустые мозги, да и все остальное похоже такое же пустое как мозги. Этого может заинтересовать, пожалуй, только середина поэмы, почти постельная сцена, когда Нулин крадется в спальню к хозяйке. Ему подавай только сальные подробности, чтобы можно было потом перекинуться во дворе парой слов со своими корешами, обсосать их по полной программе, вывернуть наизнанку весь смысл поэмы, оставив только то, что его интересует. Другие стихи или прозу он даже и не вспомнит. А ведь как хорошо написано, как красиво, живо, трепетно. Сколько легкости, едва ощутимой иронии! Но этого монстра в обличие человека расшевелить невозможно. А ведь это твоя задача, расшевелить вот этого самого монстра, иначе, какой же ты чтец, артист, если не можешь справиться с каким-то недоделанным уродцем из клана зрителей. Где же вы, глаза внимательные и умные? Куда вы спрятались? Почему же в этой жизни все наоборот, все доброе, светлое прячется очень глубоко, а монстры оказываются на поверхности, как то самое вонючее водоплавающее. Стоп! Денис мысленно остановил себя. Не раздражайся! Чего ты переполошился? Волнуешься? Боишься? Сколько раз читана-перечитана эта программа. И в школах и в техникумах. Давно опробована. Он не виноват, что ему неинтересно. Его так воспитали. Ему ничего никогда не говорили о красоте слова. Да его может быть и не будет никогда интересовать эта литература. Она может быть не для него. Успокойся. Уже скоро финал поэмы. А там будет стихотворение, которое ты прекрасно знаешь и прекрасно читаешь. А уже потом будет та злополучная повесть, которая так долго тебе не давалась, и сейчас каждый раз доставляет столько неприятных ощущений. Да, причина именно в этом, в ней, в этой повести. Но нельзя поддаваться панике. Прямо как в том анекдоте. Ничто не создает панику так сильно как плакат: «Только без паники!» Но там хорош последний стихотворный отрывок, сама импровизация: «Чертог сиял…» Какие слова! Зачем звонила Лера? Опять какие-то посторонние вопросы! Думай о программе! Не отвлекайся.
Настроение окончательно испортилось. Как он доработал программу, он не помнил точно. Как-то доработал. Только на улице, когда его обдуло немного ветром, он начал приходить в себя. Элегию ты отчитал сносно. В повести, конечно, налажал, ну ладно, терпимо. Давно не читал, повторить не успел, перенервничал. Да еще Лера звонила. Кстати, Лера. Чего она хотела? Он достал мобильник, набрал номер.
- Привет.
- Ну, как все прошло?
- На букву «х», не подумай, что хорошо.
- Что, совсем так плохо?
- Ладно, не копай, не капай. Ты где?
- Я сейчас в «Республике». Тебе какой йогурт взять, черничный или вишню?
- Лучше персиковый.
- Здесь нет персикового. А, нет. Есть абрикосовый. Будешь?
- Хорошо.
- Ты во сколько придешь?
- Часов в восемь. Пока.
- А можно…
- Ну, что опять?
- Ну, ты же заработал сегодня?
- Говори уже… Опять «Синий бархат»? Сластена! Ладно, покупай. Целую.
Денис двигался теперь не торопясь. На работу можно не спешить. Шеф сегодня уехал в командировку. Вместо него Ирина Борисовна. Она своя в доску! Фу, откуда такие пошлости! От кого нахватался? Надо продышаться. Проветрить мозги. Мозги, мозги… Достал же меня сегодня этот мальчишка. Не только на концерте, но и после. Ему, видите ли, понравилось. И ведь подошел уже на крыльце, как раз в тот момент, когда Денис был меньше всего готов к какому либо разговору. Что же он такое спросил? Читаю ли я «Кавказского пленника» Толстого. И когда Денис ответил, что нет, юноша спросил вновь: «А Хаджи-Мурата»? «Интересуешься Толстым»? Ответил, что да, интересуется. И ушел. Странный парень. Одни вопросы и никаких ответов.
Кутаясь в меховой воротник дубленки, Денис прошел двести метров до ближайшего кафе, заказал кофе с коньяком и песочное пирожное. Здесь в тишине, без суеты можно было проанализировать прошедший концерт, разложить по полочкам все ошибки и удачные моменты. Кафе было в цокольном этаже и называлось «Арома». Для каждого столика разгорожены были отдельные деревянные кабинки, в отдалении виднелись полки с книгами и периодикой. Можно было при желании что-то взять почитать, пока сидишь в ожидании обеда или просто провести приятно вечер, никому не мешая. Было уютно и сравнительно недорого. Он очень любил сюда приходить с двумя-тремя друзьями после лекций, обсуждать просмотренный вместе фильм или спектакль, прочитанную книгу. Сейчас он взял с полки «Литературку», и машинально ее просматривая, наткнулся на статью о Владимире Орлове, его 70-летнем юбилее и романе «Альтист Данилов». Статья была довольно подробная, биографическая и натолкнула Дениса на мысли, которые раньше не приходили нему в голову. Интересуясь всю жизнь классической русской или зарубежной литературой, он читал современную постольку-поскольку. И не задавался вопросами и стремлением ее узнать. Теперь же он ощутил какой-то интеллектуальный голод, желание познать то, от чего долгое время по доброй воле оставался в стороне. Как случилось, что он никогда не только не читал роман «Альтист Данилов», но даже имени Владимира Орлова не слыхал? Привлекли его теперь даже просто названия его произведений, такие, например, как «Камергерский переулок». Что это за фантастический нефантаст, который опирается на русский фольклор, и пишет о человеке-демоне Данилове? Там в статье назывались еще несколько произведений других авторов, которые были напечатаны в том же номере журнала, где был впервые опубликован «Альтист». Денис понял, что с этих перечисленных романов он начнет для себя освоение современной литературы, пусть и с некоторым опозданием на всего каких-нибудь тридцать лет. Не надеясь найти что-то из названных в статье книг, он подошел к полке и вгляделся в названия стоящих на полке изданий.
Книги были разные по тематике и интересам, но подобраны со вкусом, со знанием предмета. Кто же их подбирал? И для кого? Денис заметил, что в последнее время он стал задаваться вопросами, которые не имели быстрых непосредственных ответов здесь и сейчас. Поэмы Пушкина, Повести Льва Николаевича Толстого. Или сборник стихов Рильке. Совсем загадочный и закрытый автор. Вот, например, сборник «Проза новой России», первый том. Несколько авторов, начиная с первой буквы алфавита: Аксенов, Астафьев, Бакланов и т.д. Денис открыл оглавление. Названия ничего не проясняли. Все было новым и читателю Денису неведомым. Надо было начать читать. Он открыл первое, что открылось, долистал до начала рассказа. Им оказался рассказ Бакланова «В месте светлом, в месте злачном, в месте покойном». Захватило сразу, с первой страницы. Захотелось сделать после третьей, еще не дочитав до конца. Герои, а их как минимум двое, мужчина и женщина. И не любовная история. Точнее не она в центре внимания. А загадочный герой, о котором думает женщина. Но мучил вопрос: кто должен читать это произведение со сцены, мужчина или женщина? Рассказ как бы от лица женщины. (Рассказ ведется от третьего лица, передаются мысли и поступки этой женщины, авторского «я» там нет. Поэтому и «как бы» от лица женщины.) Но все ее внимание обращено на мужчину, который ничего не объясняет, мало говорит, но по-настоящему, по-мужски действует. И она погружается в эту любовь с головой. Если взяться самому сделать этот рассказ, то возникает следующий вопрос, а для кого и где читать это произведение? Просто так освоить текст, выучить его и благополучно бросить не хотелось. А найти зрителя на такой материал достаточно сложно. Да и времени на это может уйти очень много. Если же дать идею женщине, то какой? В окружении Дениса на сегодня не было исполнительницы, которая смогла бы взять этот материал.
Денис услышал громкие голоса входящих в кафе и спорящих на ходу людей. Он присел за свой столик. Его кофе давно остыл, но Денис сделал глоток и посмотрел в сторону входа. Девушка лет двадцати с хрупкими чертами лица, в черном кожаном плаще со светло-коричневым шарфом и в такой же беретке, держала под руку молодого человека, который тут же, как вошли, пропустил ее вперед и следовал теперь за ней. Он был высокого роста. Крупные руки его резко контрастировали с тонкими руками девушки. Казалось, он был только что вылеплен и еще не оформлен. Лицо его было мясистым и никак не вязалось с изящной фигурой девушки. Они сели за угловой столик. Парень заказал кофе для девушки и пива для себя. Она что-то категорически возразила, но он не слушал ее, что-то или кого-то искал глазами в зале кафе. Наконец, принесли их заказ. Девушка сняла перчатки, в которых была до сих пор, и бросила их в лицо кавалеру. Тот лишь отмахнулся от нее, отпил немного пива, позвал официантку. Выслушав клиента, официантка подошла к полке с книгами, выбрала какой-то том, подала девушке и ушла.
Денис искоса поглядывал на парочку, которая за короткое время сумела завладеть его вниманием. Неожиданно Денис подумал, какие они разные эти пары, герои рассказа Бакланова и эта совершенно ошеломляющая своим несоответствием пара посетителей. Его интересовал вопрос, что за книгу велел подать парень, и почему именно эту книгу. Спрашивать официантку он не хотел, да и времени для сидения у него уже не осталось. Ему пора было отправляться. Но он впитывал глазами, запоминал этот короткий яркий эпизод, случившийся здесь, откладывая его в свою копилку образов.
Такие образы могли пригодиться ему в работе над литературными произведениями. И он собирал их как писатель, что-то записывая, что-то фотографируя. Вчера, например, он видел низкорослую старушку, в старом истертом пальто, сапогах «прощай молодость» и махеровой косынке, которая, подходя к остановке, разговаривала по мобильному телефону. Или парень в троллейбусе, долго объясняющий кондуктору, куда ему надо проехать и выясняющий, доедет ли он до нужного места. Или мужчина, требовательно зовущий в минимаркете продавщицу словами: «Быстрее подойдите», и нарочито медленно объясняющий, каких и сколько конфет ему надо. Денис запоминал эти картинки, пытаясь представить себе, кто эти люди, чем они живут, почему они такие скандальные или наоборот, почему они такие забитые, что не могут объяснить самого элементарного, для себя необходимого. У каждого была своя жизнь, свои обстоятельства, накладывающие отпечаток на поведение человека. И чаще всего человек действовал бессознательно, оказываясь в плену собственных заблуждений или пороков. И становился требовательным к другим, не замечая за собой каких-то просчетов и недостатков.
Уже выйдя из кафе, Денис вспомнил собственное намерение проанализировать состоявшийся совсем недавно концерт, которое он не исполнил, и усмехнулся своей рассеянности и забывчивости. Коньяк в крови еще подогревал, и казалось, что ветер стал не таким холодным как утром. А снега все не было. Лысая земля под ногами блестела льдом и торопила путников к теплу жилого помещения. Работа звала в свои объятия, но идти туда не хотелось. Хотелось плюхнуться сейчас в ванну, закрыть глаза хотя бы на полчаса и ни о чем не думать.
Он вернулся на работу. Сидел у компа, пялился в надоевший экран, уже ничего не понимая в потоке цифр, графиков и диаграмм. В середине дня позвонила Алиса, его принцесса, томно вздохнула, мурлыкнула что-то неразборчиво, спросила, может ли он сегодня прийти к ней, обрадовалась, когда он обещал и назвал время, и отключилась. Этот звонок его вздернул, добавил огня в крови. Он сразу вспомнил романс на стихи Пушкина «В крови горит огонь желанья…» Романс исключительный, красивый по мелодии и по смыслу, по напору страсти, по желанию обладания. И вместе с романсом вспоминал ее слова, их было не много, ее интонации, удивлялся сам себе, что краснеет при мысли о близости с этой… юной особой. Он пытался подобрать эпитет, чтобы хоть как-то ее назвать (девушка? девочка? крошка? звучит несколько плоско), но ничего не приходило на ум кроме ее имени Алиса. И еще прозвища, которое он дал ей в первую их встречу – Лиса. А-лиса. Лиса Алиса. Он недолго думал, как он будет называть ее сокращенным именем. Само пришло. Без напряга. Лиса, причем с ударением на первом слоге. Так он ее и звал теперь. Уже полтора года как звал. Конечно, он называл ее и котенком и солнышком, и подбирал еще много красивых ласковых эпитетов. И она не отказывалась. Откликалась с удовольствием. Ей это нравилось. Вот и сейчас она будет ждать его, пока он закончит работу, пока доедет до нее и, наконец-то, обнимет ее. А он не будет торопиться. Надышится вольным ветром перемен, продует легкие, и нырнет в пучину страсти. С разбега головой вниз. Как с обрыва.

Откуда в башке столько штампов?

Он позвонил в дверь, увидел, как она прислонилась к глазку, и только после этого открыла. Она была в его рубашке, из-под которой видны были ее голые ноги. Даже тапочки остались где-то в комнате на ковре. Он обнял ее правой рукой за плечи, а левую положил по-хозяйски на ее поясницу, и почувствовал, что на ней кроме его рубашки больше ничего нет.
- Ты не замерзнешь, котенок?
- Нет, я все приготовила и сидела под пледом. Ждала тебя.
Он попытался заглянуть в комнату.
- А поцеловать?! – она сморщила кривую рожицу.
Он чмокнул ее в теплую щеку, пощекотал усами ее нос, заглянул ей в глаза, ловя хитрые искорки страсти, и только после этого поцеловал в губы. Его рука сама стала перемещаться ниже поясницы, но тут она оттолкнулась от него острыми кулачками, вывернулась из его объятий.
- Не сейчас. Сначала ужин, а потом все остальное.
- Постой, не убегай. Это тебе! – Он достал из рюкзака и протянул ей празднично завернутый подарок.
- Что там? Ой, что-то мягкое! Это заяц? Да?
- Догадливая!
- Ой, как здорово. Девчонки обзавидуются. Ну, давай, раздевайся, проходи. Мой руки и за стол!
- Ладно.
Пока она искала ножницы, разрезала упаковку и разворачивала подарок, он успел снять пальто, разуться и вошел в комнату в тот момент, когда она во все глаза разглядывала подарок. Посреди комнаты стоял накрытый на две персоны стол с двумя свечками, по центру его возвышалась ваза с фруктами, от которой веером расходились тарелки с закусками: нарезка колбасы двух видов, селедка под шубой, корнишоны с маслинами на одной маленькой тарелочке, соленая капустка с клюквой, свежий сладкий перец, желтый и красный, и помидора сорта черри с веточкой. Среди всего этого великолепия возвышались шампанское и бутылка водки.
- По какому случаю праздник? – спросил он невинным голосом.
- Хулиган, и он еще спрашивает! – она бросилась к нему в объятия. – Люблю, люблю, люблю.
- Я тоже тебя люблю, мое солнышко!
- Ты всех называешь солнышками?
- Нет. Только избранных.
- Знаешь, мне так хорошо с тобой. – Она прижалась щекой к его груди и на минуту замерла. Он гладил ее мягкие кудряшки, чувствовал их теплый аромат домашнего уюта. – Не хочу тебя отпускать. Так. Все. Проходи. Садись.
- Тебе водочки? Или все-таки начнем с шампанского?
- Конечно с шампанского. – Она села на диван и завернула ноги в плед. По правую руку у нее оказался приготовленный диплом, который она тут же протянула ему. – Вот.
- Теперь ты дипломированный специалист!
- Да. – Она гордо подняла голову, и вдруг широко улыбнулась. – И все благодаря одному очень хорошему человеку. Поцелуй меня.
- Моей заслуги тут нет. Ты сама захотела. Только ты и никто другой. - Он на минуту задумался, потом с горечью произнес: - Ведь можешь, когда хочешь.
Он налил себе водки, ей шампанского. Быстро, не чокаясь, выпили. Он сунул себе в рот соленый огурчик, ей дал дольку апельсина. Поцеловал ее, ощутив на секунду сладкий цитрусовый привкус апельсина. Она капризно отвернулась, показала ему язык, отражение которого было ему хорошо видно в зеркале трельяжа.
- Бур-бур-бур. – проворчала она, - медведь!
Он тут же широко улыбнулся, обхватил ее за плечи, сильно потряс и поцеловал в макушку.
- Ну, что ты меня как ребенка…
- А ты и есть мой ребенок.
- Что? Корецкого начитался? Там Лис звал свою любовницу ребенком.
- Не сердись. Лучше расскажи, как у тебя все прошло вчера.
- Что рассказывать? Защита была неделю назад. Диплом получила вчера. Выпили, закусили. Так на скорую руку. Не хочу говорить. Хочу слушать. Ты так красиво всегда говоришь. Я как кролик перед удавом сижу и тебя слушаю. Говорите, мистер, а я буду есть.
Она склонила голову и так вывернула подбородок, что он видел сейчас только ее профиль, хотя она и сидела к нему лицом. Потом слегка передернула плечами, как бы ежась от холода, закуталась поплотнее в плед и уставилась на него прямым, немигающим взглядом.
- Ну, – прошептала она после паузы, - говори.
И он начал рассказывать о сегодняшнем концерте, о том, как он читал, как его слушали. Пока он рассказывал, все время думал, стоит ей говорить о глазах? Может, ему почудилось, показалось, что эти глаза были где-то рядом? Но потом все-таки решился и спросил:
- У тебя не было никогда ощущения, что ты видишь какой-то внимательный взгляд, но не знаешь, где он, откуда исходит?
- Почему ты спрашиваешь?
- Я сегодня перед концертом спиной почувствовал чей-то взгляд, он сверлил меня, буравил, как будто рентгеном меня просвечивал. А во время чтения не увидел этот взгляд, искал глаза, но они куда-то пропали, не захотели мне явиться.
- Красивые?
- Что красивые?
- Глаза красивые? Мужские или женские?
- А вот это я что-то даже не могу тебе сразу сказать. Интересно. Мужские или женские? Это… Это была ученица… или ученик. Странно. Не могу вспомнить.
- Плохо ты смотрел. В следующий раз надо смотреть очень четко. Своих поклонников надо знать в лицо, чтобы потом было на кого опереться.
- Философ ты мой любимый.
- Ешь давай, артист артистыч.
Наевшись и наговорившись вдоволь, он поднялся, сладко потянулся, встряхнул головой как после тяжелой работы и вышел на лоджию покурить. Когда он вернулся в комнату, обстановка несколько поменялась. Теперь вместо двух длинных свечей, что стояли вначале на столе, горела одна широкая стеариновая свеча с рельефным рисунком у основания. Она стояла на письменном столе около застеленного дивана. Угол одеяла был откинут, и соблазнительно приглашал занять это уютное гнездышко, чтобы ворковать в нем до утра или хотя бы до того момента, когда пропадет всякое желание двигаться после сладких любовных игрищ. Поверх одеяла лежала смятая рубашка, еще теплая от недавнего контакта с нежным девичьим телом. Самой красавицы в комнате не было. Зато в ванной шумела вода… и дверь была прикрыта не полностью. Он подошел к двери, ощущая кожей тепло и влагу небольшого замкнутого пространства, заглянул внутрь. Но ванная была пуста. И тут на его глаза легла мягкая, но совершенно непроницаемая ткань, а нежная женская ручка повела его обратно в комнату, где он, моментально и совершенно не сопротивляясь, погрузился в мир грез и сладкой истомы.

Вышел из подъезда, прикурил сигарету, глубоко затянулся, сел на скрипящие от ветра и старости качели. Поглядел на окна дома, которые в сером цвете неба отражались каким-то свинцом. Показалось, в ее окнах мелькнула ее голова. Он же не велел ей его провожать, глядеть ему вслед, какая же она все-таки… неосторожная, любимая, хотя и непослушная. Махнул просто так, для проверки, занавеска дрогнула. Не бойся, глупышка! Сигарета, забытая в руке дотлевала, когда он поднялся. Отбросил окурок в сторону, быстро зашагал к остановке. Достал телефон.
- Лера, у нас водка есть?
- Что? Водка? Что случилось?
- У нас есть водка?
- Да, там немного осталось от воскресенья. Да объясни ты по-человечески!
- Потом, дома. Кстати, как ты?
- Нормально.
- Опять нормально?! Я тебе сколько раз говорил, что нормально – это параллельно, то есть никак. Ты понимаешь, или тебе переводчик нужен с русского на русский?
- Что ты орешь? Сказать уже ничего нельзя. Ты где? – Она сделала паузу. - Я так скучаю…
- Скоро буду.

Когда Денис вошел домой, свет горел только в прихожей. Пахло жареной картошкой и луком. Его явно ждали, его здесь любили, но сейчас он ощущал только глухое раздражение и неприязнь к этим знакам внимания. Ему было холодно в этом доме. Единственное, что его грело здесь, была его дочка, Марта, Мартышка, невинное создание трех с половиной лет. Она не успела еще нагрешить в этой нелепой жизни. При всех неровностях их совместной с Лерой жизни Мартышка невольно мирила их, мирила одним своим присутствием в их семейном сосуществовании, не прикладывая при этом никаких усилий.
Он заглянул в детскую. Мартышка спала, посапывая во сне. В свете луны он увидел милую детскую мордашку, услышал ровный ритм ее дыхания. Правая маленькая ручка свесилась с кроватки и почти касалась пола. Он подошел к девочке, положил ее ручку на постель, прикрыл сверху одеялом, еще постоял, глядя на свою кровинку, и вышел из комнаты.
Лера спала, накинув сверху покрывало. В отличие от Мартышки она спала сосредоточенно, как бы решая во сне научную проблему или ожидая оценки экспертной комиссии. На прикроватной тумбочке лежала полураскрытая книга Робски и очки, недавно купленные Лерой. Она еще не привыкла к ним и каждый раз, надевая их, смешно щурилась и морщила нос и щеки. Очки нужны были только для чтения. В обычной ситуации Лера легко обходилась без них. Денис потянулся к книге и увидел фотографию Мартышки в детском саду. Он взял фото в руки. На ней Мартышка сидела верхом на спортивном бревне в летней футболке и трусиках, в окне светило солнце и вся комната была наполнена каким-то светом. Фотография была выполнена мастерски, профессионально. На монтаж это не было похоже, значит, кто-то из родителей дал в саду фото Лере. Фотографировали явно летом в жару, в солнечную погоду. А сейчас на дворе ноябрь. Но почему она ему об этом не сказала? Звонила не один раз, а сказать не сказала. Да она же говорила про «Синий бархат». Как же он не догадался. И конфет нигде было не видно. Убрала? Съела? Дочери не даст, они с ромом. Значит, все-таки убрала. И есть не стала. Неужели ждала? Ох, Лера, Лера!
Денис вложил фото в книгу, разделся, поцеловал Леру в щеку, отчего она повернулась, не просыпаясь, и вышел на кухню. Картошка была холодная, но он не стал ее греть. Достал из холодильника банку с огурцами, подцепил один вилкой, присел к столу. Опять же из холодильника достал коробку красного вина, налил себе полстакана и выпил. Жидкость обожгла, но не вызвала ожидаемого комфорта, уж не говоря об удовольствии. Тем более вино было холодное, вкуса он почти не почувствовал. Закусил. Огурец был дряблый, как нестоячий отросток у подростка, и невкусный. Он бросил его, не дожевывая, в ведро. И картошку выложил обратно на сковородку. Потом долго стоял около плиты, дожидаясь пока закипит вода в чайнике. Смотрел на появляющиеся пузырьки, сначала мелкие, потом все крупнее и крупнее, потом на булькающую с грохотом жидкость, готовую выплеснуться на разогретый металл. Сделал кофе. И опять долго собирался с мыслями, внутренне съежившись и напрягая пальцы ног. Все было в минусе. Теперь он вновь вернулся к своему утреннему вопросу. Что-то он хотел утром сделать, но забыл что, не сделал и даже не вспомнил, что хотел. Теперь к этому неудовлетворенному состоянию примешивалась усталость от бессонницы и события прошедшего дня. Стресс не отпускал. Вино не помогло, а водки в доме не оказалось. Да и желания, собственно, у Дениса особого не возникало. Тем более одному, как сейчас не жрамши.
Кофе давно остыл, а Денис все сидел над столом, мешая ложкой черную жижу.
Лера встала, вышла на кухню.
- Чего гремишь, ребенка разбудишь.
Она была сейчас необыкновенно красива. Тело было почти все скрыто покрывалом, лишь голые ступни ног на холодном полу, да покрасневшие от близкого сна шея и лицо белели в слабом свете ночника. Волосы спадали на глаза, сонные и полузакрытые. Но сквозь всю эту закрытость просвечивало обаяние и детская непосредственность.
- Иди ко мне, – он протянул к ней руки. – Иди ко мне.
- Где ты был так долго? – спросила она, усаживаясь ему на колени. – Я так тебя ждала. Даже «бархат» есть не стала. Хотела с тобой.
- Всю «Республику» обошла?
- Нет. Так ты мне не сказал, где тебя носило?
- На концерте.
- Это я знаю. А еще?
- Еще? Еще на работе.
- Фу, эта твоя противная работа. Что ты там высиживаешь? Платят мало, времени убиваешь на это много. Давно бы нашел что-нибудь другое.
- Это не обсуждается. Я обязан Сашке. Давай, доставай «Бархат» и наливай себе чаю.
- Ты что? Поздно уже!
- Да ладно, поздно. Всего третий час ночи.
- Ага, а мне завтра вставать в половине пятого.
- Завтра или сегодня?
- Вот именно, сегодня. Пошла я спать. А ты как лунатик не ходи, тоже ложись.
- Ладно, ладно. Все, иди, спи.
Лера ушла спать, а Денис остался на кухне у стола, допил холодный кофе, и стал сосредоточенно разглядывать кофейную гущу. Поворачивал чашку, глядя на рисунок внутри сначала на дне, потом на стенках. Следы от кофе располагались неравномерно, где гуще, а где совсем тонким слоем. Рисунок плавно извивался и в конце собрался на сгибе стенки, примыкающей ко дну, тянулся тонкой нитью к верхнему краю и расплывался в овальный след от губ Дениса. Наконец, устав бессмысленно пялиться в чашку, Денис отставил ее в раковину, и пошел в комнату. Интересно, но совершенно непонятно, что там находят в кофейной гуще, подумал Денис. Пойду спать.
Лера уже спала, повернувшись лицом к окну. Одеяло плавным холмиком круто вздымалось от ее головы к плечу, и полого уходило на нет к ногам. Денис осторожно приподнял одеяло и втиснулся под его теплый полог, прижался к родному телу жены, повторяя все ее изгибы, почти слился с ней. И как только рука его легла на бедро жены, а голова коснулась подушки, он тут же провалился в сон.

- Лер, а почему вы ее назвали Марта? В честь бога Марса?
- Не знаю. Тогда нам показалось это так интересно. Да и вся наша семейная жизнь начиналась в марте месяце. Да, Деник?
-Да, - ответил Денис из комнаты.
- Год прожили без детей. А потом как-то враз решили, что пора уже кого-нибудь придумать. Ну, и придумали девочку. Тоже кстати в марте.
- Так она же родилась у вас… в начале ноября?
- Так я немного не доходила. Она вылезла раньше срока.
Дружный смех заглушил удары ложек о металлические тарелки. Обычный диалог для самого рядового романа. Денису даже читать бы такое не захотелось после первых трех фраз. Но он не волен был выбирать, потому что вел диалог не он, а его законная супруга со своей подругой-подпругой Верой, которая приходила к ним каждый месяц в первое воскресенье. Как она так подгадывала? Может, специально высчитывала? Никто ни разу не удосужился ее об этом спросить. Лере, видимо, это нравилось. Все-таки подруга! А мнение Дениса в данном конкретном случае никого не интересовало. Заседание женского клуба происходило каждый раз на кухне.
Вот и сейчас женщины сидели на кухне. Дочка крутилась тут же у них под ногами. Денис сидел в комнате на диване, пропуская мимо ушей их пресный треп, потом все-таки стал собираться в магазин.
- Мартусь, пойдем гулять? – спросил он дочку.
Пока они одевались. Лера несколько раз вскакивала, давала ценные указания, кричала что-то Вере из прихожей в ответ на ее реплики, успевая и тут и там и в конце концов нигде. Денису одевать Марту она не помогла, и слова Веры о чем-то важном пропустила. Когда же она наконец, выпроводила их за порог, вздохнула свободно, потому что разрываться уже больше было не нужно и можно было спокойно посекретничать о своем, о женском.
О чем они говорили в его отсутствие, Денис, не знал. Да и не мог знать. И по большому счету не хотел знать. Вся эта показная суета, игра в семейную жизнь, которую он вел вместе с Лерой вот уже пятый год, только напрягала и раздражала. Любил ли он Леру? Он не задавал себе этого вопроса. Когда спрашивал кто-то другой, ответ был только положительный. Тут и сомнений быть не могло ни у кого. И не должно возникать даже доли сомнения. Потому что это невозможно, не любить Леру. Он знает свои обязанности и готов ревностно выполнять свой супружеский долг. Каждую ночь и иногда даже день. И сегодня и вчера и позавчера как три-четыре-пять дней назад. И так будет продолжаться еще много дней и ночей. Это как в армии. Ты делаешь свое дело, не задумываясь о целесообразности своих действий, потому что тебе не надо о них думать, потому что у тебя есть отцы-командиры, которые должны думать и за себя и за своего солдата. Солдат спит, служба идет. И солдату не важно, что о нем думают командиры, потому что правды ему, солдату никто не скажет, только наградит лишний раз кулаком в грудную пуговицу. Или заставит отжиматься раз пятнадцать. Потом еще пятнадцать. И еще. И еще. Такая тренировка на выносливость и воспитание стойкости вопреки здравому смыслу и физическим возможностям испытуемого.
Стоп! Денис остановился посреди улицы и дернул Марту за ручку.
- Папа, ты чего? Уснул, да?
- Да, дочурка, уснул. Уснул твой папка. Прямо на ходу.
- А как это ты уснул прямо на ходу?
- Вот так. Шел, шел и уснул.
- Тогда я тоже сейчас усну. – Марта крепко зажмурилась, и Денис почувствовал, как детская ручка, которая до того лишь чуть цеплялась за его палец, теперь обхватила его ладонь. И девочка радостно зашагала по тротуару, высоко поднимая ноги.
- А пока ты будешь спать, я сбегу, - проговорил Денис, поправляя шапочку дочки.
- Нет, ты не убежишь. Я тебя не отпущу. Я тебя буду крепко держать.
Денис подхватил девочку, подкинул ее высоко над собой, поймал, еще раз подкинул и еще раз поймал. Потом, обхватив ее за талию, закружил ее на вытянутых руках. И, наконец, поставил ее на ножки на пожухлую листву, припорошенную недавним снегом.
- Папка, ты же меня сейчас чуть не поймал! – смеялась маленькая прекрасная принцесска в руках большого родного человека.
Потом они гуляли в парке, встретили знакомое семейство с девочкой, подружкой Марты по детскому саду. Вместе пошли в зоопарк, вместе сидели в кафе и ели жареную картошку. Она на свежем воздухе казалась вкуснее. И запивали ее горячим чаем с пирожными. Распрощались с подружкой на остановке, им надо было ехать на троллейбусе. А Марта тоже поехала, только на папе, верхом на его шее. Она громко лопотала свои детские несуразности и задавала кучу умных и важных вопросов. А папа Денис, Марта знала, что папу зовут Денис, он ей все так подробно рассказывал. Например, почему у троллейбуса рога, или почему у люда только две ноги, а у лошадки в зоопарке четыре. Такая лохматая маленькая лошадка с большими копытами. А еще в детском садике Людмила Ивановна учила нас петь песенку. И мы с ней пели и хлопали. Когда подходили к дому, Марта спросила:
- Папочка, а мы пойдем в клуб на танцы?
- В клуб? – спросил папа. – А ты откуда про танцы знаешь?
- Там Маша ходит плясать, которая в парке с нами гуляла.
- Хорошо. Надо будет спросить родителей Маши, когда они ходят в клуб. Сейчас придем домой и позвоним им. Да, Мартышка?
- Да, папулечка.
Дома их ждала грозная мама, которая их потеряла.
- Ну, где вы пропали? Я тебе звоню, ты почему трубку не берешь? – набросилась Лера на мужа.
- Звонишь? А мы и не слышали, правда, дочь? А наша мамуля тут вся испереживалась. Вся изнервничалась. Вон она какая вся стала красная.
- Я красная? Господи боже мой. Опять начинается, - всполошилась Лера.
- Да, нет, мама, папа шутит. Ты не очень красная. Только чуточку. – Дочь обхватила маму за талию. – Мам, а папа сказал, что мы пойдем на танцы в клуб. Там Маша уже танцует из детского садика.
- Чего придумали? Какие танцы? В нашем клубе?
- А что? Пусть занимается. Это для девочки полезно.
- А кто водить-то будет. Ты со своей работой никогда дома не бываешь. Я на графике. Вечно одно и то же. Говорю же, прежде чем что-то обещать, поговори со мной. Посоветуйся. Нет, всегда одно и то же. Упрется как баран, ничем его не свернешь. Марта, раздевайся быстрее. Что ты копаешься?!
Денис, слушал недовольные восклицания жены и мысленно возвращался к армии, в которой провел два года срочной службы. Что его наталкивало на мысли об армии? Денис не смог бы сейчас сразу объяснить. Лера чем-то далеким, какими-то отдельными словами, манерой поведения, резкими переходами в настроении напоминала ему одного прапорщика, начальника оружейного склада, всегда недовольного, даже если не было особых причин. Да еще какие-то странные сны одолевали Дениса в последние ночи. Что-то в них было такое от тех пережитых кошмарных лет. Он не помнил эти сны конкретно. Все видения расплывались, как только он просыпался. Но воспоминания об этих снах тревожили Дениса и не давали покоя. Теперь и наяву Денис начинал вспоминать армейский быт и подробности своей службы.

Армия была, конечно, не подарок, но он пытался сохранить свое душевное спокойствие. Сначала была учебка в Туле, потом служба в Риге, которую он часто видел из нутра шишиги по пути на стрельбище, и куда за полтора года он сумел выбраться всего пять раз, в увольнение. В те благие советские времена Рига еще была частью великого союза, армия была единая советская, и воинов перебрасывали из одного гарнизона в другой по всему союзу. Не отвлекаясь внутренне на ежедневные неприятные служебные процессы, Денис оставался верен своей цели. Никакая служба, никакие унижения не могли бы его заставить забыть о творчестве, о любимом театральном деле, об училище, где он проучился всего год до призыва в армию. Осталось несколько писем, которые мать хранила в загашнике в старом шифоньере. В этих письмах Денис делился впечатлениями о буднях и некоторых радостях нелегкого солдатского существования. И в них же рассказывал о том, что было для него дорого, что поддерживало его вдали от дома и от училища. Но было еще кое-что, поддерживающее его. Переписывался он не только с домом. Он писал своему педагогу из училища, любимой Людмиле Юльевне, с которой в училище он начал работу по сонетам. Любовь к слову Денис испытывал всегда, но именно Людмила Юльевна натолкнула его на мысль сделать чтецкую работу профессиональной. Она помогла ему, первокурснику, понять, что это дело может быть делом всей его жизни. Он это помнил всегда, а здесь в армии оно стало таким дорогим для памяти и для сердца. Она подсказала идею создания композиции, научила его работе с материалом – что брать в работу, как этот материал осмысливать, компоновать, искать связи между разными стихотворениями, в данном случае между сонетами Шекспира, составлять их в один смысловой и ассоциативный ряд. Всего несколько сонетов, а сколько можно напридумывать, если задаться такой целью. Она же теперь писала ему в армию письма, в которых рассказывала об училище, какие там новости, какие пришли новые талантливые ребята на первый курс, какие произведения они взяли для работы по речи. А главное, она продолжала руководить его работой над сонетами. В каждом письме он находил обязательные указания, что необходимо делать, какие искать ассоциации, в каком направлении стоит попробовать развивать композицию. Для чего она это делала? Зачем ей это было нужно? Теперь-то, после стольких прожитых лет потерь и разлук, он понимал, что делала она это все не столько для себя, сколько для него, чтобы как-то облегчить суровые будни солдата. Однажды писем не было больше двух месяцев. Он начал беспокоиться, ждал письма, но сам не писал. Да и имел ли он право надоедать педагогу? Он всего лишь ученик. У нее могут быть какие-то важные дела, гастроли, семья, да мало ли что. Надоел! И такое могло быть. Но вдруг, о радость, она написала. Написала, что произошел курьезный случай. Она написала ему и поставила письмо на край холодильника. А письмо провалилось вниз за холодильник, и пролежало там почти три недели. Она сама начала беспокоиться. Но при генеральной уборке письмо обнаружилось. И она сразу поспешила написать ему, чтобы успокоить и извиниться, что невольно стала виновницей его переживаний. Конечно же, он простил, он и помыслить не мог о чем-то плохом. Он так обрадовался ее письму, что в тот же день послал ей ответ, вместивший тогда листов пять, исписанных мелким почерком. Никто из сослуживцев и предположить не мог, что письма эти обращены действительно педагогу, а не любимой девушке, как все по началу думали. Собственно, Денис и не пытался противоречить и разоблачать неверные слухи и подозрения. Для него это роли не играло. Ему даже нравилось, что, по их мнению, у него имелась там дома девушка. Она ему пишет. Он с нетерпением ждет ее писем. Все правильно, так и должно быть. Даже если этого и нет на самом деле. Так быть должно. И точка. В учебке заниматься чем-то посторонним было некогда, да и не давали. Только когда он уже прибыл в часть в Ригу, вот тут появилось у него кое-какое свободное время. И появилась возможность вернуться к своему любимому делу. Он сначала по памяти переписал всю композицию в тетрадку, а потом ежедневно, когда была свободная минутка, брал в руки сонеты и читал. Сначала про себя, потом вслух другу. Чаще это случалось ночью, где он бывал в ночном наряде. Никто не мешал, никто не слышал этих ночных концертов, но каждый раз Денис пытался докопаться до истины, до более совершенного исполнения этих одиннадцати сонетов. Как-то раз он рассказал Роману, как он работал в училище над этой композицией. Переписал больше половины всего собрания сонетов. А их немного немало 154. Переписывал сначала те, которые больше всего ему понравились. Потом стал отделять, ну, то есть отбрасывать наиболее далекие по внутреннему самочувствию. Осталось сонетов тридцать. А дальше вступила в силу собственно работа над составлением композиции. Нужно было четко отобрать такие сонеты, из которых выстраивался бы определенный внутренний сюжет. Как это можно объяснить, спрашивал он Романа, и в то же время задавал этот вопрос себе. Ведь в стихах нет сюжетной линии. Нет героя, который бы действовал физически. Но есть сюжет в развитии психологического состояния героя. Причем сюжет этот больше ассоциативный, опять же не действенный. Но ассоциации эти должны быть вполне конкретны.
Был игривый сонет, который вызывал улыбки, и был понятен всем.

Божок любви под деревом прилег,
Швырнув на землю факел свой горящий.
Увидев, что уснул коварный бог,
Решились нимфы выбежать из чащи.

Этот сонет были рады слышать, пожалуй, все солдаты взвода, потому что он нес этим, в сущности, еще детям заряд понятной красоты, которая щекотала нервы и будоражила мужскую плоть. Доля эротизма, заложенная в нем автором более трехсот лет назад, действовала и поныне. А, кроме того, этот сонет имел изящную форму и хороший перевод, и надо отметить, что переводчиком был не кто иной, как Самуил Яковлевич Маршак. Денис брал сонеты для работы именно в его переводах.
Например, в сонете №130 герой описывает портрет любимой девушки.

Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа
И черной проволокой вьется прядь.

Денису явно представляется, как он, будучи героем, произносящим строки этого сонета, подглядывает за красавицей из-за занавеси. Она сидит перед зеркалом в газовом пеньюаре, расчесывает волосы, глаза ее полузакрыты, она что-то шепчет себе под нос, почти напевает или мурлычет какую-то незамысловатую мелодию.

С дамасской розой, алой или белой
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело –
Не как фиалки нежный лепесток.

Начинающийся с шутливых нот, сюжет в конце приобретает серьезный характер, приводящий к разрыву отношений с возлюбленной.
Был сонет прощания и сонет нового, казалось бы, обретения.
А потом сонет полного и безоговорочного разрыва.

Прощай! Тебя удерживать не смею.
Я дорого ценю любовь твою.
Мне не по средствам то, чем я владею,
И я залог покорно отдаю.

Вся композиция строилась на личных впечатлениях, на первых несмелых шагах на пути познания любви юным неопытным еще Денисом. И вся она была пропитана той непосредственностью, свойственной семнадцатилетнему юноше в далеком 88 году, когда слово секс не произносилось вслух прилюдно, когда еще не было на телевидении интимных реалити-шоу. А мужское желание было запрятано так глубоко, что признаваться даже себе в этом казалось постыдным. И не было еще мыслей о рукоблудстве в той армейской жизни Дениса. Все находило свой отзыв в творческом порыве, в беседах с друзьями об училище, в рассказах об учебе в этом необычном и непонятном для многих учебном заведении.
А в самом конце звучит философский сонет №5.

Украдкой время с тонким мастерством
Волшебный праздник создает для глаз.
И то же время в беге круговом
Уносит все, что радовало нас.

Часов и дней безудержный поток
Уводит лето в сумрак зимних дней,
Где нет листвы, застыл в деревьях сок,
Земля мертва, и белый плащ на ней.

И только аромат цветущих роз,
Летучий пленник, запертый в стекле,
Напоминает в стужу и мороз,
О том, что лето было на земле.

Свой прежний блеск утратили цветы,
Но сохранили душу красоты.

Этот сонет был серьезен, и в то же время как-то особенно дорог напоминанием о той оставленной гражданской, невоенной жизни. Денис ценил этот сонет за странное сочетание слов, которые там были. Он не до конца понимал, что значит «душа красоты», но это было загадочно и как-то творчески оправдано. Роман же слушал этот сонет, и становился задумчивым, просил еще раз его прочитать. И так повторялось почти каждый раз.

Несколько дней Денис ходил под впечатлением от названия новой задуманной программы «Дорогие сердцу люди». Денис не мог, пожалуй, однозначно объяснить, чем ему приглянулось такое именно название. Но оно грело, притягивало, оно отвечало тем внутренним требованиям, которые сам Денис как автор композиции предъявлял к своей новой работе. Ему было важно уже в названии отразить общее направление мыслей, которые будут возникать у зрителей, настроить слух и внутреннее самочувствие людей на его волну, чтобы потом во время плавания по бурлящему океану литературы суметь пройти самому и провести через рифы и мели литературного концерта своих доверчивых слушателей и дать им возможность самим ощутить всю глубину и мощь этого океана. Мысль эта, не так красиво, конечно, оформленная, но такая же глубокая и необъятная, посещала Дениса не один раз. Каждый раз, начиная новую работу над текстом, Денис сталкивался с теми же проблемами и мучился теми же мыслями. Только выражались они порой другими словами, но смысл имели похожий. Надо бы уже было привыкнуть к такому процессу, выработать рефлексы и общие принципы работы, но каждый раз все начиналось заново. Так и теперь Денис ощущал себя каким-то первооткрывателем, нашедшим новый неизвестный науке цветок или лунный камень, не встречавшийся до сего дня в природе. Но самое интересное, что открытие это сопровождало Дениса не только при первом чтении текста. Но при нескольких чтениях, пока текст не становился своим, родным, близким, им самим сочиненным и обжитым. Так и эти новеллы Горького, прочитанные не один раз, теперь уже целенаправленно отобранные для работы, были, наконец-то, расставлены на свои места. Картины моря в новелле об отце с сыном сменялись шумным городом и рабочими буднями простых людей. А суровая правда вымышленного сюжета о трагедии матери сына-предателя – трогательным финалом о девочке и цветке.
Особенно хорошо думалось в транспорте, где Денису приходилось часто ездить на работу и обратно. Пока автобус громыхал на колдобинах и ревел на подъеме в гору либо по полчаса стоял в пробке, Денис не тратил время зря. Он обдумывал новую работу, вспоминал подробности нового еще не выученного текста и даже читал, если вдруг удавалось сесть на освободившееся место. Когда случался концерт, Денис повторял текст, прокручивая его в голове, чуть проговаривая, но не вслух, а про себя, чтобы не мешать окружающим. Люди в автобусе менялись, входили шумные компании, которые громкими разговорами сбивали Дениса с мысли, и он терял нить повторяемого куска. За долгое время Денис привык к подобным транспортным репетициям и даже был внутренне готов к таким неожиданным поворотам в проведении репетиции, но иногда все-таки было сложно сохранить спокойствие и вернуть нужную мысль. Тогда Денис все свое внимание обращал на людей и начинал наблюдать «нравы и обычаи» своих современников. Как же порой ему было чудно встретить в жизни то, что он совсем, казалось, недавно прочел в книге. Аналогичную ситуацию, стиль поведения, реакцию персонажа на предлагаемые обстоятельства. «Вся наша жизнь – это живая иллюстрация к системе Станиславского» - говорил Денис. Правда, в последнее время ему почему-то становилось от этого соображения грустно. Потому что почти все в этой жизни получалось предопреленным и предсказуемым.

Сегодня Денис отвел Мартышку в сад, а потом поехал в филармонию купить билет на концерт Моисеева. В ближайшее воскресенье в абонементе № 8 «Литературные встречи в Кремле» он должен был читать программу о Мольере по книге Булгакова «Жизнь господина де Мольера». Давняя любовь к жанру, работа на протяжении многих лет в этом интересном деле, да и личное знакомство с Сергеем Михайловичем, давали Денису надежду, что гость-гастролер его выслушает. Афиши абонементов висели с начала сезона, и сроки приезда чтецов были известны давно. Денис ждал встречи с Сергеем Михайловичем с нетерпением.
Но говорить Денис хотел не о горьковской программе. Когда-то еще в юношеские годы он прочел несколько рассказов Бунина из цикла «Темные аллеи». Какие-то рассказы понравились, какие-то он не до конца понял. Но больше всего зацепил и запомнился один рассказ. Он назывался «Степа». Денис как будто воочию увидел события этого вечера и ночи, которые описал в рассказе Бунин. Любовь простой девушки к мелкопоместному дворянину, почти торговцу, ее «падение» вызывали действенное сострадание и желание помочь бедной девушке. Потом через время подробности забылись. Но впечатление осталось. И уже много позже, когда он купил книгу и взялся снова перечитывать эти рассказы, он понял, что может получиться потрясающий чтецкий номер. Текст был выучен быстро. И читал он его несколько раз в общих с другими артистами концертах как отдельный концертный номер. Но что такое один рассказ? Его надо было соединить с чем-то еще. Нужна была полная программа, хотя бы на одно отделение, минут на сорок.
К тому времени у него созрел план сделать сборную программу из произведений нескольких авторов начала ХХ века. Рассказ Бунина был уже третьим в этой сборке. Первым был рассказ Тэффи «Ке фер?». Был также отрывок из романа Пастернака «Доктор Живаго». Как рождалась эта старая, теперь уже заброшенная программа? Конечно, она была неровная, произведения, собранные в программе, мало состыковывались и по смыслу и по авторским стилям. Но было в них одно важное для Дениса качество. Все они ему очень нравились. Денис буквально влюблен был в эти произведения. Рассказ Тэффи каким-то образом оказался переписанным в простую школьную тетрадку, в нее же, правда, Денис переписал еще один рассказ Тэффи, «Блины». И как-то он даже слышал, что кто-то из студентов делал учебную работу по речи по этому рассказу. Но сам он этот рассказ так и не сделал. То же произошло и с рассказом Вересаева. Поиски Дениса в ту пору напоминали нервные метания по поверхности литературного потока. От каждого автора бралось что-то одно, тщательно изучалось, переписывалось, потом оседало где-то в запасниках. Там же в запасниках осел и отрывок из романа Пастернака «Доктор Живаго». Надолго осел. Денис помнил еще ту темную по теперешним временам бумагу, которую он покупал для своих литературных работ, она была дешевая и не высокого качества. Но тем дороже сегодня казались Денису эти темные листки, на которых были еле видны светлые чернила. Последняя встреча Живаго и Стрельникова, а затем самоубийство Стрельникова и отъезд Живаго из дома, где случилась эта трагедия, вот что было центральным событием того отрывка, который Денис хотел сделать. Но текст Пастернака?! Это запутанный словесный лабиринт с прямым построением улиц предложений. Что особенно поразило Дениса в романе, так это сплошные совпадения, масса встреч в немыслимых местах через длительные временные отрывки и трагические расставания при нечеловеческих взаимоотношениях людей революционной эпохи.
И как случилось, что эти три маленьких произведения, эти совсем разные дети от разных родителей оказались в одной семье, называемой концертом? Денис не знал. Не мог объяснить. Да он и не объяснял. Просто читал новую свою программу и открывал школьникам непознанный мир запрограммной литературы. Это была его вторая программа после Тынянова. И самое поразительное – его слушали. Конечно на первом, самом сложном отрывке из Живаго ученики по началу старались вникнуть в суть процесса, потом постепенно скучнели, а через двадцать минут после начала и вовсе выпадали в осадок. Но вот отрывок заканчивался, и слушатели с облегчением вздыхали. Потом наступал черед Тэффи. Тут, конечно, зритель ржал до коликов, расслаблялся и, как сейчас говорят, отрывался по полной. Но не просто отрывался, а, как казалось Денису, успевал задуматься о том, что услышал. А через паузу третьим начинал звучать рассказ Бунина «Степа», трагическая и трогательная история любви невинной до этого момента девушки и прожженного ловеласа, пытающегося себя проверить. И настолько этот рассказ был живым, настолько зрители активно на него реагировали, что в конце концерта прощались Денису все его ошибки и длинноты в первом сложном отрывке.
Первые два месяца, пока Денис обкатывал программу, пока привыкал к новому тексту, обживал его внутри, ему казалось, что все в этой программе логично и правильно. Были, правда, и у него свои трудности. Если рассказ Бунина не вызывал никаких сомнений, то с другим материалом приходилось бороться. Так рассказ Тэффи толкал Дениса на слишком сильное голосовое напряжение. Денис читал его эмоционально, громко, с надрывом, и от этого напряжения у него болело горло. Денис пытался найти другой образ рассказчика, но почему-то все время скатывался на орущие интонации. Все внешние черты этого чтения были далеки от внутреннего состояния Дениса. Он пытался приблизить текст к себе, но текст, легко запоминающийся, вызывал физические муки. И это было неправильно.
Другая проблема была с отрывком из «Живаго». Глубокий, образный текст Пастернака, был настолько перенасыщен смысловыми и ассоциативными отсылками к другим источникам и реалиям не только современной автору жизни, но и той эпохи, о которой он писал в своем лауреатском романе. Денис терялся порой в этом словесном лабиринте, поиски центра фразы, ключевого слова и мысли приводили к тому, что Денис читал уже этот гениальный текст автоматически. Когда случался перерыв между концертами, даже в две недели, текст совершенно выпадал из памяти, и его приходилось долго и нудно восстанавливать. А на это уходило лишнее время и силы. В какой-то момент Денис даже решил договориться с Живаго, что он будет брать текст в руки хотя бы раз в неделю и просто его просматривать, даже если у него не будет концертов с этой программой. И дело пошло на лад. Наконец-то, текст задышал, открылся и дал Денису новый толчок к творчеству. Хотелось чего-то большего. Не соединения трех разных авторов в одной программе, а целого большого произведения по одному роману, как это было уже с Тыняновым. Но в памяти Дениса был уже один неудачный опыт работы по «Доктору Живаго». Из московской филармонии приезжал какой-то артист. Концерт продолжался три часа. В антракте большая часть зрителей ушла, потому что было скучно, запутанно и неинтересно. Денис сам еле досидел до конца. Роман он тогда еще не прочел. И не понял всего сокровенного смысла, заложенного автором. Да и молод был. Уже через несколько лет после того концерта в книжном магазине Денис увидел эту книгу. Были деньги, и он с трепетом купил этот роман. А когда прочитал, подумал, что таких совпадений как в романе Пастернака просто не может быть, что все это надумано. Он даже определил своеобразный как бы жанр этого романа, дал такой подзаголовок: Роман совпадений. А еще через пару лет в его собственной жизни произошло такое же странное совпадение. Он познакомился с двумя дамами, почти одновременно в разных местах. Одна работала библиотекарем в маленькой дворовой библиотеке имени Мамина-Сибиряка. Другая была завучем в школе, куда Денис приходил с концертами. Оказалось, что они соседки, живут в одном подъезде, учились когда-то в одном классе и продолжают дружить. В тот момент Денис совершенно по-другому оценил прозорливость автора и вновь перечитал роман уже с новой для себя точки зрения.
Но вот что было делать с программой сейчас? Она на глазах рассыпалась. И Денис ее оставил, предоставив времени решить сложный творческий вопрос. На сегодня главным из трех авторов стал для Дениса Иван Бунин с его «Темными аллеями». Рассказ «Степа» не отпускал. Маленькая девочка с именем Степа, любящая и от того страдающая, временами возвращалась к Денису. Или он возвращался к ней? То попадался текст рассказа в бумагах, то в концерте его просили почитать что-нибудь душевное, и ему приходил на ум именно этот рассказ. И Денис, в который раз взялся перечитывать весь цикл «Темные аллеи», чтобы как-то определиться со своими последующими действиями. И как всегда, читая хорошую литературу, Денис ушел с головой в этот литературный омут. И все-таки… Все-таки Денис продолжал контролировать ситуацию, потому что цель перед ним стояла вполне конкретная. Ему надо было отобрать несколько рассказов для программы. Это всегда было главным при составлении программы: выбор материала. И он выбирал, присматривался, прикидывал свои силы, сможет ли он совладать с тем или иным рассказом. В том, что все рассказы Бунина хороши, сомнений не было. Но вот сумеет ли Денис найти те необходимые манки в рассказах, чтобы повести за собой слушателей? Какие рассказы взять? Как их объединить в одну композицию? Извечные профессиональные вопросы артиста-чтеца в работе с исходным материалом.
Все эти вопросы надо было сначала хотя бы приблизительно решить самому, а уж потом предлагать их режиссеру. Но вот какому? Если бы Денис был профессионал и работал бы в этом жанре постоянно, вопросов было бы намного меньше. И решались бы они проще. Денис ждал встречи с Сергеем Михайловичем, потому что хотел, как ему казалось, нереального. Он хотел, чтобы Сергей Михайлович его послушал. И уж если согласится послушать, то может быть и подскажет что-то конкретное, по программе, по исполнению. Да и просто что-нибудь скажет о его, Дениса, работе в этом жанре. Денис всегда чувствовал себя несколько неуютно, когда ему говорили, что он не имеет права заниматься чтецким жанром, якобы потому что он не имеет четкой дикции, а со сцены должна звучать только чистая русская речь. Сомневаться долго было нельзя. Времени просто не было. Моисеев должен был приехать со дня на день. А Денису надо было еще подготовиться к встрече. Вспомнить текст рассказа «Степа». Прикинуть, какие еще рассказы Бунина он может предложить вниманию Сергея Михайловича. Поэтому он выбрал три рассказа: «Темные аллеи», «Кавказ» и «Волки», имея в запасе еще парочку. «Степа» был уже в обойме, поэтому его Денис не считал.

Денис стоял перед афишей в кассе филармонии и прикидывал, хватит ли ему времени на то, чтобы встретить мать с поезда и приехать на концерт. Два важных мероприятия выпали на один день и ни одно из них пропустить нельзя. Концерт Моисеева в воскресенье в пять. А мать приезжает в одиннадцать. Надо успеть отвезти ее домой, успеть пообедать, чтобы не на пустой желудок бежать сломя голову в филармонию. Но все это в воскресенье, а сегодня еще только четверг. Значит, Денис успеет подработать текст, вспомнить то, что когда-то учил, придумывал, искал ассоциации, представлял, какие они, его герои. Как он, Красильщиков, г8ерой рассказа «Степа», поведет себя в этом странном доме, на постоялом дворе с маленькой, беззащитной девочкой, доверчивой и глупенькой, но так искренне верящей в добро и справедливость своего возлюбленного.
Три дня Денис ходил с текстом Бунина в голове. Новые рассказы пока не трогал, ждал чего-то, не совсем понимая, чего именно. Лишь «Степа» надолго засел в голове. Слова временами наплывали, заполняя пространство и мысли Дениса. И он на минуту-другую отключался от внешнего мира. Даже в разговорах с сослуживцами он стал замечать, что отвечает людям порой словами Бунина. И слова эти вызывали у людей недоумение, потому что не всегда были к месту. В его дневнике стали появляться отдельные строчки из этого бунинского рассказа. Денис теперь все чаще прибегал к помощи дневника. Там он фиксировал свои мысли и понравившиеся мысли классиков, полюбившиеся и отражающие какую-то важную для Дениса сторону жизни. Однажды Денис доверил дневнику мысль о месте Алисы в его жизни. Написал всего два предложения, которые были лишь вопросом и ничего не значащим признанием. «Что для меня Алиса и не мешает ли она моей семейной жизни? Она дорога мне». Написал и тут же испугался. Хотел зачеркнуть, вырвать листок и уже схватился за край, но увидел, что лист почти весь испещрен мелким почерком. Переписывать все ранее написанное было тяжело. Да и неохота. Подумал, никто не будет заглядывать в его дневник, Лера никогда себе этого не позволит при всей ее любопытности. Больше некому. Так и оставил. Потом появились другие записи, которые скрыли преступные строчки. Еще через неделю острота момента отошла на второй план, да и с Алисой они виделись редко. Забылось.
В субботу утром Денис взял свой дневник, перечитал последние три записи о работе с рассказом «Степа», еще раз пробежался глазами сам рассказ. Часов в двенадцать позвонила завуч одной из школ, попросила прочитать Чехова. Эта программа была в действии. Денис оговорил денежный вопрос, спросил, сколько предполагается зрителей, где будет проходить концерт, в зале или в классе. Вспомнил почему-то концерт полугодовой давности, когда он в апреле, читая эту программу, замерз в огромном зале не столько от холода, хотя и было достаточно морозно, а отопление уже успели отключить, сколько от малого количества слушателей. В зале, рассчитанном на триста человек, сидело шестнадцать юных зрителей из двух десятых классов. Сейчас, проглядывая рассказы Бунина, Денис подумал, что все программы у него друг на друга не похожие. И в то же время есть что-то общее, но что? Может быть, сам Денис был этим общим звеном, объединяющим все программы в единое целое?

Вечером в субботу позвонил отец.
- Ну, ты встретишь мать или мне отпрашиваться? – спросил он.
- Не надо отпрашиваться. Я встречу. Как ты?
- Лучше некуда. Что ты как баба задаешь глупые вопросы?
- Мама не звонила?
- Че ей звонить. Приедет – расскажет все по порядку. – Он помолчал. – Ты только это… Купи там чего, пожрать. А?
- Давай я сейчас приеду и все принесу. У тебя что, есть дома нечего?
- Не надо мне ничего. Для матери купи. Я обойдусь.
- Да что ты как зверь! Хватит уже выпендриваться. Сколько можно?
- Поучи меня еще, молокосос!
- Пап, ты хлебнул что ли? Ты успокойся. Давай я сейчас приеду, мы с тобой пивка попьем, футбол посмотрим…
- Ты же не любишь футбол!..
- Да какая разница, что я люблю или нет. Мы просто с тобой посидим вместе…
- Как хочешь. Мне все равно.
- Ну, все, я еду. Давай, я скоро буду.
Денис стал одеваться. Лера в это время мыла Мартышку. Вышла из ванной распаренная, улыбающаяся, но все же недовольная.
- И куда ты, на ночь глядя? – спросила Лера.
- Да, что-то отец захандрил. Надо к нему поехать. А завтра мать встретить из санатория. Я же тебе говорил.
- Денис, я с Мартой собираюсь к Вере на дачу съездить на пару дней. Ты не против? И все свои дела переделаешь без нас. А, как ты?
- Лер, только ты не обижайся, ладно?
- Да, нет. Что уж тут обижаться. Ни одного выходного нельзя вместе спокойно отдохнуть. У тебя обязательно какие-то дела находятся. То друзья, то родственники, то хобби твое недоделанное.
- Лера!..
- Что Лера? Что?
- Мое хобби иногда приносит деньги.
- Вот именно, иногда. А дома тебя нет всегда. И где ты бываешь, неизвестно.
- Мама-а-а, не ругай папу, - послышался детский голосок из ванной.
- Я его не ругаю, дочь, я его учу. – Лера приоткрыла дверь ванной.
- Папа, а ты ей улыбайся, и она будет доброй. Как со мной. Да, мамочка?
Денис заглянул внутрь влажного теплого помещения, где сидела в горячей воде их маленькая любимая крошка Марта, улыбнулся ей и помахал тремя пальцами быстро-быстро. Она так же быстро помахала ему всей рукой, расплескивая воду.
- Так, все. Собрался – иди. И не мозоль мне глаза. Иди. – Лера захлопнула дверь, чуть не ударив его этой дверью в спину.

И вот он снова в своей холостяцкой берлоге. Казалось бы, что такого, ну, поругались, ну, да, есть причина для недовольства у жены. Но для чего убегать? Так всю жизнь можно пробегать. Ведь не убийственно же. Он оглядел свою комнату, где провел не один год своей жизни. Ничего особенного. Стол с компьютером, рядом старая раздолбанная табуретка и на ней навалом книги, рядом кресло (второе такое в комнате у матери), на полу у кресла стопкой сложенные диски и видеокассеты, диван в комплекте с креслами, превращенный в постель, редко когда с него убирается вся постельная требуха и он по-настоящему используется как диван. Еще есть одежный шкаф. Теперь Денис редко в него заглядывает, потому что основные необходимые вещи он забрал в семейный уголок, и они хранятся там под неусыпным контролем жены. Самое главное богатство здесь – книжный шкаф, наполненный до отказа книгами в три ряда, сверху на этом шкафу в пакете лежит уже постаревшая от времени и ненужности соломенная шляпа и куча коробок от разных мелких приборов и обуви. Что еще? Ах, да, на столе у монитора настольная лампа, маленькая, но яркая, как раз такая, как нужно. И конечно, масса мелочей на столе, без которых жизнь могла бы показаться пустой и неинтересной: наушники, зарядник для мобилы, очечник, листок от отрывного календаря со стихами про елку, новогодняя хлопушка, клеенчатая подставка под горячий стакан или бокал (Денис пьет всегда здесь кофе), лупа, старая сломанная деревянная расческа и т.д. Сюда же на стол Денис выкладывает из карманов кошелек, мобильник, снимает и кладет наручные часы. Одним словом, привычный хаос, ничем не примечательный, но греющий душу.
За окном опять поет метель, за дверью на кухне «колдует» отец. Он, конечно, опять ворчит что-то себе в бороду, но по спорым движениям, по резким звукам, что слышатся из кухни, Денис понимает, что он все ж таки рад сыну. Сейчас он позовет его ужинать, где они вместе разопьют четвертную бутылочку по маленькой, потом немного поедят, посмотрят вместе футбол по России 2, и отец со спокойной душой уляжется спать, а Денис пусть делает что хочет, полуночник.
И все происходит именно так, ну или почти так, как думал Денис. После ужина отец встает, потягивается, произнося сакраментальное: «Я наевся, напився, хрен за ляжку завився». Потом идет к телевизору, но не приглашает сына посмотреть телик, а просто засыпает за две минуты до того, как Денис успевает войти в комнату после мытья посуды. Поэтому Денис выключает телевизор и садится к «ящику». И теперь уже в полном одиночестве, наедине с компьютером он начинает свою собственную, никому неведомую песню. Что он хочет найти в этом необозримом мировом пространстве, в этой виртуальной реальности?
Но давайте оставим на время нашего героя и перенесемся на несколько часов вперед к месту высадки уважаемого гостя.

- Вы в девять приехали?
Денис позвонил на служебную квартиру в полдень. Сергей Михайлович уже успел немного отдохнуть после дороги и собирался пообедать в кафе.
- Не составишь компанию?
- Нет, спасибо, Сергей Михайлович. Не сегодня. Вы ведь не на один день приехали?
- Нет. На неделю.
- Вечером буду на концерте, и мы с вами пообщаемся. А сейчас дела семейные.
- Ну, давай, не пропадай. Рад тебя слышать.
Сергей Михайлович отключился.
А Денис подхватил чемоданы матери и понес их в квартиру. День начался рано. Нужно было приготовить что-нибудь съестное и для отца, который все три недели перебивался сухомяткой, и для матери, которая должна была приехать. Она, конечно, приехала, долго охала и причитала, что дорога длинная, что она соскучилась, что надоело сидеть дармоедкой на шее у людей. Но выглядела она отдохнувшей, и этим очень нравилась Денису. Отец тоже за постоянной недовольной воркотней улыбался себе в бороду, но заметив, что его улыбку видит Денис, хмурился. Пообедали все втроем. А потом Денис засобирался. И еле вырвался из рук матери, которая хотела вручить ему подарки и сувениры для Леры и Марточки. Мать очень не любила, когда Денис называл дочь Мартышкой. Но Денис убежал, пообещав, что в следующее воскресенье они придут к родителям все вместе с Лерой, Мартой, получат все подарки из первых рук и наговорятся вдоволь обо всем. А сейчас ему, Денису, надо срочно бежать. Он уже опаздывает на концерт.
- Сам что ли читаешь? – только успела спросить мать, но ответа не услышала. – Ой, непутевый.
- Слышь, Рай, а может по маленькой? – отец подхватил мать за талию и завертел ее в тесной прихожей.
- Отпусти, медведь, задавишь. – Мать засмеялась. – Да, пусти ты меня! У тебя есть что ли маленькая-то?
- А у нас было! Я щас, быстро.
- Пошли, торопыга!

Он влетел в здание филармонии за десять минут до начала концерта, успел, правда, купить по дороге букет хризантем. Вошел в зал и замер. Этот зал действовал на него магически. Что было причиной этому, Денис не знал. Он с замиранием сердца вглядывался в сидящих рядом людей. Отмечал для себя, как зрители читают программки концерта, что говорят. Прислушивался, чтобы понять, каково отношение зрителей к сегодняшнему исполнителю. Многие знали и любили Моисеева. И хотя фамилия его была созвучна некоторым артистам, все же Денис больше соотносил это с данью моде, крикливой и неразборчивой. Для Дениса существовал артист Моисеев, чтец, педагог, по рекомендации которого была в свое время приглашена и работала теперь ежегодно в нижегородской филармонии Анна Фоминская.
Анна приезжала месяц назад, работала по школам, а кроме того дала концерт в литературном музее имени Горького. Денис снимал тогда ее концерт на видео, а потом дал Анне на память диск с записью.
Перед первым рядом ходили зрители, переходя с одной стороны зала на другую, зал постепенно наполнялся. В боковой двери показалась Софья Фоминична Иогансон, начальник концертного отдела, которая занималась в филармонии организацией литературных концертов. Она окинула зал внимательным взглядом, прикинула, сколько народу в зале, и вновь скрылась в глубине служебного коридора.
Денис не стал заходить к Моисееву, тем более он знал, что тетя Соня встанет стеной и никого до концерта к артисту не пустит. Да и после концерта вход в гримерку доступен не каждому. Но все же Денис имел надежду, что сумеет перемолвиться парой слов с Сергеем Михайловичем и вручить ему скромный букет от почтительной публики.
Зазвенел третий звонок, сцена осветилась дополнительными фонарями и к боковому микрофону вышла она, фея Эйоле, начинающая магическое действо, зовущееся литературным концертом.

Зал затих. Я вышел на подмостки,
Прислоняясь к дверному косяку.

Короткое вступительное слово, несколько фраз об исполнителе, об авторе и конечно о сегодняшней программе. Зал ждет. Он еще только готовится к восприятию чуда. Еще слышны редкие всхлипы, сморкание, шелест программок, еще добегают до своих мест опоздуны, громким шепотом требуя пропустить их. Свет прожектора направлен пока точно по центру и чуть левее, туда, где стоит у микрофона ведущая сегодняшнего вечера. На ней черное, отблескивающее чем-то серебристым платье и черные туфли. Волосы, выкрашенные в жгуче-черный цвет, тоже блестят в свете фонаря. Говорит она умно, грамотно, по делу.
Сегодня на концерте приглашен звукооператор, потому что в концерте используется музыка. Я знаю эту программу, поэтому для меня главная неожиданность в самом чтении. Ведь каждый концерт уникален.
Первый слом в привычном восприятии начинается с выходом на сцену артиста. Он не в деловом костюме, как мы привыкли видеть и слышать чтецов на сцене, он в черной косоворотке с пуговицей на плече и светлых брюках. Роста он небольшого, коренастый, коротко стриженные седые волосы. Выходит неспешно, оглядывает зал, подходит к микрофону, потом, как бы что-то вспомнив, отходит в столику и усаживается в кресло. Зритель в недоумении.
Музыка проявляется как бы из небытия. Струнное трио исполняет какой-то менуэт.
На столике микрофон. Чтец медленно берет микрофон, «устало» поднимает голову.
«Некая акушерка, обучившаяся своему искусству в родовспомогательном Доме божьем в Париже под руководством знаменитой Луизы Буржуа, приняла 13 января 1622 года у милейшей госпожи Поклен, урожденной Крессе, первого ребенка, недоношенного младенца мужеского пола».
Зрители, с напряженным вниманием следят за словами артиста. Неожиданная интрига завладевает зрительным залом. Оказывается, что младенец не простой, а великий, который перевернет мир. Его произведения будут переведены на многие языки, и он, этот младенец «будет влиять на многих писателей будущих столетий, в том числе на таких – неизвестных вам, но известных мне, - как соотечественники мои Грибоедов, Пушкин, Гоголь». Человеку, незнакомому с произведением Булгакова, покажется необычным и странным, что автор начинает мемуарную книгу (а что у нас не мемуар, если он издан в серии ЖЗЛ?) с волшебства. А это так в духе Булгакова. Кому-кому, а ему как раз можно доверять в волшебных делах после Дьяволиады и Мастера. Но ведь это Жизнь господина де Мольера! Да, она самая. А чему тут удивляться? Разве что волшебству искусства чтеца, воплотившего в жизнь дерзкую задумку. И ведь держит внимание!
А как он увлекается театром, этот мальчишка Поклен. Вместе с дедом ходит в Бургонский отель, а потом и в Театр на Болоте. «Греми, Новый мост! Я слышу, как в твоем шуме рождается от отца-шарлатана и матери-актрисы французская комедия, она пронзительно кричит, и грубое ее лицо обсыпано мукой!»
Артист шумит вместе с Новым мостом, зритель несется следом за словом артиста в парижскую сутолоку торговых рядов и дома королевского обойщика мебели. А следом за этим отправляется вместе с героем на учебу и слушает лекции мудрого Поля Гассенди.
Сколько событий умещается в короткий рассказ о жизни маленького человечка, и сколько еще их будет! Лишь изредка тишина зала прерывается шорохом сумки, из которой слабая женщина достает носовой платок. И громким хохотом и аплодисментами завершается первое отделение, в котором Мольер достигает первого признания короля Людовика XIY.
Полтора часа пролетают как единый миг. Антракт.
Зритель разбредается по фойе. Кто-то стремительно бежит в буфет. Кто-то спускается вниз подышать свежим морозным воздухом или табачком. Но основная масса зрителей все-таки под впечатлением остается в пределах зала. Надо купить программку концерта! Там все должно быть написано. Кто исполнитель? Откуда приехал? Какие программы читает еще? Надо будет не пропустить. А ведь он приезжает почти каждый год!
Но вот звонок, второй, третий. Начинается второе отделение.
Как всегда часть любителей опаздывать торопясь громко пробираются на свои места. Артист ждет, пока последний неугомонный зритель займет свое место, и начинает продолжение концерта.
Теперь Мольер, уже матерый волк, испытавший горечь первых поражений, но не склонивший головы. Он готов к борьбе и он жаждет этой борьбы. Одна за другой появляются его пьесы. Приходят и уходят артисты в театре Мольера, растет число завистников и обиженных парижан, увидевших себя в пьесах директора театра. Запрещены «Тартюф» и «Дон Жуан». Личная драма Жана-Батиста Поклеена-Мольера отделена от театральной драмы. Она соединена лишь в сердце маленького человека, сумевшего обрести влияние на думы великих мира сего, на самого короля Людовика XIV. И борьба, начатая в пору становления характера, не только не прекращалась до самой смерти, но и перешагнула саму грань жизни и смерти. В эпилоге книги Булгаков написал, а артист Моисеев в конце концерта озвучил такие строки: «На его могилу жена положила каменную плиту и велела привезти на кладбище сто вязанок дров, чтобы бездомные могли согреваться. В первую же суровую зиму на этой плите разожгли громадный костер. От жара плита треснула и развалилась. Время разметало ее куски, и когда через сто девятнадцать лет, во время Великой революции, явились комиссары для того, чтобы отрыть тело Жана Батиста Мольера и перенести его в мавзолей, никто места его погребения с точностью указать не мог». Личная драма семьи Мольера и театральная драма его творений и общения с королем-солнцем остались в том далеком теперь XYII веке. И мы можем лишь чуть прикоснуться к этой драме, лишь чуть приподнять занавес истории благодаря автору повести Булгакову и, конечно, автору композиции по повести, исполняющему сейчас для зрителей эту самую композицию.
В конце концерта – цветы от филармонии. Но это так, не особо важно. Важнее дыхание зала во время всего процесса воссоединения словесного действия и слушателей. Волнение зрителей, их горящие благодарностью глаза, обсуждение по ходу из зала – вот показатель успешности программы. Для администрации показатель несколько другой, а именно, количество проданных билетов и собранных денег. Последнее, кстати, тоже из книги о Мольере. Да сегодня, пожалуй, все кстати, потому что удача.
Фойе пустеет, продавец книг убирает последние коробки, запирает лавочку, а у подъезда артиста уже дожидается машина. Но вот и он покидает гостеприимный храм искусства. Внутри остается только ночной вахтер и пожарная сигнализация.

Все слова о концерте артисту сказаны зрителями, работниками филармонии, друзьями, в том числе Денисом. Там, еще в артистической гримерке. Здесь же у выхода из душного помещения под табличкой «Служебный выход» они остановились, любуясь прекрасным видом на Стрелку и собор Александра Невского, ярко освещенного желтыми огнями. Ждали машину. Водитель должен был отвезти артиста на служебную квартиру.
- Ты со мной? – спросил Дениса Сергей Михайлович уже в машине. – Поговорим?
- Если вы не очень устали.
- Я днем немного сумел отдохнуть. Хорошая тут квартира. И кафе близко к дому. А готовить я, как ты понимаешь, не очень люблю. Ну, рассказывай, как ты поживаешь?
Денис понимал, что сейчас лучше не грузить человека заботами, лучше перенести серьезный разговор на более удобное время. Сергей Михайлович глядел на Дениса внимательно, несколько исподлобья, изучающе.
- Хотел с вами посоветоваться насчет новой программы, но, наверное, не сегодня. Я потом приеду. Если бы вы согласились быть моим режиссером программы, я смог бы профессионально работать как чтец от филармонии.
- Денис, а зачем тебе это? Ведь это небольшие деньги. А мороки много.
- Дело не в деньгах. Хочется профессиональной работы в этом жанре. Я давно этим занимаюсь, но все как бы сам себе режиссер. Хочется не просто самому это все делать, а иметь второе ухо. Мнение со стороны намного объективнее, чем мое собственное. Так ведь?
- Ну, это правильно. А ты рассчитываешь, что тебя здесь возьмут в филармонию?
- Пока не знаю. Но надо что-то делать, а не сидеть сложа руки. Лучше расскажите, много у вас там в Питере учеников?
- Сейчас шесть человек. Аня, пожалуй, из них самая продуктивная в плане работы в жанре.
- Она тут хорошо поработала. Я ее концерт в музее снимал на видео.
- Да, она говорила. Только диск пока так и не удалось мне посмотреть. Она сказала, что там и твоя какая-то программа.
- Да, там программа по Чехову. Но я хочу с вами поговорить не об этой программе, а о бунинской. Вы ведь делали с Аней по Бунину программу?
- Так она же привозила сюда ее года два назад.
- Наверное, я ее пропустил, не смог посмотреть.
- Аня молодец. Работает. Концерты ведет в Петербург-концерте.
Машина стала подъезжать к последнему повороту.
- Ну, что? В кафе? – спросил Сергей Михайлович.
- Пожалуй, что нет. Вам надо отдохнуть. Да и мне пора отчаливать.
- Ну, ладно. Соня мне дала задание на завтра. У меня завтра сразу три концерта. А к вечеру я уже буду знать всю перспективу на неделю, и мы договоримся. Игорек, высади Дениса на остановке, ладно?
Водитель согласно кивнул и почти сразу остановился на обочине за остановкой.

Денис пересек дорогу и подошел к остановке. Из Верхних Печер доехать до Циолковского можно было только на сорок пятом. Да еще несколько маршруток. Можно, конечно, на перекладных, но это дороже. Фонарь над остановкой не горел, поэтому двух-трех пассажиров освещали только проезжающие машины и автобусы. Минут через десять подрулил Игорь.
- Садись, до Минина подброшу.
- Спасибо.
Денис сел в машину, и пока устраивался на пассажирском месте, несколько раз успел взглянуть на водителя. Лицо показалось знакомым. Да, это был, кажется, тот самый Игорь, с которым они сидели в гостях у Анны в служебной квартире, когда она месяц назад приезжала работать. Тогда она была в Нижнем Новгороде десять дней. Хорошо они тогда посидели. Потом Игорь довез Дениса почти до самого дома.
Денис пытался понять, что он знает об Игоре. Это был кудрявый смуглый разговорчивый мужичок, давно работающий в филармонии водителем. Ему было лет сорок. Ходили слухи, что он в разводе, у него дочка от брака, а по натуре он «мартовский кот». Не пропустит ни одной юбки. Но Анна умело поддерживала с ним чисто дружеские отношения и отзывалась о нем очень даже положительно.
У Дениса зазвонил мобильник.
- Алло. Да, котенок. Могу. Да, нет. Ездил по делам. Теперь вот направляюсь домой. Как прошел твой день? Что ты делала? Ай-яй-яй! И ты всю бутылку без меня умурлыкала? И не стыдно?! Только не кричи, ладно. Киска моя, ты же знаешь, у меня были важные дела. Хорошо. Завтра увидимся. Я позвоню. Пока. Целую.
Игорь вел машину уверенно, закурил сигарету, включил какую-то музыку. Потом вдруг спросил с запозданием:
- Не возражаешь?
- Нет, кури пожалуйста, - ответил Денис.
Он убрал мобильник во внутренний карман, достал вновь, выключил его окончательно. После разговора с Алисой стало как-то неспокойно. Сейчас его мысли убежали уже куда-то совсем далеко. Но Игорь опять вернул его к действительности.
- Ты Моисеева давно знаешь?
- Концерты его слушаю давно, лет десять уже. А подружились мы с ним где-то года три-четыре назад. Даже не знаю, как это случилось. А тебе его часто приходится возить?
- Вот сегодня. А завтра уже у него будет другой водитель. Я со Штиллером уезжаю в командировку в Лысково.
Ночной город был по-своему красив. Небо было ясное. Стали появляться первые звезды. Темная дорога, окаймленная по бокам белыми сугробами снега, казалась глубоким рвом, внутри которого мчался навстречу неизвестности пассажир. Фонари, лишь изредка горевшие по сторонам от дороги, как световые островки выхватывали из черного омута ночи служебную волгу. Дома стояли неприступными и неповоротливыми великанами, иногда одноглазыми, иногда двух-трехглазыми, а иногда совсем слепыми.
-Анна фотки прислала. Михайлович показывал, - сказал опять Игорь.
-Да, любопытно было бы взглянуть.
Денису почему-то надоело отвечать этому, в общем-то, постороннему для него человеку, хотя тот и знал Анну, и Денис мог бы поговорить с ним о ней. Но говорить уже не хотелось. Захотелось спать. Точнее захотелось отключиться, чтобы ничего сейчас не видеть, не слышать, не получать никакой информации, даже о близких по духу людях. Любая информация сейчас казалась Денису каким-то нелепым вздором.
Он сидел в машине на месте пассажира, а внутренне был далек от этого места, от этого человека, от сегодняшних событий. Что-то снова нахлынуло на него, сигаретный дым стал раздражать, как раздражал и пустой разговор ни о чем с этим приветливым водителем.
- Ведь он ни в чем не виноват, - сказал сам себе Денис, имея в виду водителя и вспомнив почему-то сейчас того ученика в школе, который задавал вопросы о Толстом.
Странно, но Денису сейчас почему-то захотелось снова включить телефон, что он и сделал. Набрал номер жены.
- Лера, я скоро буду. У нас что сегодня на ужин?
Какое-то время он слушал жену, которая активно кричала что-то в трубку, потом усмехнулся, проговорил:
- Я все равно тебя люблю.
Выключил телефон и спросил Игоря:
- Ты не знаешь, почему сегодня все на меня кричат? – Помолчал некоторое время и добавил:
- Высади меня где-нибудь на остановке.
- Да я тебя довезу до Минина, - ответил Игорь.
- Нет. Я прогуляюсь. Что-то голова сегодня дурит. Надо продышаться.
- Смотри. Как хочешь.
Около политеха Денис вышел из машины, махнул водителю на прощание рукой. Тут же вспомнил: «Он сказал, поехали, и взмахнул рукой!» Но Игорю про это сказать уже не успел. Тот быстро уехал. Мигнули лишь задние фары, да легкий дымок отлетел от окна водителя, когда тот тронул машину с места.
Денис закурил, прошел метров двести вперед от остановки, когда его нагнал автобус, и через пару минут уже сидел в нем, направляясь к дому.
А ночью, уже лежа в постели, он подумал: «Ведь я даже не поговорил с матерью сегодня». Но додумать эту серьезную мысль до конца он не успел – провалился в сон.

С утра все-таки решил заскочить к родителям.
Мать напекла блинов, как будто специально ждала гостей. Денис вошел, разделся, присел к столу.
- Давай блиночков-то. Поешь, поешь. Исхудал, пока меня не было. Ты к отцу-то заходил? Я ведь тебе говорила, заходи, не забывай его. Он же тебе не чужой. Он ведь тоже переживает. Изголодался тут один-то. Ты бы хоть его иногда подкармливал. Ой, мужики!..
Мать говорила певуче, чему-то своему улыбаясь. Денис поднялся с места, обнял ее за плечи, прижался подбородком к ее затылку, вдохнул сладкий аромат, шедший от нерасчесаных еще волос и на минуту замер.
- Пусти, Денис, ты чего? Соскучился что ли? Сейчас я тебе блиночков… Поешь, и на душе легче станет.
- Хорошо, мам. – Денис помолчал. – Знаешь, я, наверное, уеду скоро.
- Куда это?
- В Питер.
- Чего ты там забыл, в Питере-то? Надолго?
- Не знаю… Надо поработать там с режиссером… Понимаешь?
- Чего понимать-то? А как же Лера? А Марточка?
- Вот я тебя и хотел попросить. Ты можешь?...
- Я-то всегда могу. А вот ты, похоже, совсем голову теряешь со своим творчеством. Что тебе не живется спокойно? Чем своих девок кормить будешь?
- Да, мам, ну, я же работаю…
- Тем более… Опять отпрашиваться будешь? А отпустят?
- Сашка обещал оформить как командировку.
- Обещал он. Сашка тебя совсем распустил, не контролирует твои приключения. Надолго что ли поедешь?
- Пока точно не знаю. Как дело пойдет.
- Давай ешь пока, командировочный.
Пока Денис управлялся с блинами, мать поглядывала на него сбоку, подлила ему молока в стакан, добавила еще пару блинов после того, как он съел те, что были на тарелке. А уж вот когда он, отставив тарелку, откинулся на спинку стула и мелкими глотками стал пить горячий кофе, мать подсела к нему поближе.
- Теперь рассказывай, что приключилось?
- Да, ничего, - пытался Денис отнекиваться, но под взглядом матери только насупился и совсем замолчал.
- Ну, вольному воля. Не хочешь говорить, не надо. – Мать нервно переступила с ноги на ногу. – Только знаешь, как бывает. Ты вот молчишь, молчишь, а как припрет к стенке, все равно прибежишь совета спрашивать.
Денис тихо буркнул что-то под нос в знак благодарности. И ушел.
День прошел без громких дел и нервных срывов.
Но день еще не закончился.

Часа в четыре он позвонил Алисе. А через полчаса был у нее.
Сегодня она была в стеганом халате и мохнатых гетрах в полоску. Она так уморительно тянулась к нему, чтобы поцеловать его в нос, что даже встала на цыпочки. Обхватила его за шею, можно сказать даже, повисла у него на шее. Он подхватил ее за талию, приподнял над собой, чуть отпустил, она успела только коснуться ногами пола, как он снова подхватил ее уже вокруг бедер, крепко прижал к себе, так что она оказалась высоко над ним. А он подкидывал ее все выше и выше. Наконец, посмотрел снизу на ее счастливое лицо, бережно опустил ее на пол, и чуть коснулся губами ее губ. Отстранился на секунду, заглянул ей в глаза, уловил озорные огоньки и вновь прижал к себе, крепко-крепко.
Щека его дрогнула, защипало что-то в глазах. И он чуть не заплакал, но вовремя сдержался.
«Нельзя, подумал Денис, нельзя расслабляться. Надо быть мужиком».
Поцеловал Алису еще раз, развернул ее спиной к себе, хлопнул слегка чуть пониже спины, сказал:
- Ставь чайник, принцесса.
Она повернулась, показала ему язык, и широко улыбаясь, пошла на кухню.
- Кстати, я тут тебе подборочку литературы сделала, как раз по Горькому, тебе полезно будет почитать о его поездках в Италию. – Алиса говорила громко, чтобы он слышал ее в прихожей. Выглянула к нему, но в прихожей никого не было. Только на тумбочке лежала коробка конфет «Птичье молоко».

Снова стал сеять мелкий нудный осенний дождь. Холодный влажный ветер шевелил верхушки деревьев, срывая последние листья. Снег, выпавший накануне, теперь смывало дождем. Слякоть под ногами превратила дорогу в сплошное снежное месиво.
Денис долго, пристально глядел на звенящий мобильник, на котором высветилось имя Алисы. Что-то надо было предпринять. Ответить или совсем выключить телефон. Но духу не хватало ни на то, ни на другое. Наконец, он нажал зеленую клавишу и поднес телефон к уху.
- Денис, привет! – раздался грустный голос Алисы. – Денис!
Он молчал.
- Аллё, Денис! Ты слышишь меня? Аллё!
Он слышал ее голос и молчал. Она где-то далеко нервно вздохнула, может быть, всхлипнула.
- Денис! – позвала она требовательно. – Да что с аппаратом?! Кошмар какой-то…
Соединение оборвалось. Но через несколько секунд телефон в руках Дениса опять призывно зазвенел.
Маленькая, глупенькая девочка, подумал Денис. Она пытается достучаться до ослепшего и оглохшего человека. Нет, физически он все видел и слышал. Но понимать происходящее напрочь отказывался.
Вдруг вместо раздражающего звонка он услышал тихую мелодию из пяти звуков, сопровождающую SMS-сообщение.
К этому Денис оказался не готов.
«ТЫ МЕНЯ ЕЩЕ ЛЮБИШЬ?!
«ДА», - ответил Денис.
«ТЫ МЕНЯ НЕ ХОЧЕШЬ ВИДЕТЬ?»
Денис в нерешительности замялся. Его ответ «Нет» мог быть истолкован двояко. А на длинный ответ не было сил.
«АЛЛЁ, НУ, ТЫ ЧЕГО МОЛЧИШЬ?»
«Я ТЕБЕ ЗАВТРА ПОЗВОНЮ. ЛАДНО? НЕ ГРУСТИ», – был ответ Дениса.
«МЕДВЕДЬ! НУ И ПОШЕЛ ТЫ!» - написала Алиса.
«Снежная туча накрыла душу», прошелестел Денис, ежась от резких порывов ветра. «Что же твоей душе неспокойно? Что же тебе нужно? Для чего ты обидел девушку?»
Никто не ответил, даже ветер.
Потом вдруг Денис спохватился. Позвонил Алисе.
- Алло, Лиса, прости, девочка!
- Ты меня обидел, - сказала Алиса грустно и отключилась.
И даже окно в ее комнате, горевшее до этого момента и так привлекавшее его с улицы, теперь погасло. Он вышел из-за угла гаража, где прятался, снял шапку, помахал ею над головой, постоял еще около мокрых качелей, не решившись сесть, и ушел восвояси.
Уже дома, раздеваясь, он посмотрел на табло своего мобильника и увидел последнюю смску:
«ДУРАК! ДУРАК! ДУРАК! Я ЖЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!!»

«Чтобы что-то создать, нужно что-то разрушить». – Из дневника героя.

Во вторник у Леры выдался выходной, и она затеяла уборку. Она проводила утром Дениса на работу, прилегла еще на часок, пока Марта спала. А потом уже вместе с дочкой поднялась и сама. Не торопясь, они напились чаю, поиграли в паровозик, почитали книжку, а когда уже совсем стало можно шуметь и греметь, стали разбирать папины книжки, которые он накидал с вечера на пол и почему-то не убрал на полку. Ни Марта, ни тем более мама не знали, почему он это сделал. Но они решили ему помочь. Так предложила Марта, и мама с ней очень даже согласилась. Марта брала книжку с пола, подавала ее маме, а мама очень аккуратно протирала каждую книжку тряпочкой и ставила ее уже на полку.
Когда книжек на полу осталось совсем немного, Марта подала маме какую-то неинтересную книжку, без картинок, и даже без названия на обложке. Обложка была темно-синего цвета, какая-то некрасивая. Марте она не понравилась. Мама ее тоже протерла, как и другие книжки, повертела в руках, заглянула внутрь, полистала ее и положила на край стола. А когда все книжки кончились, и мама занялась коврами, они обе и забыли про эту некрасивую книжку. Марта успела порисовать, покататься по полу на деревянных лыжах, воображая, что она в зимнем лесу на горке, потом она купалась на постели в воображаемом море, а совсем совсем потом она купалась уже в ванной с кубиками и корабликами, мыла кукле голову, ручки, ножки. Потом мама наконец-то ее одела и отпустила в комнату.
И вот тут Марта вспомнила про темно-синюю некрасивую книжку. Надо ее почитать, подумала Марта. Но слова в книжке были какие-то длинные и незнакомые. И написаны они были неровно, не как в обычной книжке. Марта листала книжку, что-то напевая по-своему, по-детски. Вдруг она увидела в книжке слово «Алиса». Алису она знала. Они с мамой и папой читали книжку про Алису. Марта побежала к маме и попросила ее почитать про Алису и даже показала знакомое слово. Но мама почему-то не захотела читать, забрала книжку и велела Марте ложиться спать. Так они в этот вечер и не почитали про Алису.

Программа по Зощенко состояла из тринадцати рассказов и была рассчитана на час. Ее можно было варьировать, убирая те или иные рассказы, и из оставшихся компоновать содержание любого концерта. За четыре месяца жизни программы Денис определил для себя тот минимум, с которым он будет выходить на школьную аудиторию. Из большего сделать меньшее не проблема. Вот наоборот гораздо сложнее. В планах, конечно, была мысль сделать два отделения по сорок минут. Но довести до ума эту мысль Денис так и не смог. Ленился.
Было несколько вариантов, какой набор рассказов будет в концерте по Зощенко. И выбор того или иного рассказа не зависел ни от чего, кроме желания и чувствования самого артиста. Сегодня как раз был такой день, когда Денис не мог окончательно решить для себя, какие рассказы он будет читать. Есть пять основных, которые присутствуют во всех концертах. А есть несколько рассказов, которые могут звучать лучше, могут звучать хуже, могут совсем не звучать. И совершенно невозможно предсказать, какой рассказ сегодня выпадет из обоймы.
Он уже приближался к школе, осталось дойти до нее два квартала от остановки автобуса, когда ему позвонили и, извиняясь, сообщили, что сегодня концерта не будет. Дальше объяснялись какие-то веские причины, но Денис перестал слушать. Он еще держал телефон в руке, дожидаясь, когда собеседник сам отключится, и потом тупо остановился посреди улицы, глядя себе под ноги. Выключил телефон, огляделся по сторонам, зашел в какое-то кафе, заказал ноль пять пива. В кафе было пусто, две девушки, видимо, бармен и официантка что-то лениво обсуждали, сидя за стойкой бара. Звучала какая-то музыка. Зашел, видимо, рекламный агент, принес журнал, пробыл недолго, ушел быстро. Денис сидел в глубине зала под лампой и прикидывал в уме, стоит сейчас почитать здесь или лучше пойти домой и напиться. Не напивался он давно. Ему и самому это было странно. С чего это он вдруг перестал напиваться? Раньше это было регулярно, почти стабильно, раз в неделю или два. А уж мелких хулиганств, типа две по сто и ни грамма больше, такое бывало и даже немало. Вот уже год он пил только по праздникам или по крупным (действительно крупным) поводам. Мелких хулиганств больше не существовало. Он начал забывать, что было такое явление в его жизни. С чего же теперь он об этом вспомнил? С чего он вдруг перестал напиваться? Причина была ясной и вполне логичной. Однажды проснувшись утром, он понял, что Алиса заняла в его жизни свою нишу, и эта ниша для него является любимой. Тогда, в то утро, он еще не предполагал, что ему придется столкнуться с фактом раздвоения его жизни на семью и не семью. Как совмещалось это раздвоение в его душе, в его сердце? И в том и в другом доме его любили, по-разному, конечно, но он чувствовал, что искренно. Кому отдать предпочтение? Он жил с этим немым вопросом год. Не отвечал на него, старался не думать. Специально не гнал, просто не думал. Отучил себя думать о неприятном.
А сейчас он сидел над кружкой пива и собирался крепко напиться. Но пиво не лезло в глотку. Вдруг он подумал, что сегодня он собирался к Моисееву, собирался звонить ему и потом приехать для консультации по поводу Бунина. Значит, напиться сегодня тоже не удастся. Нужны мозги светлые, незасраные, по крайней мере, не вином. Значит, надо все-таки пойти поработать. Он позвонил Сане. Саня его тоже обложил, но мягко, по-дружески, вставил ему легкий телефонный пистон и велел немедленно приезжать. Есть важный клиент. Вот и поработаешь, подумал Денис, мстительно обращаясь к себе. Ни тебе концерта, ни удовольствия от пива, ни разговора с любимой девушкой. Сплошные проблемы! Сплошные пры-пры. Так, все. Пошел ты, работать!
И он пошел. Работать.

Сергей Михайлович сел на стул у окна, поэтому Денису пришлось встать у двери. Служебная квартира филармонии не очень располагает к работе. Тем более с чужим человеком. Там можно попить чайку, поговорить об общих знакомых, отдохнуть от дневной суеты, но никак не работать.
Но другого варианта среди зимней вьюжной кутерьмы придумать было невозможно, поэтому Сергей Михайлович и предложил Денису приехать к нему на квартиру. И хотя Денис был рад приглашению, сам очень долго ожидал этого разговора с Моисеевым, сейчас чувствовал скованность и желание сбежать куда-нибудь подальше.
Сегодня на улице впервые завьюжило. Денису было на что сослаться. Он долго мялся, прочищал горло, никак не мог начать, не знал, что говорить, и вообще, надо ли и стоит ли сейчас что-то говорить. Сергей Михайлович терпеливо ждал. Мудрость и такт, а также немалый опыт работы со студентами давали Сергею Михайловичу преимущество, которое он не афишировал, но позволяли ему умело управлять ситуацией.
- Ну, давай, рассказывай, что ты там придумал с Буниным. – Сергей Михайлович несколько хмурился, чувствуя, что надо как-то разрядить обстановку. – Сначала скажи, почему все-таки Бунин?
- Я не знаю, как-то так у меня получилось, что сначала я прочел один рассказ Бунина, « Темные аллеи». Потом в сборнике мне попался его рассказ «Антоновские яблоки».
Денис остановился.
- Ну, дальше? – Сергей Михайлович протянул руку к Денису, как бы прося помощи. – Ну?
- А потом услышал на концерте, как Юрский читает «Легкое дыхание». И тут меня что-то как будто толкнуло. Я захотел сделать этот рассказ.
- «Легкое дыхание»?
- Да.
- Ты загнул, конечно. Хотел повторить Сергея Юрьевича?
- Нет. Я захотел сделать программу по Бунину. У меня уже есть один рассказ Бунина. Я его читал уже в концертах с другими произведениями и не один раз.
Денис начал рассказывать Сергею Михайловичу, как он работал над программой, в которой был рассказ Бунина «Степа».
- Выбор, конечно, очень странный и несколько непонятный, но тут дело вкуса и взгляда исполнителя. Что ж, «Степа», так «Степа». Давай. Читай. Только дай мне текст. У тебя есть текст?
- Да, конечно. – Денис подал Сергею Михайловичу книгу с текстами рассказов Бунина.
- Так что ты выбрал? – Сергей Михайлович открыл оглавление в книге. – Так… «Степа»… Страница 251… А еще какие рассказы?
- Еще «Темные аллеи». «Кавказ». И может быть «Волки». Но я пока точно не знаю. Можно я буду с текстом?
- Ты же читал «Степу» на концертах…
Денис несколько замялся.
- Да, но достаточно давно. Я немного текст подзабыл.
- Так тебе дать текст?
- Нет, у меня есть переписанный вариант.
Денис взял в руки тонкие темные от времени листки бумаги. Рукописные строчки прыгали перед глазами. Он не мог сосредоточиться. Но, наконец, преодолев первое волнение, начал.
Сергей Михайлович следил за текстом по книге. Глядя на него, Денис не мог сейчас с уверенностью сказать, что испытывает этот человек, сидящий перед Денисом. Он был Денису сейчас так близок и в то же время так далек. Одно его слово, жест, малейшее изменение в интонации голоса могли либо помочь Денису, либо оттолкнуть от любимого дела. Что он думает? Что чувствует? Может быть, он презирает стоящего перед ним молодого и неопытного за слабость и нерешительность? Может быть, он хотел бы, чтобы Денис сейчас тут же выдал ему хоть какой-нибудь результат? Может быть, он давно разуверился услышать что-то осмысленное от Дениса и только из деликатности не говорит Денису об этом, не останавливает его жалкие потуги что-то еще сделать, чем-то удивить. А Денис все старался читать наизусть, лишь изредка заглядывая в текст рассказа, но каждый раз сбивался и терял нить сюжета.
Несколько раз Сергей Михайлович останавливал Дениса, уточняя интонации, добиваясь четкости и понимания происходящего в рассказе события. Наконец, он отложил книгу и просто слушал Дениса некоторое время.
Когда Денис уже почти дочитал рассказ до конца, Сергей Михайлович его остановил окончательно.
- Ладно. На сегодня достаточно. В целом ты понимаешь, о чем говоришь. Но тебе надо понять мотивы поступков твоего героя. Зачем ты делаешь его насильником? Он не злодей. Он ищущий человек. Он хочет понять, любит ли он эту девочку. Да, он ее обесчестил, да он ее бросает, уезжает вслед за своей актрисой в Пятигорск, но не со злого умысла. Он сам не понимает, что с ним происходит. Вот в чем мысль Бунина. Он человек думающий. Герой думающий, понимаешь?
- Да, конечно, спасибо вам, Сергей Михайлович.
- Пойдем, перекусим, мы с тобой и так отработали два с половиной часа, надо подкрепиться.
Уже за столом Денис спросил артиста и педагога, задал вопрос, ради которого собственно и пришел на эту встречу:
- Скажите, Сергей Михайлович, как вы думаете, могу ли я заниматься этим делом профессионально? Есть ли у меня данные к этому жанру, к чтецкому жанру?
- Денис, ну, что я тебе могу сказать… Тут будет зависеть от многих условий. Ты, конечно, имеешь задатки, ты чувствуешь текст, а это уже немало, но куда ты пойдешь? В филармонию? Там у вас в литературных абонементах работают только приезжие артисты гастролеры. А куда-то уезжать из родного города… Тут надо все очень хорошо взвесить. Попробуй в лектории филармонии что-нибудь узнать. Там же кто-то ведет концерты, читает отдельные номера. А дальше дело случая и твоей коммуникабельности.
Они еще долго бы разговаривали, но Денис засобирался домой, прекрасно понимая, что большего, чем сказано, он сегодня уже не услышит. Он тепло простился с мэтром. И вышел в холодный зимний вечер.

Мартышка уже спала. Денис по привычке заглянул в ее комнату и, только убедившись, что она спит, стал раздеваться.
Лера сидела на кухне. Она слышала, как он вошел, как раздевался, как мыл руки в ванной, но не поднялась со стула, а дожидалась его появления, продолжая сидеть и тупо глядеть на угол стола.
- Привет! – Он вошел с мороза холодный, голодный, навис над ней, протянул руки в ее сторону, обхватил ее за плечи, провел ледяными руками по ее горячему телу до самого низа спины, чмокнул ее в макушку. – Привет!
Лера молчала.
- Что у нас сегодня на ужин? – Денис присел рядом с супругой. – И почему мы молчим? Вы, девушка, случайно язык не проглотили?
- Отстань. – Лера резко оттолкнула его руки. – Иди, обнимайся со своей Алисой. Мерзавец! Хоть бы ребенка пожалел! Меня не жалеешь, хоть бы ребенка пожалел!..
- Постой, постой, постой, постой… - Денис выпрямился. – Ты о чем? О какой еще Алисе? Ты о чем, девушка?
- Не притворяйся, что ничего не понимаешь! Ты думаешь, я такая дура! Ничего не понимаю? Да? А когда ты пропадаешь целыми вечерами, а потом приходишь ночью, ты все объясняешь какими-то важными делами. Ну, да! Ты же у нас важная птица! И дела у тебя важные. Конечно, а семья для тебя это не так важно, как твои дела… Твои дела важнее…
Лера все еще сидела на табурете, временами ударяя по столу кулаком. Только тут Денис заметил, что на столе стоит начатая бутылка водки и один стакан. Денис схватил Леру в охапку, потащил ее, упирающуюся и ругающуюся, в ванную, с силой рванул дверь ванной на себя, отчего она грохнулась об косяк, затолкнул туда жену, открыл холодную воду и плеснул ею в лицо жены. Лера отпрянула от холодной воды как от ожога, глаза ее широко раскрылись, с минуту она не видя глядела на Дениса, потом зажмурилась и заревела. Когда она немного затихла, он смочил полотенце в холодной воде, осторожно протер им лицо Леры, расстегнул верхние пуговицы ее халата, и также осторожно протер ее грудь и плечи. Наконец, она подняла голову, обхватила его за шею, поднялась с края ванной, куда Денис усадил ее, пока протирал, и, качнувшись, прижалась к нему всем телом. Он подхватил ее на руки и понес в комнату. Поставил ее на ноги около постели, сорвал с нее полурастегнутый халат, сбросив его на пол, повалил Леру на постель и навалился на нее всем телом. Она отталкивала его руки, отворачивалась от него, поднималась на постели, чтобы сбросить с себя его грузное и такое тяжелое мужское тело. Но когда он, закинув ее руки за голову на подушку, прижался губами к ее шее, она затихла и расслабилась, закрыла глаза и тихо, как бы в полубреду, запела: «Спи, моя радость, усни. В небе погасли огни». Денис гладил одной рукой ее лоб, временами целуя ее в шею, в ключицу, в нижнюю губу, а потом опять в шею.
- Все. Теперь оставь меня, - сказала Лера трезвым голосом. – Пошел вон!
Денис на секунду замер, ошеломленно глядя и слушая, что она говорит, потом сполз с кровати и встал коленями на пол, еще раз поглядел на нее. Увидел, уловил ее мелькнувший в короткий миг трезвый взгляд. Опустив голову, тяжело поднялся с колен, постоял минуту, как бы ожидая еще каких-то слов, и, не дождавшись, пошел на кухню.
А там, прислонившись спиной к стене, и откинув голову на край буфета, он задремал, запрещая себе думать о чем-то неприятном. Он сказал себе: «Ты увидишь яркий праздник на солнечной итальянской улице где-нибудь в Венеции, или нет, лучше во Флоренции. Или в Генуе… Не важно где. Главное не здесь, не в морозной зимней стуже темной нижегородской улицы. Не здесь. Нет, не здесь. А там, где тепло, где много красивых цветов». И вот он видит:
Там райские птички на желтом песочке, дрессированные обезьянки подают лапку и исполняют желания, подают просителю волшебные записочки с заветными желаниями. Вот и Денису подают такую записочку. Вот он открывает эту записочку, он разворачивает этот волшебный сверток, а там… А там…Там... какие-то иероглифы. И последний иероглиф зачеркнут и над ним что-то такое… Что же это? Что? Денис вглядывается в рисунок, но ничего не может понять. Это… Это какое-то лицо или лучше голова-луковица как у Чипполино. Да нет же! Это сердце, ну, да, маленькое сердечко, только оно почему-то перевернутое, и даже не простреленное, не пронзенное стрелой, а разрезанное, или разрубленное пополам. Чипполино пополам. Пополам. Пополам. Все мы делим пополам. Что делим? Кого делим?
И тут его настигает темнота, полная беспросветная темнота до рассвета.

Среди ночи он очнулся от длительного забытья, похожего на сон. Все тело ныло, шея затекла и не ворочалась. Надо было лечь нормально в постель еще с вечера, подвинуть Леру и лечь. Глядишь, не мучался бы сейчас. А тут ищи место под солнцем. Да и солнца-то никакого нет. Только луна пробивается сквозь пухлые тучи. Как ей одиноко, поди, этой луне. Виси тут по ночам, освещай путь-дорогу всем, кто вышел из дому и не успел добраться до светлого и теплого угла. Одна луна только вот висит и, никого не смущаясь, наслаждается собственным сиянием. Черт, какая бредятина в башку лезет по ночам.
- Пойду-ка я к милой под бочок, - подумал Денис и сразу исполнил намеченное.
А утром, проснувшись, еле смог оторвать голову от подушки. Странно, подумал Денис, вчера вроде и не пил ничего, а голова болит как с похмелья. Вот ведь, даже мысль о пьянстве может ввести организм в заблуждение. Лера вот вчера дала так дала. Вот ей, наверное, сейчас несладко.
Было еще темно, но за окном уже брезжил несмело рассвет. Лера лежала рядом. Она не спала. Она лежала на спине. Смотрела в потолок. Когда он заворочался, она не повернула головы, даже не скосила глаза, чтобы посмотреть на него. Он долго смотрел на нее, поднявшись на локте, пока она не отвернулась от него.
- Ты чего вчера так надралась, красавица?
Лера не отвечала.
- Рассольчику хочешь?
- Кто такая Алиса?
- Далась тебе эта Алиса. – Денис, стараясь не выдать собственного волнения, говорил теперь медленнее и тише. – Так, сотрудница одна, новая, на работе.
- На какой? Что ты мне врешь? Что ты все время врешь?
- Лер, ну, хватит уже, наверное, ерундой заниматься. Сколько можно? Поревновала и хватит. Поиграли и забыли. Ты поэтому что ли вчера водку-то раскупорила?
- Да подавись ты своей водкой. Я всего полстакана выпила. А вот где ты шляешься постоянно, я не знаю. Но узнаю. Это я тебе гарантирую.
Лера поднялась, накинула халат, закурила. Она редко позволяла себе курить в комнате. Дениса гоняла постоянно. А тут закурила и даже как будто не обратила на это внимания.
- А может, мы выпьем с тобой грамм по надцать? А, Лер? Расслабимся, а? С утречка, знаешь, как бывает полезно расслабляться, снимать стресс.
- Вчера надо было расслабляться. Что ж ты растерялся? Я же вся была в твоей власти. Делай что хочешь. А ты меня уже совсем не хочешь, да? Тебе молоденьких подавай… Все, иди к своей Алиске-крыске. Оставь меня. Я спать хочу.
- Ах, так? Да? Так?
- Да. Именно так!
- Дура! – Денис задохнулся от возмущения. – Нет у меня никого кроме тебя.
- Ты не оригинален. Я же чувствую, я давно это чувствую. Что ты мне лапшу на уши вешаешь?! Так, все. Сегодня я гулять буду. А ты с Мартой нянчиться будешь.
- Как с Мартой? Ты что? У меня же работа! А садик?
- Садик на карантин закрыли из-за ветрянки. Так что тебе и флаг в руки. Можешь бегать с ней по городам и весям где угодно. Только не простуди ее. А я, как ты говоришь, по делам пойду. У меня дел сегодня…
Лера затушила сигарету и опять легла в постель, но уже в халате. Денис все еще сидел на постели, туго соображая, что делать. Через минуту Лера подняла голову:
- Да, и не вздумай сейчас куда-нибудь убежать, как ты это умеешь. Шутки кончились.
День только начинался.

С ночи улицы замело, и теперь, этим морозным декабрьским утром, при ясном свете дня снег искрился и отливал, словно мелкие жемчужные зерна. День был рабочий, будничный, поэтому, выходя из дома в половине десятого, Денис увидел глазами и почувствовал ногами твердую уже утоптанную дорожку от дома в сторону остановки. Марта весело шагала рядом, уткнув нос в широкий теплый шарф, держась уверенно за папину руку. Говорить было неохота, потому что холодно. И Марта шла молча, но внимательно глядя по сторонам.
Вдруг девочка остановилась и дернула папу за руку.
- А у тебя на работе есть карандаш? Я буду рисовать траву и солнышко, чтобы стало тепло.
- Конечно, есть.
- А мы в садик не пойдем, да, пап?
- Нет. Сегодня не пойдем.
- А завтра пойдем?
- И завтра не пойдем?
- А когда пойдем?
- Когда можно будет, тогда и пойдем. Не болтай. Видишь, как холодно сегодня.
- Ладно.
Девочка замолчала, и продолжала идти вместе с папой.
А папа прикидывал, что теперь делать, куда отправить Марту на время оперативки, которую обещал устроить Сашка. Может быть к Ирине Борисовне? Она же не нянька. Да и ей самой надо быть на этой долбанной оперативке. Как все не вовремя! Лера, блин! Придумает же черт знает чего. А ты тут крутись как уж на сковородке. Так. И какие у нее дела, извините?
- Папа, наш троллейбус!
- Побежали скорее! – проговорил Денис, очнувшись, подсадил Марту в троллейбус, вошел сам и усадил дочь на сиденье. – Ну, вот, теперь мы с тобой согреемся. А приедем на мою работу, там чаю горячего напьемся, да? Ты еще не была у меня на работе.
Всю дорогу Марта дремала, уткнувшись ему в плечо. Когда доехали до офиса и вошли в кабинет, тут же сняли пальто и шапки. Марта некоторое время осматривала незнакомое пространство, обводила взглядом стены, столы, мягкий диван и жесткие стулья, прочие мелочи, потом уверенно подошла к одному столу в комнате.
- Это твой? – спросила она папу.
- Как ты угадала?! – Денис раскрыл глаза от удивления.
- Тут моя фотография!
- Правильно, умница ты моя!
- Папа, ну, пусти. Дай мне карандаши и бумагу, я буду рисовать. Ты же обещал.
- Ну, раз обещал, будешь рисовать. Вот держи карандаш, вот тебе бумага. Сейчас я сделаю чай. Будешь чай пить?
- Нет. Ты мне дай попить и все. А чай пей сам. Хорошо?
- Хорошо. Ты посиди тут одна, порисуй, я сейчас приду.
Денис прошел по коридору, в некоторых кабинетах уже были сотрудники фирмы. В приемной уже давила на клавиши компа Галочка. Сани еще не было. Денис лихорадочно прикидывал, куда можно деть Марту хотя бы на время оперативки. Около подсобки копалась с ведром Тетя Шура, уборщица.
- Ой, тетя Шура, друг родной, как я рад вас видеть! – воскликнул Денис и раскрыл объятия.
- С чего это так вдруг? – Тетя Шура была не просто уборщица, она была сторожил этих рабочих мест, работала бухгалтером еще в те времена, когда заправлял всеми делами здесь отец Александра, Геннадий Николаевич. Потом зрение ее стало падать, да и с компьютером она не дружила, поэтому пришлось ей перейти на «легкую» работу. Теперь она смотрела на молодое поколение если не сверху, то и не снизу. Несколько отстраняясь. Поэтому интонации ее разговора можно было посчитать и грубыми, но не обидными.
Денис подошел к легенде фирмы «Глобус» и поздоровался за руку. Тетя Шура запротестовала было, но вытерев руку о фартук, пожала протянутую ладонь Дениса по-мужски крепко, проговорив:
- Здорово, сынок. Че надо?
- Дочку мне вручили на день, - отозвался Денис, - а у меня оперативка. Вы бы не посмотрели за ней, пока мы у шефа?
- Чего же не присмотреть. Сколько лет твоей крохе?
- Три с половиной.
- Она уж невеста. Приводи свое сокровище, но кефир с тебя. Понял?
- Будет сделано, теть Шур.
- Вали дальше. Как начнется твоя совещаловка, приводи ко мне в пятнадцатый, там у меня все есть для твоей невесты.
- Спасибо, Теть Шур.
Через несколько минут появился шеф, и Галочка почти сразу позвала всех на оперативку. Денис проводил Марту к бабе Шуре, и ушел, оставив их наедине в веселой компании.
Полтора часа пролетели невидимо, почти в один миг. Выходя из кабинета шефа после всех сотрудников, Денис прикрыл начальническую дверь и тут же столкнулся с Галочкой, которая напротив собиралась войти в кабинет. Денис толкнул Галину невзначай, и из ее рук посыпались на пол листки, приготовленные на подпись.
Они нагнулись за бумагами одновременно в две головы и четыре руки, почти столкнулись лбами, но как ни быстры были их движения, Денис раза три успел поглядеть снизу и сбоку на близкое лицо Галочки, случайно коснулся ее ноги у щиколотки, а, распрямляясь, провел ухом по грациозно оттопыренной попке девушки. Она тоже сразу выпрямилась, и смущенно пробормотала:
- Что это вы делаете, Денис Александрович?
- Помогаю тебе, мое сокровище, ты же видишь. Или нет?
- Я ценю вашу помощь, но…
- Никаких «но».
Денис положил уже собранные бумаги поверх тех, что были в руках Галины, и пока она их выравнивала, чмокнул ее в щеку. А когда она уже собралась войти в кабинет и взялась за ручку двери, провел рукой по ее бедру.
И вот тут вступают в действие сразу несколько законов, о которых мы порой не подозреваем. Перечислим их: закон случайного совпадения во времени, закон подлости, и, конечно, еще немало других, менее значимых на данный момент. Читатель спросит, о чем я?
Все дело в том, любезный мой читатель, ты, наверное, уже догадался, что в этот самый момент, в дверях приемной появились две прекрасные особы, одна из которых очень любила нашего героя, а другая не очень любила. Но обе они, услышав выходящих из кабинета людей, направились именно в приемную, чтобы встретить любимого папу и бестолкового сотрудника. А, придя в приемную, и поздоровавшись со всеми прочими сотрудниками, успели запечатлеть все странные действия папы и этой маленькой тети с бумагами.
Денис, собравшись уже идти в пятнадцатый кабинет, повернулся в сторону двери и понял, что разоблачен. Тетя Шура, много повидавшая на своем веку, не подала виду, а Марта подбежала к папе, и прошептала:
- И меня поцелуй также в щечку. Вот сюда.
Денис засуетился, поцеловал, конечно, подставленную щечку, сразу стал одевать Марту и, позвонив предварительно, повел ее к тете Вере, Лериной подруге, любезно согласившейся посидеть с девочкой.
День прошел как в угаре. К вечеру Денис не помнил, где он был и что он делал. Только в шесть часов позвонила Лера и сказала, что забрала Марту у Веры. По ее тону трудно было определить, какой реакции Леры ему ждать дома. Поэтому домой он не торопился. А, наверное, стоило бы. Но очень часто сослагательное наклонение не становится действительным.

Замок почему-то не открывался. Денис перепробовал уже все, что только мог, но войти в квартиру ему так и не удалось. Он сел у порога на ступеньку, тяжело дыша. Не ломать же дверь в полночь! Надо подождать хотя бы до утра. Да и устал он сегодня почему-то.
Ноги ныли, в любом положении они сначала как будто начинали отдыхать, а потом опять наваливалась неимоверная усталость. Денис прислонился к стене, повыше подтянул воротник пальто и задремал.
Среди ночи зазвонил его мобильный телефон. Он долго рылся в карманах, отыскивая дребезжащий механизм.
- Кого еще черт принес в такое время? – Денис наконец-то нажал кнопку приема звонка.- Кому не спится в ночь глухую? (это уже в трубку).
- Ты где шляешься? – услышал он голос Леры.
- Да иди ты!..
Денис отключился. Через минуту звонок повторился.
- Я тебя спрашиваю, где ты шляешься?
- Где, где?! Под дверью я шляюсь. Ты бы еще ломом дверь подперла! Стерва!
Почти сразу щелкнул замок, и дверь открылась. Лера стояла на пороге, грозная, хмурая, но прекрасная. Она постояла с минуту, смотря на Дениса, потом отступила на шаг в комнату. Видя, что Денис не шевелится, она вновь наступила на порог.
- Долго будешь кобениться? Иди уже!..
- Да пошла ты! – Денис поднялся, посмотрел на Леру. – Еще не вечер. За пивком сгоняю…
И начал спускаться вниз по ступенькам.
Лера сбежала вниз так стремительно, что Денис не успел даже пройти и четырех ступенек. Она схватила Дениса за руку и потащила его домой.
- Да пойдем уже, горе мое! Что ты не как человек. Сам же виноват и сам же кобенишься. А я тут жди тебя. Я ужин приготовила, хотела тебя помучить немного, и пустить. А тебя все нет и нет. Приперся в двенадцать часов. Я уж и задремала. А потом спохватилась, а тебя нет. А я ведь переживаю.
- Заметно, как ты переживала.
- Ты совсем что ли от вина мозги потерял?
- Какого вина? Ты че несешь?! От вина! Еще чего придумай!
- Ну, чего ты орешь! Ребенка разбудишь.
- Ты сама больше орешь.
- У тебя одни бабы на уме. Одной Алиски тебе мало, теперь еще на работе с тетей какой-то целуешься при всех.
- С какой тетей? Ты че совсем с дубу рухнула?
- Ни с какого дубу я не рухнула. А дочь твоя врать еще не научилась. Она все Вере рассказала, а та уж мне передала, как ты там тетю целовал и глазки ей строил.
- А вот откуда ветер дует. Верочка твоя постаралась, коза драная. Она тебя настрополила. Я ей точно ноги повыдергиваю, твоей Верочке.
- Она тут не при чем. А вот ты весь в дерьме.
Денис вдруг на минуту остановился.
- А про Алису откуда знаешь?
- Из дневника твоего.
- Что?! – Денис даже поперхнулся. – Не ожидал я от тебя такого. Не думал, что ты будешь рыться в моих личных вещах.
Если до этого момента супруги ругались вполголоса в прихожей, стараясь не разбудить Марту, то теперь Денис заговорил почти шепотом, голос его звучал очень тихо и почему-то очень низко, почти басом. Лера же наоборот от напряжения временами взвизгивала среди шепота и топтания в тесном пространстве прихожей, почти касаясь плечом мужа, бабника и вруна, тунеядца и абсолютно некчемушного, но такого родного человека. Лера боялась признаться себе, что два часа назад хотела выгнать Дениса, а теперь вынуждена упрашивать его остаться.
- Денис, утром мама придет, с Мартой будет сидеть. Ты дождись ее, ладно? А мне через два часа уже на работу собираться. В первую смену.
Ночная баталия была завершена. Не выиграл ее никто.

Понедельник – день тяжелый, говорит русская поговорка. И чаще всего так оно и есть. После выходных начинать работу всегда неохота, да если еще принять на грудь энное количество веселящей жидкости, тогда и совсем хорошо, но трудно. В понедельник трудно, после выходного.
Денис всегда старался доказать, что это не так. Причем доказывал не столько себе, сколько тем, кто брал его концерты. Первое время читал он концерты только по понедельникам. Так выходило. И в начале бурных девяностых даже отложил с первых концертов сто двадцать пять рублей на книжку, по двадцать пять рублей за концерт. Тогда это были деньги, не ахти какие большие, но все-таки… Сегодня об этом даже смешно говорить, но тогда это было хорошее подспорье. За двадцать прошедших лет деньги десятки раз поменялись, их стоимость неизбежно падала, копилась бумажная денежная масса, а жизнь с каждым годом становилась все труднее и невыносимее. Через десяток лет те отложенные сто двадцать пять рублей уже не представляли из себя ничего, и ту сберкнижку можно было хранить разве что как раритет.
Но тогда читая концерты и получая за них с класса двадцать пять рублей, Денис чувствовал, что его дело важное и нужное. Каждый понедельник он отправлялся по школам и предлагал учителям встречу их учеников с прекрасным, с замечательным русским словом, звучащим словом. Денис видел, как менялись лица этих учеников, как менялись лица учителей, как сходила с учительского лица маска ментора, оживали глаза, наполнялись смехом или слезами, или негодованием. И как не могли порой учителя сказать даже нескольких слов, потому что эмоции переполняли их души. И случалось это не потому, что так хорошо читал Денис (хотя и это немаловажно), а потому что нужно человеку такое душевное очищение, человек жаждет ощутить внутренний катарсис, внутреннее потрясение от услышанного. Особенно если это потрясение вызвано чувством прекрасного, если родилось оно от благородных эмоций при чтении хорошей литературы. Денис сам не раз ощущал подобное действие, когда оказывался в зрительном зале в роли слушателя.
Денис вспомнил недавний случай, совершенно неожиданную, но такую знаковую встречу на остановке. Он дожидался автобуса. Сзади и несколько сбоку к нему подошел мужчина средних лет, но как оказалось моложе Дениса. Подошел, извинился за беспокойство. И спросил, не читает ли Денис стихи и рассказы. На положительный ответ Дениса человек отреагировал скромно, но с чувством. Он сказал, что помнит, как Денис читал лет пятнадцать назад у них в строительном техникуме про Кюхлю. Спасибо, сказал этот мужчина, нам тогда очень понравилось, и до сих пор, сказал он, помню, как вы читали. Денис тогда был поражен таким неожиданным признанием его скромных заслуг. Он ехал в транспорте и все думал, что вот, казалось бы, простой человек рабочей профессии, не имеющий никакого отношения ни к театру, ни тем более к чтецкому жанру, оценил в свое время, и что более удивительно, запомнил свое впечатление и пронес его через пятнадцать лет жизни.
Как изменилась жизнь, продолжал свои размышления уже в сегодняшней суматохе Денис. Изменились, конечно, условия жизни, изменились требования к жанру, но самое главное, что было на сегодня важно для Дениса, изменился зритель, его восприятие услышанного. И он не виноват, этот новый молодой зритель. Надо ли искать виновных в том, что ритм жизни возрос в сотни раз. А если посмотреть на события XIX века, то в тысячи раз. Поток информации настолько велик, что человек уже не успевает услышать все, что предлагается его вниманию. Уже не говоря про другие виды и пути получения этой, такой важной информации. И сегодняшнему молодому поколению, наверное, не понятно, как можно жить без компьютера, как можно десятки раз перечитывать полюбившийся роман русского классика. Но все-таки он чистый и неиспорченный, этот новый молодой зритель, потому что он также живо, как и пятнадцать лет назад прежний зритель, воспринимает услышанное на концерте, при условии, конечно, хорошего чтения, а не халтурного словоблудия ради зарабатывания денег.
Да, жизнь изменилась. И силы уже не те. И возможности с каждым днем урезают и урезают. И желания бороться все меньше. И делать что-то новое уже нет никакого желания, потому что пропадает всякий смысл стучаться в закрытые двери человеческих душ. Жанр умирает? Так утверждают многие. И даже мэтры, положившие всю жизнь на работу в этом жанре. И скучно, и грустно, и некому руку подать. Или как сказал Пушкин в своем письме: «Грустно, тоска, тоска». То ли дело в шестидесятые годы, бурный расцвет литературного жанра, концерты на огромных площадках, в институтах и на стадионах, на учительских конференциях и в рабочих цехах. Сколько ярких имен, звучащих тогда и умолкнувших теперь, спустя пятьдесят лет. Теперь это уже никому не надо. Люди, которые никогда не слышали о чтецком жанре и не хотят слышать о нем. Им просто неинтересно. Сейчас другие ценности, другие измерения и показатели успешности.
А как все начиналось! Было горячее желание показать себя, научиться и потом научить другого. Куда все делось? А!..

И снова понедельник у Дениса начался с забега по школам. Так он для себя это называл. Как и много лет назад, как и в те дни, когда он только начинал шерстить школьных учителей, втюхивая им информацию о Кюхельбекере или предлагая рассказы Чехова, сегодня он так же отправился по школам. Автозавод – район большой, школ много. Кажется сорок три. Или около того. Но как всегда время у артиста было ограничено, поэтому после двух отказов вследствие непонимания или нежелания понимать, Денис нырнул в третью по ходу школу. И вот тут случилось то самое ожидаемое чудо. Концерт его хотели послушать, хотели даже заплатить, даже заинтересовались его жанром. И встретили радушно. И назначили точную дату и время. Но что-то тут было не так.
За все время разговора с завучем Денис ни разу не услышал вопроса о том, как называется программа, и Денису самому пришлось ее называть. После того как Дениса представили учителю русского языка и литературы, завуч благополучно скрылась, передав эстафету заинтересованному человеку.
И Денису пришлось начинать разговор сначала. Но и здесь найти согласия не удалось. Для Пушкина было еще рано, для Чехова тем более. Они изучали Чехова только в апреле месяце, и сейчас он им никак бы не подошел по программе.
- Правда, вот в восьмом классе, мы начинаем изучать Фета и Тютчева, -сказала учительница. – Вы могли бы что-нибудь нам подготовить по их стихам?
Денис был в некотором затруднении. Он никогда не работал под заказ. И сомневался, что из этого может что-то выйти. Он так и сказал учительнице. Но ее предложение было так сахарно преподнесено, так его уговаривали, что Денис дрогнул и дал слово подумать.
- Только мне нужно будет время. Сразу так быстро материал не найти. Его же надо осмыслить, почувствовать автора. Тем более не одного, а двух. Надо как-то войти в их состояние.
Денис понимал, что весь этот бред он несет только для них. Сам он никоим образом не мог принять такое предложение. Но что же делать? Откажешься один раз. Потом другой. А там и вообще концертов не останется. Но как быть с этим чертовым предложением?
Три дня его раздумий не дали ему ровным счетом ничего. Он так и не понял, что же он будет делать. Взял сборники Фета и Тютчева. Читал, искал подходящие стихи, что-то даже для себя подобрал. Но каково же было его удивление, когда ему позвонила через неделю учительница и сообщила, что они уже подобрали ему стихи, которые он должен будет прочитать. Дети тоже будут читать стихи, сообщили Денису радостно. Они уже готовятся.
Денис восторженно ужаснулся.

Телефон звонил беспрерывно, но Денис не отвечал. Он даже удалил из мобильника номер Алисы, и теперь при ее звонках имя ее уже не высвечивалось на табло, только номер. Но из его памяти стереть номер было намного сложнее. Поэтому при каждом звонке, видя этот номер, Денис лихорадочно вздрагивал, понимая, кто звонит и зачем. Любимый образ звал и манил, толкая вновь на преступную связь. И вновь, как при встрече с Алисой, Денис чувствовал горячее желание и в то же время боль утраты. Но ведь он решил, что так будет правильно, что так будет лучше. Почему же он должен поступить против своих убеждений? Да он все еще ее любит. Или думает, что любит. Но это пройдет. Эта любовь не имеет права на существование. Так быть не должно! И он сумеет побороть это чувство. Надо переждать. Надо дать ей понять, что все закончилось. Она поймет. Она умная. Под конец четвертого дня телефон замолчал. Алиса была настойчивая девушка, но и ее терпению пришел конец. Она замолчала.

Лера не звонила.

Неделю Денис перекантовался у друзей. А теперь вот уже неделю жил у родителей.
А в тот благодатный день он дождался тещу, которая приехала как всегда с опозданием, выслушал от нее очередную нотацию, как надо жить, как воспитывать ребенка и куда идти, когда тебя посылают. И он ее тоже послал. И даже по матушке. Ушел звонко, громко, со скандалом, как у нас в России принято. Правда, без мордобоя.
Вещи брать не стал. Ведь не планировал же надолго. А вышло как у парашютиста затяжной прыжок – летишь, летишь и в любой момент можешь пролететь критическую точку невозврата, когда спасительный купол уже будет простой тряпкой, а не мощным щитом.
И вот он вновь в своей комнате в родительском доме, опять ночами смотрит на стройку перед окном, но теперь другие мысли не дают Денису покоя. И мысли, надо сказать, совсем не творческие. Самое мерзкое в этом положении, думал Денис, его нежелание возвращаться. Очень тянуло к Мартышке. А ночами руки сами собой искали тело Леры. В горячке сна Денис переворачивался с боку на бок, и почему-то твердил: «Я ее оставил». А проснувшись, и поняв, что проснулся, гнал от себя ночной кошмар. Достоевщина со слезами ребенка, да и только! Сон прерывался, и с ним уходили впечатления ночи, все события небытия с криками, горящими глазами, невозможностью что-либо изменить, напрасными телодвижениями, со всеми высказанными и затаенными фразами.
День начинался с чистого листа и тем же чистым листом завершался. Снег, когда-то радовавший Дениса своей красотой и мягкостью покрова, теперь давил своей неиспорченностью. Вот и я, думал Денис, тот же самый чистый лист, на который даже муха брезгует садиться. Какие-то дела и заботы не складывались в событие, поэтому не могли быть зафиксированы.
Но однажды фраза осталась. Где-то в темном полуподвальном уголке памяти Денис зацепил ее и вытащил на свет божий. Очень скоро она оформилась, обросла словами и явилась Денису во всей своей красе и неприглядности. «Я ее оставил», - загудело где-то в левом виске. «Я ее оставил», - отдалось в затылке. «Я ее оставил!» - вся голова наполнилась словесным колокольным гулом. И гул перекатывался внутри полого шара, который когда-то был головой Дениса, отражаясь от всех поверхностей, ничем не поглощаемый и не вызывающий вибраций. Вибрировали только мысли, но так несущественно, так робко, что не вызывали даже ряби на поверхности эмоционального уровня.
Механическая жизнь, так это, кажется, было у Замятина, четко распланированная кем-то, порядок, возведенный в десяток степеней. Денис ощущал себя сейчас в таком замкнутом оцифрованном мире.
Вдруг…

- Денис, погоди! – это крик изнутри, вылившийся наружу, на улицу, из чьего-то нутра. Минуту Денис стоял оглушенный, как бы наткнувшись на стену и тут же потерявший видимые ориентиры. Он слышал голос Алисы, слышал стук ее каблучков по ледяному насту сзади, но не повернул головы, он замер, как перед прыжком с высоты. Чтобы что-то создать, надо что-то разрушить. Я ее не хочу видеть. Я не хочу ее слышать. Я не могу ее видеть. Я не должен этого делать. Надо уйти.
Женская рука легла на плечо, слегка потянув его и пытаясь повернуть. Он не реагировал. Тогда она ударила его колким кулачком в бок. Он ойкнул, но продолжал стоять все также спиной к Алисе. Он слышал аромат ее духов, тех самых, который она подобрала когда-то специально для него. Значит, она его искала. Значит, она планировала его встретить. Значит, он настолько предсказуемый!? Ничего это не значит. И ничего она не добьется.
Он повернулся к девушке.
- Я тебя не люблю.
Помолчал, следя за ее глазами, которые она хотела, но не могла спрятать. Глаза наполнились слезами и ненавистью. Но тут же секундный порыв прошел, и гнев сменился паническим страхом. Алиса вцепилась руками в воротник его пальто, высоко подняла подбородок, собираясь, видимо, бросить ему в лицо какое-то оскорбление, но прижалась лбом к его груди.
- Ты не отвечаешь на мои звонки, почему? – Голос ее был слабый и безвольный.
Он ждал. Он даже не поднял руки, чтобы обнять ее, защититься или просто отстранить ее.
Через паузу она вновь подняла лицо. Но теперь в ее глазах не было слез. Лицо ее, такое славное и почти детское в минуты страсти, теперь постарело. Лицо обветшало, покрылось коростой.
Странно, подумал Денис, о чем я думаю в такой момент? А в какой момент? Все происходит чисто механически. Пора домой. Холодно.
- Мне от тебя холодно! От тебя! – прокричала Алиса, угадав мысли Дениса. – Слышишь, ты, самовлюбленный болван!
- Да, ты права, надо теплее одеваться. Не гуляй долго, простынешь.
- Издеваешься?
- Ты все сможешь понять, если захочешь.
Он пошел прочь, но остановился, повернулся:
- У меня твой альбом Дали. Зайди на кафедру завтра, я принесу, заберешь.

- Денис, так ты поедешь в командировку?
Мать как обычно говорила напевно, не торопясь. Жизнь ее текла размеренно. Иногда на лицо ее опускалась занавеска грусти, но это было легкое мимолетное чувство, после которого она вновь тихо по-деревенски улыбалась. Вся фигура ее была под стать выражению лица. Мягкая, теплая, радушная и, как многим казалось, беззаботная. Грубый с другими, отец никогда не повышал на нее голос. Сколько раз Денис спрашивал отца о причине такого непонятного ему обращения с матерью. Отец лишь ехидничал, а порой и отделывался подзатыльниками в адрес просящего.
Денис уже собрался ложиться, когда мать с вопросом показалась в дверях его комнаты.
- Когда поедешь-то?
- А что такое? Почему ты спрашиваешь? – Денис насторожился.
- Да я тут в газете прочитала, что там в Питере метель на всю неделю по прогнозам.
- Не волнуйся, я оденусь тепло, и никакой мороз мне будет не страшен.
Мать постояла, посмотрела еще на сына.
- Ты один едешь?
- Конечно, один, с кем же?
- Ну, один, так один. Спи давай. Завтра опять на работу. Да, так я не поняла, ты когда едешь-то?
- Точно пока не знаю. Скоро.
- А то будешь Новый год в гостях встречать.
Ночной мрак покрыл улицы, строительную площадку, предметы в комнате и даже душу Дениса.
- Может уехать, правда?
Денис полежал в темноте, встал, закурил.
Отец что-то еще бубнил в соседней комнате, потом прошел в туалет, шаркая по привычке ногами, а, возвращаясь, заглянул к Денису.
- У тебя есть сигареты?
Денис протянул ему пачку. Отец пока прикуривал, присел на табурет около окна, да так и остался сидеть, поглядывая то на Дениса, то на пейзаж за окном, где в ночном строительном хаосе сквозь метель и свет фонарей пробивались какие-то всполохи железных балок и бетонных стен. Снег то бросался на окна, то завывал в трубах вентиляции, то летел медленно, подчиняясь только закону всемирного тяготения.
- К дочери заходил? – спросил отец, не поворачивая головы.
Денис долго не отвечал. Думал. Отец не прерывал его раздумий. Ждал. Наконец, Денис, повернувшись к отцу, помолчал еще и пожал плечами.
- Нет.
- Дурак ты, хоть и сын мне.
- Какое тебе дело до меня, до моих дел? Это моя семья. Я как-нибудь разберусь.
- Видел я твою на улице. Ждет она тебя. Ко мне не подошла, хоть и видела. Что делать думаешь?
- Ничего.
- Дурак.
Отец поднялся, покачал головой, махнул рукой и вышел.
Может, и правда, уехать, подумал Денис. Махнуть куда-нибудь в Питер. Город посмотреть. Красиво опять же! Так, все. Спать.

Как он провел Новый год? Да, можно сказать, никак. Дома, в кругу семьи. Громко, пышно, с тостами, с поздравлениями, слезами матери, пьяным треском отца, гулом разошедшихся гостей-родственников, с больной головой и пустым послепраздничным днем. Так, в принципе, как он и предполагал. Что запланировал, то и получил, желаемое, сказала бы его сослуживица Галка. Ох уж, эта Галка!
Пока были отсыпные-выходные, Денис пару раз пытался позвонить Лере, но ответа так и не получил. Мобильный ее не отвечал, а на домашний Денис звонить не решился. Новогодняя ночь выдалась на удивление вьюжная и холодная. Поэтому Денис не выходил из дома до 3 января.
А когда вышел, крепко промерз, зашел в кафе, да так и остался в нем до вечера. Народу за весь день было мало. Официанты скучали, смотрели на него косо, но не возмущались. Им было все равно. Денису в принципе тоже. Никуда идти не хотелось.
И начались для Дениса малоинтересные дни, которые не отличались друг от друга, а плавно перетекали один в другой. Потом к этому плавному течению прибавилась работа, но и она не внесла особого оживления в душевную жизнь нашего героя. Душа уснула, как казалось Денису, навсегда. Лишь изредка из внешнего мира прорывались смски Алисы, на которые Денис никак не реагировал. Содержание их было предсказуемым и вполне ожидаемым. Ругань, просьба о встрече, угроза, а то просто слово «Привет».
Теперь даже образ маленькой дочери как-то сам собой начал стираться из памяти. Уже не так тянуло Дениса к малышке Мартышке.
Сразу после зимних каникул Денису позвонили из школы по поводу концерта по Тютчеву и Фету. Назначили дату. Денис как-то даже напрягся, вновь взялся за тексты поэтов. Но, вспомнив, что за него уже выбрали нужное, отправился в школу, где и получил два листка с распечатанными стихотворениями. Теперь их надо было только выучить. Но вот как это сделать? Стихи никак не ложились на его слух, содержание их казалось Денису смутным и непонятным. При каждом прочтении Денис либо забывал какую-то строчку, либо какое-нибудь слово было настолько заковыристым, что выпадало из памяти.
Настал день концерта.

Денис шел по вьюжному февральскому городу. Солнце пропало с горизонта три дня назад, но даже бледные световые сполохи, которые народ зовет белым зимним днем, к четырем часам этого самого зимнего дня перестают существовать как день. Резко, почти без переходов, наступает зимняя ночь.
Еще не успели зажечь уличные огни, а Денису уже захотелось тут же вытянуть ноги к камину. Но камина у него не было, да если бы он и был, то Денис сейчас оказался настолько далеко от любого мало-мальски напоминающего дом строения.
Не нужен был сейчас ему ни дом, ни люди в нем. После дневного провала хотелось оказаться на диком заброшенном острове, далеко от людей, от недоуменных взглядов, плохо скрываемого раздражения и разочарования, от жалости и снисходительных ухмылок.
Все творческие мысли куда-то улетучились, их просто сдуло зимним февральским ветром в приоткрытую форточку класса. Вместе с тяжелым воздухом вылетели из класса имена Фета и Тютчева, чуть задержавшись в головах учеников. Вылетели мелкие неприятности учителя, сумевшего организовать такой прекрасный поэтический праздник для детишек. Вылетело и доброе имя артиста, любезно согласившегося украсить праздник своим присутствием и профессиональным чтением стихов вышеозначенных поэтов. Деньги он, конечно, получил, но имя вылетело. Да и кому надо запоминать имя какого-то неудачника, который даже стихотворение не может выучить. Дети и то выучили, выступили, что называется, на ура, не подвели. Вот это класс!
Ничего этого Денис, конечно же, не слышал, да и не мог слышать. Такие слова не произносятся вслух, они, правда, появляются в головах учителей, но недооформленные. Это даже не слова, а какие-то обрывки мыслей, которые не успевают надолго задержаться, потому что некогда, потому что надо проводить в кабинет директора проверяющего из района, проводить детей в столовую, успеть забежать к Калерии Федоровне, поделиться впечатлением о проведенном мероприятии, курнуть, наконец-то, а то руки до сих пор трясутся.
А что же Денис? А он шел по вечернему вьюжному февральскому городу, и было ему Очень Осточертело Отвратительно. И это ООО, которое он неизвестно как придумал, застряло в его голове и никак оттуда не хотело уходить. С каждым шагом это ООО ритмично повторялось, скандированно, четко вылетало из-под мягкого резинового каблука ботинка. Шерстяная вязаная шапочка съехала на сторону. Денис ее поправлял, она опять съезжала. Наконец, он остановился, двумя руками взялся за толстую материю, натянул ее на уши, поднял воротник и посмотрел вокруг.
Как же это могло случиться, что ноги сами привели его опять к дому Алисы? Ведь он хотел уйти от нее, бросить ее, зачеркнуть ее присутствие в дневнике своей жизни. И вот опять ноги его подвели, подвели к ее дому. Какой же коварный этот русский язык! Как же можно одним словом обозначить два противоположных смысла? Зачем? Зачем он вновь оказался здесь? Если его ведет по жизни какая-то сила, то неужели нельзя хотя бы подсказать, куда она его ведет, и что он должен делать. Вот, например, сейчас. Что делать? Идиот! Ты еще задай второй вопрос – Кто виноват? Вот будет смешно.
Он хотел бросить Алису, хотел уехать куда-то. Сейчас самое время. Так. Мобильник к черту! Все равно теперь ему никто не позвонит, никто не поинтересуется, что у него новенького? Когда он сможет почитать им про Кюхлю? Почему эти рассказы Чехова он выбрал для своей программы, а не другие? Чем ему нравится «Доктор Живаго», и почему он называет этот роман романом совпадений? Никто об этом уже не спросит. Никому это уже не интересно. Поэтому никакие мобильники ему теперь больше не пригодятся. Нет, выбрасывать он его не будет. Он его загонит какому-нибудь бомжу на вокзале. С паршивой овцы хоть шерсти клок. А вот карту можно выкинуть.
Денис уже размахнулся, чтобы забросить телефон в глубокий сугроб, но взгляд его неожиданно попал на окна Алисы, в которых горел свет. Через некоторое время на кухне свет погас, осталось освещенным только окно в большой комнате.
Что она там делает? Одна ли она? А если не одна, то с кем? Звук телевизора приглушен, чуть слышна какая-то несвязная речь диктора, вещающего о происшествиях в городе. Она, конечно, сидит на диване с учебником. Или нет, она пытается слушать, но не может ничего разобрать, потому что ей не дает сосед слева. Он постоянно чем-то стучит за стеной, она отвлекается и не может сосредоточиться. Да еще мысли о нем не дают ей покоя. Ну, конечно. Ведь она же думает о нем. Не могла же она его так быстро забыть. Ведь она же ему писала. А он не отвечал. Ну, и правильно. Сама виновата. Вот сейчас она выглянет в окно, увидит его, помашет ему рукой, позовет к себе, откроет ему дверь и кинется на шею. А он…
Свет в окне большой комнаты погас. Теперь в ее доме стало темно. И она легла спать? Нет, еще только четыре часа. Значит, она сейчас выйдет. Выйдет к нему.
Не вышла.
Он простоял еще минут двадцать, пока ноги не стали замерзать. И все-таки выкинул телефон.

 

- Наконец- то! Наконец-то я тебя нашла.
- Зачем?
Денис смотрел на Алису, узнавая и не узнавая ее. Несмотря на мороз, она была в легкой осенней куртке, без шапки, и, что самое странное, без косметики. Казалось, она только что выскочила из подъезда на минуту, чтобы выкинуть мусор и случайно задержалась на морозе.
- Ты не предложишь мне сесть?
- Зачем?
- Что ты заладил, зачем-зачем? Я пришла к тебе.
- Садись.
Что-то во взгляде Алисы было выжидающее, настороженное. Она уселась на стул за столик Дениса напротив него и не сводила с него глаз.
Пауза затягивалась.
- Ну, говори уже, зачем пришла? Я тебе уже все сказал.
Подошла официантка. Алиса заказала кофе и коньяк.
- Не рано тебе пить коньяк, детка? – поинтересовалась официантка.
- Нет, - сказал Денис, - коньяк для меня. Она оплачивает.
Денис сидел молча, смотрел на Алису и курил. Она нервно теребила длинные рукава куртки, поминутно поправляла непослушную спадающую на глаза прядку волос и тоже молчала. Наконец, после того как на столе задымилась кофейная чашка, и коньячные пары ударили в нос Денису, Алиса встрепенулась. Она прочистила горло, как бы собираясь говорить речь или читать литературный концерт, потом тихо попросила:
- Налей мне немного коньяку в кофе.
- Сигарету?
Алиса отрицательно мотнула головой, молча откинулась на спинку стула, все так же не мигая глядя на Дениса. Но через минуту, видимо на что-то решившись, она опять приблизилась к нему и даже положила руку на его ладонь.
- Знаешь, у меня как в плохом кино: две новости.
- Плохая и очень плохая?
- Угадал.
- Значит, не зря я тебя чему-то учил.
- Не зря.
- Я слушаю. – Теперь Денис откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
Закрылся, подумала Алиса, значит, все-таки чего-то боится. И тут же выпалила:
- Я беременна.
Денис прикурил новую сигарету.
- А вторая новость?
Алиса даже привстала с места с широко открытыми глазами.
- Ты меня слышишь вообще, чудовище?
- Не волнуйся так, это поправимо.
- Что поправимо? Что поправимо? – повторила Алиса, потом вдруг упала на стул, опять подскочила и перегнувшись через столик, вцепилась Денису в воротник пиджака.
- Это ты меня сейчас на хрен послал так фигурально? Да?
Денис схватил руки Алисы, отцепил ее от себя и с силой усадил ее на место.
- Тебе нельзя волноваться, если ты беременна. - Он позвал официантку. – Принесите еще коньяку, девушке совсем плохо.
- Как завтра в универе все удивятся, когда об этом узнают! И как они еще больше удивятся, когда узнают, что…
Алиса не договорила. Лицо ее побледнело, глаза закатились, голова свесилась на грудь.
- Дайте аптечку, нашатырь. Девушке плохо.
Денис подхватил Алису, перенес ее на стоящий неподалеку диван, приводя ее в чувство. Наконец, щеки Алисы порозовели, она открыла глаза, улыбнулась.
- Испугался?.. А я думала, ты совсем как тот бесчувственный истукан. А ты еще ничего… Молодец!..
- Алиса, что ты городишь?!
- Да, так я тебе не досказала вторую новость. Твоя жена попала в аварию и лежит в больнице без сознания. Это я из новостей по телевидению услышала. Она у тебя, кажется, троллейбус водит. А вчера она приходила ко мне, просила тебя ей вернуть, представляешь?
Принесли коньяк. Алиса обхватила бокал двумя руками, замерла на секунду, а потом залпом выпила все содержимое бокала. Тут же поднялась и направилась к выходу. В дверях повернулась, обвела зал со столиками потерянным взглядом, наконец, сказала:
- Поцелуй меня на прощанье.
Денис подошел к Алисе, чуть наклонился к ней, но поцеловать так и не успел. Алиса положила свою маленькую ладонь ему на губы.
- Знаешь, из двух новостей одна ложная. А какая – выбирай сам!
И скрылась за тяжелой дверью.
Денис лихорадочно допил кофе, направился, было, к выходу, но передумал, опустился на диван и закурил очередную, может быть, шестую за вечер сигарету. Сигарета дрожала в руке предательски. Денис оглянулся на противоположную сторону зала, где сидели несколько пар. Никто, казалось, не обращал на него внимания. Каждый был занят своим делом.
Пока Денис дрожал и озирался, сигарета успела догореть и погаснуть. А с ней погас и вечер для нашего героя.

Теперь жизнь Дениса кардинально изменилась.
Два с половиной месяца с того злополучного дня, когда Денис узнал об аварии, он провел как в угаре, ничего не замечая. Все было вроде бы таким же. Работа, родители, малышка Мартышка, сплошная беготня, зимняя стужа и грязные в оттепель лужи. Прибавилось новое место постоянного пребывания. У постели Леры.
Дежурил Денис попеременно с тещей, урывая любую свободную минуту для того, чтобы быть рядом, оказаться рядом, когда Лера, его Лера, наконец-то придет в себя. Когда это случится, когда она придет в себя, никто не мог сказать, даже предположить. Все время после аварии Лера находилась в бессознательном состоянии в отдельной палате районной больницы.
Марта долго не могла привыкнуть к тому, что мамы нет дома. Она спрашивала, но никто ей не отвечал. А как и что можно сказать ребенку? Мама уехала, вернется нескоро. Где пропадали по вечерам папа и бабушка, почему они приходят каждый день такие грустные и уставшие? Эти невысказанные вопросы, эти неоформленные мысли читались в каждом взгляде маленького любящего существа.
Только через месяц после случившегося Денис решился привести Марту в больницу. Это было в начале марта перед самым праздником. Она, конечно, еще мала для понимания такого праздника как 8 марта. Но чтобы как-то порадовать дочь, он все-таки взял на работе пять дней за свой счет, и посвятил все это время общению с ребенком.
А 7 марта с утра пораньше они встали, позавтракали, проведали бабушку, погуляли немного в парке, а потом пришли к какому-то зданию, про которое папа сказал, что это больница. Марта знала, что такое больница, она была уже в больнице с мамой. Но это не такая больница была как прошлый раз. Другая.
- Действительно, другая, - сказал папа.
- А зачем мы сюда пришли? Ты что, заболел? – спросила Марта.
- Нет, не заболел, - ответил папа серьезно. И вдруг сказал:
- Сейчас мы с тобой пойдем и посмотрим на маму.
- На маму? Она что, здесь?
- Да, здесь.
- Ой, здорово! Пойдем скорее, папа! Мама! Мама!
- Подожди, Марта, подожди. Наша мама заболела.
- Заболела?
- Да, малыш, наша мама заболела. Она крепко спит, поэтому ты ее не буди. Не шуми там, хорошо?
- Хорошо, - сказала Марта почти шепотом. - А когда она проснется. Утром?
- Не знаю, маленькая. Ну, что, пойдем?
- Пойдем.
Они вдвоем вошли в палату, постояли около постели мамы, погладили маму по ручке, посидели около нее на стуле и даже немного вздремнули. А потом пошли домой. Так мама и не проснулась в этот день.
А потом были еще такие же долгие и неправильные дни, когда мама не просыпалась. Денис с дочерью приходили в больницу регулярно. Теперь Марта уже обосновалась здесь, знала почти всех нянечек, медсестер и даже некоторых врачей. Но лучше всего она знала тетю Свету, которая лечила маму. Но она тоже не могла ее разбудить. Приходилось ждать. И приходить в больницу опять и опять.
А потом стало тепло, и папа сказал, что наступил апрель. В палату к маме уже заглядывало теплое солнышко, оно светило на маму, и она становилась такая красивая, что даже папа начинал улыбаться и переставал хмуриться.
И вот однажды они с папой пришли также как всегда к маме. Папа долго сидел около мамы, смотрел на нее не отрываясь, как будто хотел взглядом ее поднять. Но у него опять ничего не получилось. Тогда он сильно вздохнул и отошел к окну. А Марта подошла к маме, взяла ее за руку, за большой палец, крепко так сжала, но мама не проснулась. Папа стоял у окна и что-то шептал, наверное, звал весну. Он был такой солнечный у окна, что Марта захотела подойти к нему и поцеловать. Но не могла же она отойти от мамы, пока они здесь в палате. Тогда она позвала его. Папа повернулся, долго глядел на Марту, как будто не понимая, что она просит, потом все-таки подошел и нагнулся к ней. И уже когда Марта потянулась к нему, он почему-то остановился и из глаз у него полились слезы. Он так! смотрел на маму.

Денис не понимал, чего хочет его маленькая кроха, держащаяся за палец матери. Она звала его к себе, сказала, что хочет поцеловать его. Лера лежала все также неподвижно. Дыхание было еле заметным. Лицо ее оставалось бесстрастным, почти как каменная маска. Но, несмотря на эту неживую каменность, лицо жены продолжало жить. Уже несколько дней, несколько недель, которые они с дочерью провели у постели Леры, лицо ее, казалось, не менялось. Оно дышало, оно не умирало. Оно жило, и с этим жила надежда, что еще не все потеряно. Ведь все может быть в этой жизни. И чудеса иногда случаются. И кома иногда проходит, и человек опять начинает жить нормальной полноценной жизнью. Надо только немного подождать. Ведь не может быть такого, чтобы она умерла? Ведь вон у нее какая прекрасная маленькая дочурка, она так любит свою маму, и она очень ждет, что мама проснется и пойдет с ними домой. И сейчас дочурка что-то просит. Просит подойти к ней и к маме, потому что она хочет поцеловать его. Надо же. Дочурка хочет поцеловать его. А Лера все лежит и не шевелится. И даже почти не дышит.
Денис подошел к кровати Леры, нагнулся к щеке своей маленькой Марты и тут…
Тут Лера наконец-то открыла глаза. Открыла глаза и улыбнулась. Слабо так, чуть приподняв уголки губ. А как же иначе? Они же рядом. И она улыбнулась. Потом она, конечно, опять закрыла глаза, но тут же так громко задышала, что пришлось позвать врача. И тут уж их оттеснили в сторону, потому что врачи и медсестры стали делать свое дело.

А они пошли из больницы домой, потому что мама проснулась, и надо было приготовить ей что-нибудь поесть. Например, куриный бульон, сказал папа.
И тут, наконец-то, папа заметил, что наступила весна! Самая настоящая! И ему даже захотелось опять читать какие-нибудь стихи.

Украдкой время с тонким мастерством
Волшебный праздник создает для глаз…

Поделившись с друзьями, вы помогаете нашему движению
Прочитано 106 раз

Люди в этой беседе

Комментарии (2)

  1. Евгений Шестов

Спасибо, рад, что я с вами. Про объем буду знать.

  Вложения

Евгений, приветствую на сайте! Только есть просьба - пожалуйста, не ставьте повести целиком. 10-12 тыс знаков - максимум. Можно выбрать наиболее...

Евгений, приветствую на сайте! Только есть просьба - пожалуйста, не ставьте повести целиком. 10-12 тыс знаков - максимум. Можно выбрать наиболее значащий отрывок из повести, + написать короткий синопсис. Удачи!

Подробнее
  Вложения
Здесь ещё нет оставленных комментариев.

Оставьте Ваш комментарий

Добавление комментария от гостя. Зарегистрируйтесь или войдите в свой аккаунт.
Вложения (0 / 2)
Поделитесь своим местоположением